Читать книгу "Легат – 1"

Глава 4

Москва

Во вторник, седьмого июля человечество узнало, что больше не хозяин на собственной планете.

Лёха Кривчиков этого до сих пор не знал, в том числе и потому что с половины шестого утра сидел в подвале хлебокомбината 3 и травил тараканов.

Подвал был глубокий, довоенной постройки – «довоенной» в том смысле, что пережил бы, пожалуй, любую войну. Связь там не ловила – стены в метр толщиной относились к радиоволнам примерно так же, как Петрович к новостям. Не пропускали из принципа.

У самого Петровича – верного напарника Лёхи телефон был кнопочный и выключенный: Петрович считал, что человек с включённым телефоном себе не принадлежит, а он, Петрович, шестьдесят один год принадлежал себе и менять эту привычку не собирался. Лёхин же смартфон честно разрядился к шести утра – он всегда умудрялся разряжаться в самый нужный момент, такая уж это была модель.

Так двое лучших дезинсекторов юго-востока Москвы оказались, возможно, последними людьми на Земле, не знавшими о начале вторжения.

Работа между тем шла своим чередом. Тараканы на хлебокомбинате были старой, окопавшейся популяции – наглые, рыжие, считавшие себя, и не без оснований, совладельцами производства.

– Ишь, разбегаются, – буркнул Петрович, подсвечивая фонарём за трубу. – Чуют.

– Они всегда чуют, – отозвался, заикаясь Лёха. – За м-миллион лет научишься.

К восьмому часу закончили. Выбрались наверх, на свет, сложили в фургон баллоны и распылители и сразу же поехали на следующий объект.

Фургон был белый, в прошлой жизни – медицинская буханка, о чём до сих пор напоминали заглушенные отверстия от мигалки на крыше. На борту красовался весёлый зелёный таракан, лежащий кверху лапками, а над ним шла надпись: «СтопВредитель». Таракан при этом улыбался.

Радио в фургоне не работало: Петрович не включал из тех же соображений, что и с телефоном. Лёхе же вообще дела не было до того, что там говорят в эфире. Вместо радио в магнитоле жила флешка, а на флешке – песни времён молодости Петровича. Играла та самая, которую знают все, – про лето, которое никогда не кончалось. Песне было лет пятьдесят, и она пережила всех, кто предсказывал ей забвение, – совсем как Лёхины подопечные.

Июльское утреннее солнце лежало на пустой улице ровно и щедро, как масло на бутерброде.

Именно что – на пустой.

– А, н-народу-то нет, – заметил Лёха, глядя в окно и как всегда беззаботно улыбаясь. – Вообще ник-кого.

– Спят, наверное, – предположил Петрович, объезжая брошенную посреди полосы легковушку с распахнутой настежь дверцей.

– Аг-га, – согласился Лёха.

Оба сочли тему закрытой. У людей их профессии вырабатывается стойкий иммунитет к странностям: кто двадцать лет лазил по чужим подвалам, того пустой улицей не удивишь.

– Хор-рош-шо на ул-лице, – улыбнулся Лёха, щурясь от солнца.

Петрович посмотрел на своего напарника и тяжело вздохнул. Говорил Лёха вообще мало и не спеша, зато почти всегда улыбался. После ранения и госпиталя слова стали спотыкаться о что-то маленькое и железное, что так и осталось у парня в голове. Лёха как-то показывал снимок, где оно выглядело безобидной серой крошкой, разводил руками и произносил какие-то длинные латинские слова. Ему такие теперь давались плохо. В общем, серьёзное было ранение. Настолько серьёзное, что через полгода жена собрала сына и переехала к тому, у кого с произношением всё было хорошо...

– Эх, паря, – покачал головой Петрович, запрещая себе продолжать думать о судьбе Лёхи, чтобы самому не расстраиваться.

На перекрёстке, под светофором, мигавшим жёлтым сразу на все четыре стороны – что тоже было странно, но тоже не обсуждалось, – Лёха полез в бардачок за сигаретами. Под руку попалась коробочка – маленькая, твёрдая, обтянутая бордовым бархатом. Он подвинул её в угол, не глядя, – движением давним и отработанным, как переключение передачи, – взял пачку и захлопнул бардачок. Коробочку он не открывал два года. Знал, что внутри. Выбросить – не выбрасывал.

– Вот объясни мне, – хмыкнул Петрович, которому молчать было скучно. – Мы их травим-травим уже лет двадцать пять. Химия год от года всё лучше. А их, проклятых, меньше не становится. Почему? Нет, я не то, что бы жалуюсь... Всё-таки постоянный доход, но...

– Пот-тому что им в-всё равно, – кивнул Лёха, прикуривая. – Т-т-тара-ккану надо, чтоб тепло, темно и крошки. На б-б-большее не прет-тендует.

– Философ ты, Лёха, – с уважением кивнул Петрович. – Тебе бы книги писать.

Лёха подумал над этим и решил, что Петрович, пожалуй, прав, но признавать это вслух необязательно. К тому же песня как раз дошла до припева, а перекрикивать припев считалось дурным тоном.

