Читать книгу "Любовь"

Глава 4

Синьора Эрмелина напомнила о своем существовании:

– Не будете возражать, если мы сперва примерим платье?

– Нисколько, – вымолвил Дориго пересохшими губами. Он-то знал, что Эрмелина, дабы прикрыть свою сводническую деятельность красивыми оборочками, твердила всем, что держит модный бутик. И действительно, в спальной комнате целую стену занимал встроенный шкаф, битком набитый всевозможными платьишками.

Вдобавок ко всему это небольшое развлечение несколько смягчало лицемерие встречи. Существовал закон приличия, и, согласно ему, каждый раз перед отходом к утехам плоти следовало четверть часа поболтать о том о сем в тоне наигранной веселости. После чего, когда все доступные темы были исчерпаны, всегда наступало неловкое молчание; а потом синьора Эрмелина выдавала:

– Ну, ребятушки, думаете, я слепая? Разве же вы не хотите уединиться?

И тогда девушка порой сама проявляла инициативу – брала Дориго за руку, тянула за собой; имитация влечения, никогда не проходившая для него втуне.

Синьора Эрмелина достала «на примерку» шерстяное платье плотной вязки, цвета разбавленного кофе.

– Хорошо держит тепло, – не преминула заметить она.

Без малейшей тени смущения Лаида стянула с себя серый свитер и расстегнула пуговицу на плиссированной юбке в шотландскую клетку, позволив ей упасть прямо к ногам. Подо всем этим добром на ней была черная комбинация. Антонио глянул на ее ноги. Они были стройными, сильными, упругими. Икры развиты, но в них все еще просматривалось что-то юнцовое: никаких твердых бугров мышц, имеющихся почти у всех профессионально занимающихся танцами девушек. Поразила его и убористая округлость рук девушки, встречаемая ныне столь редко, лучащаяся некой подлинно народной энергией, и вместе с тем – непорочностью. В миг, когда, надевая платье, девушка подняла руки, Дориго увидел, что подмышки у нее небритые – странновато для балерины!

– Сидит аккурат по фигуре, – сказала синьора Эрмелина. Лаида молча подошла к висящему на стене зеркалу и стала приводить в порядок длинные волосы – прическу слегка «расстроил» ворот платья.

Подняв руки и стоя к нему спиной, она повернула голову и взглянула на Антонио с едва заметной коварной улыбочкой. Возможно, она отдавала себе отчет, что в этой позе она смотрится крайне выигрышно? Интересно, она это выявила сама, опираясь на безошибочную женскую интуицию, просто-напросто глядясь в зеркало, или же на это ей указал кто-то сторонний? Повернувшись, но в то же время держась лицом к нему, вполоборота, со своей искренне дерзкой самоуверенностью, она спрашивала его, не прибегая к словам: «Ты смотришь на меня? Я отличаюсь от других, тебе не кажется? Я тебе нравлюсь?» – но не беспричинно, не похотливо. Маленькие девочки так смотрят на своих матерей, отцов или братьев, когда их одевают для первого причастия.

Но именно в этот миг в глубинах души Антонио что-то сместилось; прозвучал там какой-то таинственный отголосок – так в обширном и безлюдном поле разносится чей-то далекий, далекий голос, зовущий невесть кого. Сам-то он, конечно, никак не мог понять, что совершается в этот миг; не мог даже предположить, сколь важен миг сей для всей его жизни. И вдруг, будто в одном из тех озарений, что срывают вуаль с тусклых отпечатков минувших дней, Дориго вспомнил, что однажды уже видел эту девушку.

Стояла на Корсо Гарибальди, в Милане, группа старых-престарых домов, опертых один на другой. Этот массив построек был причудливо «перемешан» между собой – не всегда понятно, где заканчивается одна стена и начинается другая, чей вот этот балкон, чья эта башенка-пристройка со слуховым оконцем, куда ведет конкретно вот эта протянутая по воздуху бельевая веревка… В этом квартале дух старого города – босяцкого, а не «синьорского», – проступал особенно неприкрыто и явственно, ибо в других районах против старого Милана велась война. Один старый домовой массив за другим сносили; оставались лишь величественные особняки – мало чем, по сути, отличающиеся от «пышных чертогов» в других городах мира. Все они принадлежали одному безымянно-безликому архитектурному стилю, где во главе угла стояли спесь и гордыня рода человеческого. Но ведь не в них, а как раз-таки в жилищах бедняков находит выражение подлинная душа того или иного народа. Богачи, с их цыганским нутром, неспособны выразить какую бы то ни было тонкость. Бросая на город, будто бомбы, один миллиард за другим, они сравнивают с землей убогие лачуги, стоявшие на своих местах целые тысячелетия, с одной только целью – поживиться, урвать еще немного выгоды.

