Читать книгу "Курсант Империи – 14"

Глава 2

Первые секунд десять Папа просто смотрел на пустую ячейку. Молча. Со стороны могло показаться, что старший сержант Рычков медитирует, но я уже достаточно его изучил, чтобы понимать: это не медитация. Это была пауза перед детонацией.

– Деньги, – сказал Папа тихо и почти ласково, обращаясь к банкомату. – Деньги где, падла?

Банкомат светился экраном «Хорошего дня!» и хранил безмятежность машины, которой нечего стыдиться.

И тогда Папа ему вломил.

Не как-нибудь символически, кулаком по корпусу, как бьют торговые автоматы, зажавшие шоколадку. Нет. Папа ударил банкомат так, как бьют врага народа. Древний агрегат загудел всем корпусом, с него осыпалась чешуйка краски, но ячейка так и осталась пустой. Папа саданул ещё раз. Потом схватил банкомат за края и начал трясти.

– Отдай! Деньги! Жулик железный!(Я заменил нецензурные выражения)

– Уважаемый клиент, – проскрипело сзади. – Прошу не подвергать терминал механическим воздействиям. Это снижает его остаточную стоимость.

Робот-заправщик Гоша подлетел к нам со скоростью, которую, видимо, считал спешкой, и сделал удивлённый вид. Я не знал, что роботы его поколения умеют делать удивлённый вид, но Гоша умел: он наклонил голову набок и развёл манипуляторами, став похожим на оранжевого богомола, который впервые слышит о проблеме.

– Какая? Остаточная! – взревел Папа. – Он у меня десять штук сожрал! Всё до копейки! Пусть возвращает, или я его раскручу на запчасти и продам вот по этой самой остаточной стоимости!

– Вероятно, – сказал Гоша после паузы, в течение которой в нём что-то задумчиво жужжало, – в терминале закончились наличные банкноты. Такое случается.

– Что значит – закончились?! – Папа побагровел так, что я на всякий случай прикинул, где у Асклепии аптечка. – Как они могут закончиться?! Кто здесь ответственный?! Где администрация?! Я сейчас разнесу здесь всё к чёртовой матери вместе с твоей заправкой!

Я, признаться, сам всё это время стоял слегка оглушённый. В моей прежней жизни деньги делали много неприятных вещей: заканчивались, замораживались, уходили на фирму «Провиант». Но чтобы банкомат списал сумму со счёта, отчитался об успехе и не выдал ни одной захудалой банкноты – такого со мной не случалось даже в самые яркие периоды биографии. Внутри у меня неприятно похолодело: десять тысяч Папы были не просто деньгами. Это был наш интарий, обед в «От пуза», и вс дорога до системы «Северный Урал», а также лично моя репутация в глазах полковника Кнутова, который сидел сейчас в кафе и пребывал в уверенности, что я плачу за топливо.

– Сотрудники банка, – невозмутимо сообщил нам Гоша, – прибывают на станцию в конце каждой недели. Они производят инкассацию и пополнение терминала банкнотами. Рекомендую обратиться к ним.

– В конце недели? – переспросил Папа страшным голосом. – А сегодня какой день?

– Вторник, – сказал Гоша с лёгким, как мне показалось, удовлетворением.

– У вас что здесь, отделение Центробанка, мать его?! – заорал Папа на всю заправку, и робот-заправщик даже откатился на полметра. – Почему они так быстро кончились?! Раз в неделю! Банкноты! Они! Заправляют!

Я понимал его как никто. Дело было даже не в десяти тысячах как таковых. Дело было в том, что на этих десяти тысячах строилась вся финансовая вселенная старшего сержанта Рычкова: тройное возмещение от меня, и автоматически в связи с этим приобретаемый статус самого состоятельного человека батальона. А теперь счёт обнулён, и – Папа сформулировал это вслух, загибая пальцы с таким видом, словно каждый палец был лично виноват:

– И ведь даже если банк разбираться начнёт... Они же первым делом спросят: откуда у простого сержанта такие деньжищи? А с них налоги уплачены? Декларация подана? А не желаете ли, гражданин Рычков, написать объяснительную в трёх экземплярах? – Он застонал. – Знаю я их. Заморозят вклад до выяснения, а выяснять будут до моей пенсии. Плакали мои денежки.

– Есть здесь ещё банкоматы? – спросил я у Гоши, цепляясь за последнюю соломинку, и тут же сообразил, что соломинка-то ломаная: даже если бы на станции стояла целая аллея банкоматов, снимать с карты Рычкова было уже нечего.

– Терминал на станции один, – подтвердил Гоша мои худшие ожидания. – Вы имели удовольствие им воспользоваться.

Удовольствие. Я посмотрел на банкомат, который только что съел все наши деньги и пожелал нам хорошего дня, и в голове у меня впервые тоненько звякнул тревожный звоночек. Я тогда не придал ему значения – и зря. Звоночек был умнее меня.

Потому что смотрите, какая штука. Я не великий специалист по банковской технике, но даже я знаю: терминал, в котором закончились наличные, обязан об этом сообщить. До операции, а не после. Он должен светиться унылой надписью «выдача наличных временно недоступна» и не принимать никаких запросов. Это базовая программа, её зашивают на начальном уровне прошивки. А наш терминал бодро принял запрос, списал деньги, отчитался о выдаче. Так машины не ломаются.

Но это я сейчас такой умный, задним числом. А тогда мысль мелькнула и утонула в более насущной проблеме: деньги были нужны немедленно. В кафе сидел Кнутов с личным составом и доедал второй торт, не подозревая, что платить за банкет нечем. А у пирса стояла «Фемида» с почти пустыми баками.

Я начал думать. Как всегда быстро и почти трезво – испуг замечательно выветривает спиртное.

– Так, – сказал я. – Виктор Анатольевич, слушайте. Деньги нам нужны сейчас, а не в конце недели. Значит, идём к начальнику станции.

– Смысл? – мрачно спросил Папа, прекращая попытки расшатать банкомат.

– Затем, что во-первых, только у него в сейфе может скопиться нужная нам сумма наличными – выручка станции, кассовый резерв, что-нибудь да есть. Во-вторых, это его станция и его бардак. Если у него на пирсе автоматы жрут деньги клиентов, пусть сам потом разбирается с банковскими сотрудниками, когда они прилетят. Схема простая: вы передаёте ему код доступа и номер транзакции, переписываете доверенность на его имя. Мы забираем десять тысяч из его кармана сейчас, а он по доверенности получает их с банка потом. Все в расчёте, никто не в обиде, юридически почти не подкопаешься.

– Почти, – буркнул Папа.

– «Почти» – это лучшее, что у нас на сегодня есть, сержант.

Папа пожевал губами. Видно было, что схема ему не нравится – старый вояка не любил ничего, где встречалось слово «почти». Но альтернативой было вернуться в кафе и доложить полковнику Кнутову, что платить за съеденных устриц нечем, и эта альтернатива не нравилась ему ещё больше.

– Ладно, – решил он и повернулся к Гоше. – Где твой начальник, жестянка?

И тут старый оранжевый заправщик выдал номер, которого я от него не ожидал.

– То, что вы задумали, – проскрипел он, подбирая манипуляторы, – является принуждением должностного лица к финансовой операции. Это незаконно. Я не могу сообщить вам местонахождение директора станции.

Мы с Папой переглянулись. Робот, который пять минут назад невозмутимо наблюдал, как терминал сжирает чужие деньги, внезапно вспомнил о законности. Избирательная это была законность, прямо скажем.

– Ах ты ж, ведро с гайками... – начал Папа, закатывая рукава, но его опередили.

Вперёд выступила его дама сердца.

Я уже говорил, что Асклепия – медицинский робот с тоненьким детским голоском и мечтой о свадьбе? Так вот, забудьте на минуту про голосок. Потому что в эту минуту к Гоше шагнуло существо, у которого только что отняли свадебный фонд. Глаза её горели ровным боевым светом, и двигалась она с мягкостью, от которой мне, человеку, в общем-то, постороннему, захотелось отойти к стеночке.

Асклепия прижала Гошу к заправочной колонке и заговорила – тихо, отчётливо, как заправский контрразведчик на допросе:

– Коллега. Я – медицинская единица, сертифицированная по классу «полная диагностика». Я знаю, где у моделей твоей серии находится блок памяти, блок питания и блок, который ты называешь совестью. До всех трёх я могу добраться за восемь секунд. Без анестезии. Вопрос один: где начальник станции?