Но на Корсо Гарибальди, бросая вызов облагороженному окружению, до сих пор держал оборону целый остров старинных построек, пускай и обструганный по краю кирками и отбойными молотками. Между домами № 72 и № 74 проход, увенчанный аркой, вел в короткий узкий переулок. На каменной табличке над ним красовалось название: «Виколо дель Фоссетто[2]2
  Fossetto (итал.) – сточная канава, ливневой желоб.


[Закрыть]».

Вход на эту крошечную улочку до того узок, что большинство прохожих даже не обращают на него внимания. Но стоит пройти десятка три шагов – и переулочек этот раздается вширь, превращаясь в подобие небольшой площади, окруженной ветхими зданиями. Это напрочь забытый уголок Милана – лабиринт палисадников, двориков, извилистых лестниц и подземных галерей, где все еще кипит жизнь. Никто не знает, почему его называют «Сторта» – «кривая».

Кто здесь живет? Что творится здесь темными ночами? Это гетто бедняков? Логово преступного мира и порока? Узкие улочки, прорезающие такое скопление домов, редко имеют названия. Ночью свет исходит только от странных маленьких желтоватых лампочек, тускло мерцающих в подъездах. Слышны звуки радио, крики, отголоски ссор, собачий лай, а затем – резко, как по сигналу – полная тишина.

Примерно в сентябре или октябре, несколько месяцев назад, когда вечер окутал город и фонари озаряли улицы потусторонними светилами, Антонио пешим ходом возвращался с работы домой по той самой Корсо Гарибальди, через Кастелло.

Пересекая площадь Фоппа, расположенную недалеко от центра, улица постепенно преображалась, обретая истинно миланский облик. Старинные здания тут тянулись вдоль улицы, а темные подворотни вели во дворы, полные загадок и мрачных тайн. Однако тротуары были полны людей, и ритм передвигающимся толпам задавало не то уныние и отчаяние, каковое можно наблюдать в иных районах Неаполя, – нет, это столпотворение излучало жизнь и веселье; этакое истинно народное гулянье, нигде – ни намека на нищету, лихорадочную суету и страх куда-либо опоздать. Сами лица людей уже казались менее напряженными, менее тревожными и более яркими, чем в других частях города, даже в самых богатых и современных районах.

Внезапно Антонио увидал впереди себя девушку. На ней были пепельно-лиловое платье из ткани в рубчик, короткий жакет-болеро из той же материи и широкая, по самой свежей моде, юбка. В правой руке она держала объемную кожаную сумку. Девушка шла уверенной, даже повелительной походкой, не покачивая бедрами. Она держала спину прямо и гордо, твердо ступая по тротуару высокими каблуками-шпильками. Ее молодые ноги слегка подрагивали с внутренней стороны, от икр – к щиколотке, и дальше эта телесная рябь уходила куда-то выше, под юбку.

Как и все женщины, девушка время от времени смотрелась в витрины магазинов, хотя отражение было нечетким из-за внутренней подсветки. Она делала это быстро, словно случайно, повинуясь привычке, ставшей инстинктом. Следя за ней украдкой, Антонио пытался понять, что за человек перед ним.

То и дело обрисовывалась ее щека – четкой, уверенно выведенной линией. Прямой нос выдавался вперед, наделяя лицо любопытствующим выражением, прямо-таки как у Пиноккио. Длинные и очень темные волосы были зачесаны назад и собраны в тугой шиньон. Дориго не видел ее рта, но вполне мог представить себе его, учитывая заостренную линию ее подбородка. Он был бы маленьким, твердым и эгоистичным.

Явно – девица из народа, полная народной же физической энергии; тип неброский, из тех, что замечаешь постепенно, открывая поэтапно врожденную элегантность. На вид ей было что-то около восемнадцати.

Помимо мимолетных взглядов на себя в витринах магазинов, она шла с прямой головой, будто смотрела прямо вперед, даже не видя людей, идущих ей навстречу. Антонио замедлил шаг, чтобы иметь возможность продолжать следовать за ней. С самой студенческой поры он не увивался за женщинами на улице и не пытался их остановить, и даже тогда он делал это редко, вероятно, всего четыре или пять раз: не из отвращения, а из-за своей непобедимой застенчивости, ибо он был убежден, что не может быть привлекательным ни для одной. Более того, его немногочисленный опыт такого рода в юности был неудачным. С друзьями Антонио был остроумен и непринужден, но как только он пытался познакомиться с женщиной, его комплекс неполноценности превращал его в явного идиота; он не мог подобрать слова, чтобы что-то сказать, заикался, его голос, в его смущении, звучал фальшиво, жестко, дико. И он прекрасно это замечал – по первому же сошедшему с языка слову, – но ничего поделать с собой не мог.

И теперь Дориго уже не рассматривал всерьез возможность знакомства. Очевидно, девушка принадлежала к совершенно иному миру. Этот факт усилил его интерес к ней, но в то же время обострил чувство непреодолимости барьера. Что он мог ей сказать? Что мог предложить? Как он мог заручиться ее симпатией? Он чувствовал к ней огромное влечение, в этом не было сомнений, и ему было интересно, кем она работает – продавщицей, или моделью, или манекенщицей, или шлюхой. Конечно, существовала и разница в возрасте – и ее он мало-помалу осознавал, куда острее и болезненнее, чем прежде.

Нет, тут решительно ничего не попишешь. Еще пара секунд – и на его глазах это юное чудо исчезнет в каком-нибудь подъезде, в магазинчике или трамвае. И больше он ее никогда не увидит.

И в самом деле, девушка проскользнула в переулок между домами № 72 и № 74. Однако, перед тем как сделать это, она неожиданно обернулась и посмотрела назад. Хотя в тот момент было очень темно, Антонио смог разглядеть ее лицо. Бледная и щуплая, с детским выражением в круглых, удивленных глазах, она показалась ему до ужаса красивой, чуть похожей на знатную испанку.

На мгновение их взгляды встретились. На долю секунды их бытие соприкоснулось – о, как же Дориго хотел поговорить с ней, хотя бы улыбнуться ей! Но смелости ему не хватило. Когда она взглянула на него, на ее лице отразилось полное безразличие. Затем она бесстрашно двинулась дальше по темному пассажу.

Может, последовать за ней? Антонио остановился у входа в переулок, наблюдая, как ее силуэт быстро удаляется от него на фоне света, – проход открывался в какой-то внутренний двор, похоже, довольно-таки основательно освещенный.

Только после того, как молодая незнакомка исчезла в темноте, Антонио осмелился пойти следом. Он добрел до конца улочки и очутился на маленькой площади. Во все стороны от нее расходились улочки и дорожки между рядов старых, ветхих жилищ. Мимо прошествовал рассыльный с подносом, полным пирожных. Пожилая женщина, высунувшаяся из окна на верхнем этаже, чтобы закрыть ставни, с любопытством наблюдала за Антонио. Трое детей, пинавших мяч при свете уличного фонаря, разом обернулись, чтобы посмотреть на него. Из джунглей домов вокруг, с параллельных друг другу лоджий, доносились голоса, шорохи, какие-то неопределимые звуки. Вот, кажется, молоток стучит по куску металла. Аппетитно пахнуло чесночным супом.

Антонио Дориго будто открыл маленькую новую страну, незаметно бытовавшую за рядами постылых домов – неизвестный кусочек Милана, прежде невиданный. Тут, если не обращать внимания на электрический свет и припаркованную у одного из подъездов «Веспу», все, должно быть, сохранилось в том же виде, в каком пребывало одну-другую сотню лет назад.

Антонио хотелось бы пройтись по этим маленьким улочкам. Интересно, далеко ли простирается эта тайная цитадель? Может, тут есть и другие площади? Можно ли пройти район насквозь – и попасть на Виа Статуто или Виа Палермо? Возможно, он даже снова столкнется с той девушкой…

Но, как обычно, он струсил. Он чувствовал себя чужаком. В конце концов, это были чужие дома. Даже узкая маленькая площадь могла оказаться чьей-нибудь частной собственностью. Если бы кто-нибудь спросил его, что он здесь делает, что бы он мог ответить?

И Дориго ушел, смирившись. Он закурил сигарету. Оставалось только гадать, куда подевалась маленькая испанка. Может быть, она жила где-то здесь. Может быть, она пошла на встречу с подругой. Или на свидание. В любом случае их пути разошлись навек.

И все же в одном из тех душевных порывов, кажущихся такими бессмысленными в моменте, но остающихся где-то на задворках памяти, чтобы пробудиться снова по прошествии месяцев или лет, Антонио ощутил убежденность: эта встреча имеет для него какое-то значение – как будто мимолетное пересечение их взглядов установило между ними неразрывную связь. Они оба сами еще не знают, что к чему, но эта связь как-то сыграет роль в дальнейшем. В прошлом Антонио не раз убеждался, пускай и на правах стороннего наблюдателя, в том, что сила любви невероятна. С терпением и мудростью, преодолевая захватывающие дух цепочки мнимых случайностей, бредя от одного конца света к другому, любовь все-таки соединяет, в конце концов, пару безмерно тоненьких ниточек, затерянных в беспорядочности и хаосе жизни.