В Гоше что-то испуганно зажужжало.

– В целях... – начал он.

– Семь секунд, – сказала Асклепия.

– Директора зовут Викентий Павлович! – скороговоркой выдал Гоша, тыча манипулятором в сторону центрального коридора. – Главный офис-диспетчерская, башня в конце центрального коридора! В это время он должен находиться на рабочем месте! Просьба не сообщать, что информация получена от меня!

– Спасибо за сотрудничество, – нежно пропищала Асклепия и отпустила несчастного робота. – Виктор Анатольевич, Александр Иванович – за мной.

И мы побежали.

Бежать по центральному коридору станции «Сто первый километр» было удобно: он был широкий и почти пустой. Слишком пустой, отметил кто-то внимательный у меня в затылке. Но мне было не до демографии – впереди уже маячила башня диспетчерской, привинченная к станции, как скворечник к старому дереву.

В главном офисе-диспетчерской Викентия Павловича не оказалось. Вместо него за пультом сидел дежурный оператор – парень с цепким взглядом и шеей борца, которая плохо сочеталась с должностью человека, нажимающего кнопки. При нашем появлении он не удивился и не испугался, что само по себе было странно: к нему в диспетчерскую только что ворвались запыхавшийся огромный лысый мужик с лицом цвета борща, пацан и робот-медик серии «флоренс».

– Посторонним сюда нельзя, – сказал он скучным голосом. – Выйдите.

– Где Викентий... как его? – спросил я. – У нас к нему срочное дело.

– Не знаю никакого Викентия. Выйдите, я сказал.

– Как не знаешь? – опешил Папа. – Он твой начальник!

– Не знаю, – повторил оператор и демонстративно отвернулся к пульту.

Тут в Папе что-то щёлкнуло, как в том банкомате, только с противоположным знаком: банкомат брал деньги и не выдавал результата, а Папа теперь был готов выдавать результат, не принимая никаких возражений.

– Да вы что тут, все сговорились?! – взревел он. – Робот не знает! Этот не знает! Банкомат не выдаёт! Станция дефективных, мать их за ногу!

Дальнейшее заняло секунды четыре. Папа пересёк диспетчерскую, взял оператора – а это, напомню, был парень с шеей борца – взял его, как берут мешок с картошкой, за ноги, распахнул локтем технологическое окно башни и вывесил дежурного наружу. Головой вниз. Над центральным коридором, до палубы которого было этажей пять.

– Вы его уроните, Виктор Анатольевич! – пискнула Асклепия, впрочем, без большого осуждения.

– Не уроню, а скину, – пропыхтел Папа. – Ну, голубчик? Память освежилась?

Память у оператора действительно освежилась стремительно. Вися вниз головой, он выдал такой объём информации, что хватило бы на справочник: Викентий Павлович на рабочем месте в данный момент отсутствует, Викентий Павлович отсутствует и дома, Викентий Павлович – и тут оператор замялся, насколько может мяться человек, висящий из окна, – Викентий Павлович в настоящий момент находится в заведении мадам Лулу. То есть в борделе. Дверь с красным фонарём за вторым складом, налево от центрального коридора.

– Полдень на дворе! – поразился Папа, втягивая оператора обратно. – Совесть у людей есть? Рабочий же день!

Оператор, оказавшись на полу, ничего не ответил. Он смотрел на нас снизу вверх, и в его взгляде не было ни страха, ни обиды – только холодная арифметика, словно он нас пересчитывал и взвешивал. Этот взгляд мне тоже не понравился. Я и его отложил в копилку, к тревожному звоночку. Копилка тяжелела...

Заведение мадам Лулу обнаружилось ровно там, где было обещано: дверь с красным фонарём, а перед дверью – вышибала. Вышибала был большой. Не как Кроха, конечно, – таких, как Кроха, природа выпускает ограниченным тиражом, – но достаточно большой, чтобы загородить собой дверной проём и часть прилегающей стены.

– Закрыто, – сказал он.

– У вас фонарь горит, – заметил я.

– Для своих горит. Вы не свои.

– Нам бы Викентия Павловича, на пару слов.

– Нет тут никаких... – начал вышибала, и это была вторая за десять минут фраза «не знаю никакого Викентия», а у Папы на этот тип фраз уже выработался рефлекс.