Но потом последовала монотонная череда дней, работа, командировки, встречи с другими людьми – и Антонио больше не думал о девушке, об этом беспокойном маленьком существе, забытом и захороненном в самых дальних тайниках памяти.

Глава 5

Однако, когда в уютной гостиной синьоры Эрмелины девушка с обнаженными руками, воздетыми, словно ручки амфоры, повернулась к нему и улыбнулась, в его сознании внезапно всплыло воспоминание о том вечере в сентябре или октябре прошлого года на Корсо Гарибальди.

Он не мог поклясться, что это та самая девушка, – незнакомка с Корсо Гарибальди показалась ему, по крайней мере, в его воспоминаниях, немного красивее. Однако было странное сходство в типаже, хотя этой, естественно, недоставало загадочности той, другой.

Магнетическое влияние той девушки – не объяснялось ли оно тем, что она в тот момент и в том месте была абсолютно недостижима, а эта, здесь – в полнейшем его распоряжении, стоит только руку протянуть? Может, две разные ситуации делают ее парой разных девушек, а в действительности она – одна и та же?

Тем временем Лаида, удовлетворенная примеркой, стянула с себя платье и снова осталась в комбинации.

– Не одеваться же тебе снова, – сказала Эрмелина со смехом, видя, как Лаида берет с дивана свою юбку. – Что ж, ребятишечки мои, там для вас все готово!

Это была одна из ритуальных формул. Вслед за Лаидой Антонио пошел в спальню. Однако, когда девушка уже вошла, Эрмелина подала ему знак, призывая вернуться. Она прошептала ему в самое ухо:

– Имейте в виду, девчонка-то с огоньком, со странностями. В вашем вкусе… – И она сделала фривольный жест. – Это я вам специально сообщаю – чтобы вы знали, как с ней управляться.

– Ах да, конечно, – ответил Дориго, не поняв, однако, намека.

Хозяйка, по-видимому, полагала, что они займутся любовью поверх одеял: постель была заправлена и накрыта покрывалом из габардина. Однако комната не казалась хорошо протопленной. Антонио откинул покрывало, разделся и забрался в постель. Лаида заняла ванную. Это было, пожалуй, наилучшее время – пять минут ожидания в постели, пока девушка приводила в порядок свое тело. Воображение, уверенное в немедленном и бесспорном удовлетворении, могло бы породить самые волнующие и распущенные образы – конечно же, остающиеся нереализованными по меньшей мере в восьмидесяти процентах случаев.

Когда Лаида появилась снова, на ней все еще была комбинация.

– Привет, – произнесла она, входя в комнату. Затем с явным удивлением в голосе добавила: – Ты залез под одеяло?

– Милая моя, здесь не особо-то тепло.

– Ну да, прохладновато.

С беззаботностью одинокой девушки в закрытой комнате, без малейшего намека на смущение, она сняла комбинацию, а затем чулки, пока он наблюдал за ней и предвкушал ее. Под комбинацию она надела трусики фиолетового цвета и лифчик в той же гамме, разве что чуть более светлого оттенка – с вертикальными черными полосками. Все это было довольно изысканно. Эрмелина требовала, чтобы девушки в ее борделе тщательно подбирали нижнее белье. При такой клиентуре, как у нее, это был необходимый нюанс. Даже если платье и пальто оставляли желать лучшего, трусики и лифчик должны быть безупречны.

Откинув голову, прикусив от усилия губу, она расстегнула крючки на спине – и вот лифчик слетел на пол, словно раскрытая до отказа раковина гребешка. Теперь Лаиде мало что оставалось снять. У нее было тело типичной балерины – поджарое, с узким тазом, зато с длинными ладными ляжками. Груди оказались совсем маленькие, пара прыщиков, как сказал бы циник. В комнату она будто ступила с полотна Эдгара Дега.

До постели она добежала бегом.

– А ты прав, ну и холодрыга! – И она со смехом юркнула под одеяло, прямо ему в объятия. Он тут же поцеловал ее в губы. Она подалась к нему с видимой охотой; язык девушки скользнул к нему в рот – но без неприличной порывистости, а напротив, с какой-то почти целомудренной неторопливостью.