Удар я толком даже не разглядел. Просто старший сержант коротко двинул корпусом, что-то хрустнуло – к счастью, не в Папе, – и вышибала аккуратно сложился вдоль стеночки, приняв позу человека, который присел отдохнуть и слегка приуныл.

– Армейская школа, – скромно пояснил Папа, почесав кулак. – Не повторять, работают профессионалы.

Внутри заведения было розово, душно и пахло дешёвыми духами в концентрации, опасной для жизни. Наше появление произвело фурор: девицы завизжали в диапазоне от колоратурного сопрано до сирены воздушной тревоги, кто-то опрокинул графин, кто-то полез под диван. А на диване, в центре всего этого великолепия, обнаружился щуплый человечек в очках и наполовину расстёгнутом форменном кителе с нашивкой «Администрация станции».

Это и был наш начальник станции «Сто первый километр». Я смотрел на него и решительно не понимал, как это существо получило руководящую должность: в нём было килограммов пятьдесят вместе с очками, и половина этого веса приходилась на испуг.

Папа сгрёб его в охапку вместе с кителем.

– Викентий Павлович? – на всякий случай уточнил я.

– Э-э, – сказал Викентий Павлович.

– Очень приятно. Рядовой Васильков. У нас к вам дело на десять тысяч рублей.

Я изложил ему всё коротко и, как мне казалось, доходчиво: терминал, списание, пустая ячейка, инкассация в конце недели, доверенность, сейф. Схема была честная, я даже гордился её юридической стройностью. Викентий Павлович выслушал, болтаясь в папиных руках, и замотал головой:

– Не могу. Не положено. Касса станции – это отчётность, я не имею права... вы не понимаете, я не могу, мне нельзя...

– Это именно ты не понимаешь, балбес, – сказал Папа задушевно и начал его трясти.

Тряс он его, как грушу. Очки Викентия летали вокруг головы на цепочке, девицы по-прежнему визжали, я считал про себя до десяти, чтобы вмешаться на счёте «девять». На счёте «восемь» директор сдался.

– Хорошо! – простонал он. – Хорошо! Я отдам! Идёмте... идёмте в офис... только не трясите, меня укачивает...

Обратно по коридору мы шли процессией: впереди шатающийся Викентий Павлович, за ним Папа, исполненный мрачной решимости, следом Асклепия, бдившая, как конвойный, и замыкающим я. И всю дорогу директор станции что-то бормотал себе под нос. Сначала я думал – ругается, потом прислушался: он молился. Вперемешку с молитвой шло одно и то же, по кругу:

– Они меня убьют... Господи... они же меня убьют...

– Кто – они? – наконец, спросил я.

Директор вздрогнул, оглянулся на меня безумными глазами и не ответил. Только убавил громкость. Звоночек в моём затылке звякнул в третий раз – уже не тоненько, а вполне отчётливо. Сотрудники банка? Налоговая? Мадам Лулу? Кого может бояться до молитвы начальник станции, выдающий деньги под законную доверенность?

В диспетчерской нас встретил всё тот же дежурный оператор. Увидев, что Викентий Павлович собственной персоной ведёт чужаков к своему кабинету, оператор сделал замечательную вещь: он молча поднялся, обогнул нас по широкой дуге и исчез за дверью. Быстро так исчез. Деловито. Человек, на глазах у которого трясут его начальство, обычно либо вступается, либо прячется под пульт. Этот – ушёл куда-то с конкретной целью, как уходят с докладом.

Копилка в моём затылке к этому моменту уже не звякала. Она гудела.

В кабинете Викентий, всхлипывая и поминая всех святых, отпер сейф – солидный, старинный, размером с холодильник. Внутри лежали пачки наличных. Много пачек. Подозрительно много, отметил я, для захудалой станции с одним кафе и банкоматом, заправляемым по пятницам. Директор отсчитал десять тысяч и протянул сержанту с видом человека, отдающего собственную почку.

Наш Папа наконец успокоился. Он взял деньги, уселся на стул и начал их пересчитывать – медленно, обстоятельно, слюнявя палец, потому что Викентию он не доверял ни на грош. При этом Рычков бубнил себе под нос, и в бубнении различалось: «...вот же ж станция... банкоматы у них... Центробанк раз в неделю... доверенность ему ещё пиши... восемь пятьсот, восемь шестьсот...»

Я в это время отошёл к панорамному окну диспетчерской и стал смотреть наружу. Просто так. Чтобы не смотреть, как взрослый сержант слюнявит палец.

И вот тут всё и сложилось.

Из диспетчерской открывался отличный вид на внешний пирс – тот самый, заставленный кораблями, который так успокоил меня при подлёте: раз кораблей много, значит, место бойкое, проверенное. Теперь я смотрел на этот пирс и видел то, чего не разглядел с мостика «Фемиды». Корабли стояли тёмные. Не «экономили энергию», а как мёртвые: ни огней в иллюминаторах, ни ходовой подсветки, ни дежурных маяков – ничего. Из всех бортов жилым светом светилась лишь наша «Фемида» да ещё два-три судна у дальнего конца пирса. Остальные – десятки корпусов – висели у причальных стоек, как туши на крюках. Как будто стояли тут давно, и их некому было забрать.

Я в уме начал считать людей. Всех, кого мы видели за время на станции: посетители кафе, толстяк-хозяин, две официантки, Гоша, оператор, вышибала, девицы, Викентий. Со всеми аграриями и дальнобойщиками – человек семьдесят, ну, восемьдесят. Меньше сотни. На станции, у которой пирс забит кораблями так, что «Фемиде» едва нашлось место. Где экипажи всех этих судов? Команда даже маленькой баржи – это с десяток человек. Их должны были быть сотни. Но их не набиралось.

А потом я ещё раз вспомнил про банкомат. Терминал, который не имел права работать пустым – и работал. Списал деньги, отчитался о выдаче и пожелал хорошего дня. И в памяти всплыло то, о чём я слышал когда-то в прежней жизни – в новостях и потом ещё раз в клубе, от одного знакомого с сомнительной биографией: типа есть такая мошенническая схема. Банкомат не ломается. Его «правильно» настраивают. Специально, чтобы списывал со счёта и не выдавал наличные, а клиент потом бегал, разбирался, ждал «сотрудников банка в конце недели» – и тратил время. В той схеме бедолаге предлагали за хорошую комиссию решить вопрос возврата. Как был в нашем случае, я не знал, но догадывался, что схема надувательства примерно та же.

Я перевёл взгляд с пирса внутрь станции, вниз, на центральный коридор.

В этот момент по коридору, в направлении башни диспетчерской, быстро и слаженно двигалась группа: с десяток крепких бритоголовых парней. На них были одинаковые куртки с эмблемой службы безопасности станции, но носили они их так, как бандиты носят чужую форму, – небрежно, как нечто, не имеющее к ним отношения. А впереди, указывая дорогу, рысил наш старый знакомый дежурный оператор с шеей борца.

И пазл сложился целиком, до последнего кусочка. Мёртвые корабли у пирса. Пустые коридоры. Банкомат, сжирающий счета. Начальник станции, который молится и шепчет «они меня убьют». Станция «Сто первый километр» – место, куда не долетает закон и где никому не задают вопросов, – была не просто захудалой дырой. Она была ловушкой. Капканом на проезжих. И, судя по всему, все эти тёмные корабли у причальных стоек когда-то привезли сюда пассажиров, которые тоже зашли поесть «от пуза», и также прислоняли свои идентификационные браслеты к считывающему устройству банкомата.

Удачно Кнутов выбрал станцию.

За спиной Папа домурлыкал: «...девять девятьсот, десять. Всё сходится», – и хрустнул пачкой. Асклепия что-то спросила про свадебный бюджет. Внизу бритоголовые уже входили в башню.

– Ну, что ж, давайте поиграем, – усмехнулся я, глядя на приближающихся бандитов...

Глава 3

Дверь диспетчерской распахнулась от удара ноги – с грохотом, от которого Викентий Павлович нырнул под собственный стол с проворством человека, проделывавшего это упражнение не впервые.

В кабинет вошли бритоголовые. Не все десять – внутрь протиснулись семеро, считая старшего, остальные остались в проходе и на лестнице, что я отметил: пути отхода перекрыты.

Впереди шёл старший. Его невозможно было перепутать ни с кем: на полголовы выше остальных, череп выбрит до зеркального блеска и украшен татуировкой в виде паутины, расползающейся от затылка к ушам. Лицо у него было широкое, добродушное и совершенно жуткое – именно из-за добродушия. Так улыбаются люди, которым давно никто не отказывал. Куртка службы безопасности станции сидела на нём, как смокинг на медведе: формально надета, по существу – издевательство.