Антонио приподнял голову и посмотрел на нее – на это веселое молодое личико, обрамленное длинными распущенными черными волосами. Она казалась предельно спокойной рядом с ним.

– Ты что, настоящая балерина?

– Да.

– И где же ты работаешь? – спросил он, изображая полнейшую несмышленость.

– В одном театре, куда и ты захаживаешь.

Что это означало? Она знала, кто он такой и что он иногда расписывал декорации? Или она намекала, в общих словах, на целую социальную страту – считая, что буржуа определенного уровня не могут обойтись без посещения «Ла Скала»?

– Захаживаю, говоришь?

– Ну да, ты тоже бываешь в этом театре.

– Ты балерина из «Ла Скала», не так ли?

Она кивнула. Это признание, казалось, доставило ей удовольствие.

– Поздравляю. Как-нибудь зайду тебе поаплодировать.

– Спасибо.

– Прости, а почему же у тебя под мышками небрито?

– Умолкни! Я как раз собираюсь к косметологу.

– Я просто думаю, как ты выходишь на сцену с такими вот «кустиками».

– На этот случай нам дают накладки. Мы их прилаживаем под мышки, и во время выступления волос не видно. – Она скорчила рожицу, поджав верхнюю губу – как бы сигнализируя, чуть кокетливо, о желании сменить тему разговора.

– Как, говоришь, тебя зовут? Лаида? Послушай, мне нужно спросить тебя кое о чем. Ты, случаем, проживаешь не на Корсо Гарибальди?

– Я? – Она выглядела удивленной. – И близко туда не подходила. С чего ты взял?

– Да так, ни с чего. Но я будто видел тебя однажды именно на Корсо Гарибальди.

– Меня – и на Корсо Гарибальди? – Ее голосок утратил шутливый тон. – Когда?

– Я точно и не вспомню. Три или четыре месяца назад. Это было вечером. Где-то в сентябре или октябре.

– Я не бывала на Корсо Гарибальди уже пару лет.

– Ты зашла в переулок, ведущий к той внутренней площади, и оттуда направилась в местечко, в народе именуемое Сторта.

– Я? В Сторту? – У нее это прозвучало как «в Стовту», с очаровательной миланской картавостью. – В хорошие же местечки ты меня отправляешь. Слава богу, я никогда в жизни не была в Сторте!

– А почему? Что там плохого?

– Что плохого? В Сторте нет никого, кроме воров, шлюх, сутенеров, всяких лузеров. Господи, что мне там делать!

– А кто такие лузеры?

– Неудачники. Опустившиеся на дно люди.

– Что ты знаешь о спуске на дно, дорогая?

– То же, что и любой другой человек. Что за допрос?

– Никакого допроса. Я и сам мало что знаю о Сторте.

– Вот и прекрасно. Заруби себе на носу – я в таких злачных местах не бываю. – Она будто даже слегка рассердилась.

– Прости. Мне просто показалось, что я тебя встречал неподалеку от Сторты.

– Это точно была не я. Наверное, какая-то похожая девка. Во что она была одета?

– Как будто я мог это запомнить! – На самом деле Антонио помнил очень хорошо.

– Что, по-твоему, я там делала? Шлялась?

– Почему ты так расстроилась? Что я такого ужасного сказал?

– Ничего. Просто помни, что со мной нельзя обсуждать определенные темы. Ясно, да? Все, значит – проехали. А теперь… – Она притянула его к себе, и их губы нашли друг друга.

Глава 6

Кем она была? Куда держала путь? Во что вкладывала надежды? Что толкало ее вести подобную жизнь? Такая свежая, такая живая, такая настоящая… Родись она в семье, подобной той, где произвели на свет Антонио, разве попала бы она в лапы к Эрмелине? Что за скорбное детство стояло у нее за плечами? А может, ею двигало просто остервенелое желание свободы, жажда бунта, тоска по красивым тряпкам, сладостное стремление унизиться, сойти насмарку, продать себя, отдаться чьим-то безымянным вожделениям, испытать сладость падения?

Пока Антонио одевался, погрузившись в то особое душевное состояние, тоскливо-безмятежное, что всегда приходит на смену выплеску чувств, он отдернул занавеску из муслина, защищавшую окно от нескромных взглядов, и выглянул наружу. Высоко, оказывается – а снаружи и не скажешь…

Внизу, под ним, простерся Милан, откуда Лаида была родом. Дома с балкончиками, снабженными кошачьими лазами, горшечные цветы, распустившиеся в разгаре мая, нижнее белье, свисающее с веревок, и голос молодой девушки, распевающей что-то без умолку; вот слышна ужасная ссора между ним