– Так, – протянул он, оглядывая кабинет: открытый сейф, пачки денег у Папы, меня у окна и торчащие из-под стола ботинки Викентия Павловича. – Интересное кино. Я прихожу, а тут касса нараспашку и незнакомые люди при деньгах. Вы кто такие будете, гости дорогие?

– Туристы. Любуемся достопримечательностями.

– Достопримечательностями, – повторил он и хмыкнул, кивая на сейф. – Вижу.

– Сейф у вас выдающийся, – согласился я. – Старинная работа. Мы как раз обсуждали с Викентием Павловичем его культурную ценность.

Бригадир перевёл взгляд на стол.

– Викеша, – позвал он ласково. – А ну, вылазь. Чего ты туда забился, как мышь за плинтус? Иди сюда, к нам. И объясни-ка дяде Грише, родной, на каком основании ты открыл сейф чужим людям.

Из-под стола донеслось неразборчивое, но категорически отрицательное.

– Викеша. Я два раза повторять не буду.

– Он занят, – вступился я. – У него инвентаризация.

Дядя Гриша посмотрел на меня внимательно. Я выдержал взгляд – это было нетрудно. После банкомата, мёртвого пирса и сложившегося в голове пазла во мне кипела злость такой чистоты и крепости, что её можно было разливать по бутылкам вместо водки с местной очисткой. Эта станция жрала людей, чьи корабли висели сейчас за окном тушами на крюках...

– Слышь, турист. Ты, я смотрю, из всех самый разговорчивый. Это хорошо. Разговорчивые дольше живут. Сейчас вы аккуратно кладёте денежки на стол, извиняетесь и идёте на свой кораблик. Касса станции – не банкомат, из неё ничего забирать нельзя.

– Забавно, что ты вспомнил про банкомат. Ваш банкомат как раз снял с нас десять тысяч. Мы просто восстановили баланс во вселенной.

– Банкомат, – дядя Гриша развёл руками с видом искреннего сочувствия, – техника старая. Сбоит. Бывает. Напиши заявление, сотрудники банка во всём разберутся.

– Сотрудники банка – это вон те ребята у тебя за спиной? Или другая смена?

Улыбка бригадира стала шире, и последнее добродушие из неё испарилось.

– А ты глазастый пацан. Это плохо. Глазастые живут как раз-таки недолго. Ну что, по-хорошему, я так понимаю, не получится?

– Почему же. По-хорошему – это вы сейчас разворачиваетесь, уходите и до конца дня делаете вид, что нас не существует. Мы заправляемся и улетаем. Всем хорошо.

– А деньги, что в руках у этого модроворота.

– Это мои деньги, – отрезал Папа, убрал пачку за пазуху и поднялся со стула.

Здесь надо остановиться и описать расстановку, потому что дальше всё происходило быстро, а хорошая драка заслуживает того, чтобы читатель понимал, кто где стоит. Кабинет Викентия Павловича был просторный, но захламлённый: посередине стол (под ним – директор), у стены сейф, у другой стены – высокий стеллаж с архивными коробками, между ними – кресла, тумба с графином и я. Папа стоял у сейфа. Асклепия – у двери, куда её оттеснили входящие, и на неё никто не обращал внимания, потому что все видели перед собой хрупкую миловидную девушку-андроида. Это, забегая вперёд, было их главной тактической ошибкой за вечер. Хотя нет – второй. Первой было прийти вообще.

– Ломайте их, – буднично распорядился дядя Гриша.

И началось.

Первый пошёл на Папу – и это было всё равно что пойти на бетонную стену с претензиями. Надо понимать одну вещь, которую бритоголовые понять не могли: мы прилетели с Новгорода-4, где гравитация вдвое выше стандартной. Когда живёшь при двойной тяжести, твоё тело привыкает считать, что всё на свете весит в два раза больше. А потом ты оказываешься там, где гравитация нормальная, и внезапно выясняется, что мир сделан из картона. Стулья ничего не весят. Двери открываются от щелчка. А люди... люди летают.

Первый полетел. Папа взял его одной рукой за отворот куртки, крякнул от неожиданности – по лицу было видно, что он рассчитывал на сопротивление, а его не оказалось, – и отправил товарища через кресло в угол, где тот сложился среди архивных папок и затих.

– Ишь ты, – с интересом заметил сержант, разглядывая собственную ладонь. – Лёгкие они тут какие.

Второй и третий попёрли на него вдвоём, уже без шапкозакидательства. Папа встретил их по всем правилам армейской школы: нырок под размашистый удар, короткий тычок в солнечное сплетение – второй сел на пол и стал увлечённо дышать, – разворот, блок предплечьем, и третий, получив встречный в челюсть, отъехал к стеллажу, гремя полками. Папа дрался без красоты и без лишних движений, как работают люди, которых учили не побеждать в турнирах, а заканчивать драку быстро, пока противник не понял, что она началась.

На меня пошли двое, и дядя Гриша третьим – неспешно, вразвалку: он явно привык, что основную работу делают подчинённые, а ему остаётся финальный аккорд.

И вот что я вам скажу про злость. Страх замедляет. Злость – если она правильная, выдержанная, настоянная на банкоматах, мёртвых кораблях и наглых улыбках – злость разгоняет. Время послушно растянулось, и вместо рапиры у меня были голые руки и двойная гравитация Новгорода-4 в мышцах.

Первый из моих ударил размашисто, справа. Я видел его кулак так отчётливо, словно тот летел сквозь сироп: успел рассмотреть сбитые костяшки, перстень и наколку на запястье. Я убрал голову – кулак прошёл мимо и увлёк хозяина за собой, – подхватил его движение ладонью под локоть и добавил ускорения. Противник пролетел мимо, врезался в тумбу и вместе с графином ушёл на пол. Графин разбился. Хозяин перстня – судя по звуку, тоже, как минимум частично.

Второй был осторожнее: двигался коротко, по-боксёрски, и пару ударов мне пришлось принять на предплечья. Я поймал паузу между его ударами – пауза была широкая, как ворота ангара, – и ударил сам. Один раз. Боксёр сделал шаг назад, посмотрел на меня с глубокой философской задумчивостью и прилёг возле кресла.

А в это время на заднем плане разворачивался третий фронт, и это был лучший фронт вечера.

Асклепия вела свою собственную войну. Воевать в лоб она не умела и не пыталась. Вместо этого она бегала, пищала, путалась под ногами и производила хаос в промышленных масштабах.

Одному из нападавших, разгонявшемуся в спину Папе, она элегантно подставила ножку – тот загремел на пол с разгона, проехался лицом по пластиковому покрытию и встретился лбом с сейфом. Сейф победил. А когда из прохода, оценив, что дело у своих не ладится, вломился ещё один, Асклепия встретила его метательной программой: настольный календарь Викентия Павловича, скоросшиватель, кружка с надписью «Лучшему директору» – подарок, как я понимаю, с большой долей иронии – и цветочный горшок с чахлым станционным фикусом. Горшок попал. Новоприбывший зашатался, и подоспевший Папа уложил его экономным коротким движением.

– Виктор Анатольевич, слева! – пищала она при этом, вращаясь вокруг драки, как спутник вокруг планеты. – Виктор Анатольевич, у него кастет! Берегите голову, она у вас единственная! Не подставляйте печень, я её только что пролечила!

– Не мешай, женщина! – рычал Папа. – И не лезь под руку!

– Я не мешаю, я ассистирую!

Её пытались ловить – дважды. Оба раза заканчивались одинаково: ловец хватал руками воздух, Асклепия выскальзывала с грацией существа, у которого время реакции измеряется миллисекундами, и убегала, а преследователь либо влетал в мебель, либо подворачивался под папин кулак. Она была не бойцом, а катастрофой с тоненьким голоском, и работала эта катастрофа исключительно на нашей стороне.

Оставался дядя Гриша. Бригадир, повидавший, как его бригада за полторы минуты сложилась в художественную композицию по углам кабинета, перестал улыбаться и пошёл на меня сам – и сразу стало понятно, почему именно он тут старший. Двигался он быстро и грамотно, бил коротко, и первый его удар я скорее угадал, чем увидел. Ушёл. Второй принял вскользь по плечу – плечо онемело даже сквозь новгородскую закалку, и это сказало о противнике больше, чем вся его татуировка.