До столовой 7 оставалось метров четыреста. Она уже была видна в конце улицы – приземистое здание из силикатного кирпича, обещавшее комплексный обед, тараканов в товарном количестве и наряд-заказ с синей печатью на приличную сумму. Петрович включил поворотник. Поворотник защёлкал спокойно и по-домашнему, как ходики на стене.

Внезапно небо над улицей налилось багровым – коротко, на один вдох, будто где-то наверху открыли и тут же захлопнули дверцу мартеновской печи. Потом сверху, из-за крыш, упал луч.

Он был толщиной с башенный кран, идеально прямой и в первую секунду совершенно беззвучный. Там, где располагалась столовая, встал столб слепящего, белого с багровой сердцевиной света.

Звук пришёл через полтора удара сердца. Он был не столько громким, сколько сплошным: как будто над самым ухом разом захлопнули все двери на свете.

Ударная волна, растеряв на четырёхстах метрах большую часть злости, всё же добежала до фургона. Она подбросила его на рессорах, хлопнула по лобовому стеклу, отчего по тому разбежалась сетка мелких трещин, и толкнула машину к обочине. Петрович, не размышляя, ударил по тормозам: руки у него были старой школы и в разрешениях головы не нуждались.

А Лёха, так же не размышляя, машинально выбросил руку назад и в сторону, ладонью поперёк пустого сиденья рядом. Придержать. Жест не спрашивал разрешения: он остался из другой машины и другой жизни, где сзади стояло детское кресло, в котором брыкала ножками маленькая девочка.

Фургон замер. Лёха убрал руку не сразу.

Там, где только что находилась столовая 7, не было больше ничего. Ни руин, ни пожара – ничего: оплавленная стеклянная воронка, ровная, почти аккуратная, да столб пыли, медленно и беззвучно поднимавшийся в июльское небо. У воронки был странно хозяйственный вид – как будто здание не уничтожили, а изъяли за ненадобностью.

Петрович заглушил мотор. Песня оборвалась на полуслове – на самом обещании, что оно не кончится, и в наступившей тишине стало слышно всё разом: сигнализации сотен машин по всей округе, лай собак со стороны промзоны, звон осыпающихся где-то стёкол. И ещё один звук, самый тихий и самый неправильный: высокий, тонкий вой откуда-то сверху, из-за крыш, на самой границе слышимости.

Они некоторое время сидели молча. По меркам этого дня – очень долго, секунд десять.

– Лёха, – выдохнул, наконец Петрович чужим, севшим голосом. – Это чего сейчас было?

Лёха посмотрел на воронку. Потом на небо: там, высоко над крышами, в июльской дымке, угадывалось что-то тёмное, длинное и огромное, чему он пока не знал названия. Потом снова на воронку, в которой остались комплексные обеды, наряд-заказ с синей печатью и несколько тысяч тараканов, так и не доживших до санобработки.

Вспомнив, как они с Петровичем готовили баллоны и рассчитывали смесь под площадь. Как Петрович с вечера звонил заведующей насчёт ключей от подсобки.

– А мы ведь так с-старались, – улыбнулся он, пожав плечами. – Теперь тараканам и жить-то негде.

Глава 5

Приказ ушёл по флоту прежде, чем успело погаснуть эхо предыдущего.

– Девятая и десятая когорты – в единое построение. Ярусами, борт к борту. Щиты свести в общий контур.

Тысяча крейсеров пришла в движение одновременно, и с панорамного стекла «Аквилы» это выглядело так, будто невидимая ладонь сгребает рассыпанные по чёрному бархату иглы в один слиток. Клинки тёмного серебра вставали ряд над рядом, подравнивались, замирали, и на месте двух когорт вырастала сплошная, вытянутая, обращённая к противнику стена. Через несколько секунд по стене прошла рябь: генераторы щитов нашли друг друга, отдельные поля крейсеров слились в одно, и весь строй на мгновение подёрнулся плёнкой бледного сияния, как клинок, только что вынутый из масла. С этого мгновения весь флот делил одну броню на всех, и даже вчерашние кадеты на нижних ярусах рубки распрямили спины, будто общее поле накрыло и их тоже.

– Контур замкнут. Общее поле – сто процентов мощности, – доложил оператор.

– Построение завершено, интервалы штатные, – откликнулся второй.

Третьего доклада не последовало. Флот ждал его молча – то единственное слово, после которого стена перестала бы быть строем и стала оружием. Трибун не спешила его произносить.

Лия замерла у тактической сферы и смотрела, как внутри неё гаснут отдельные метки и вместо них разгорается одна. Со стороны это могло показаться потерей: было множество – осталась одна отметка. На деле всё обстояло ровно наоборот. Одна отметка означала, что флот теперь дышит в один такт.

– Малый ход, – приказала Лия. – Курс – на орбитальную группу противника. Орудиям – полная готовность. Огня без команды не открывать.

– Без команды?.. – начал дежурный офицер тактического поста и осёкся под её взглядом.

– Мы уже сказали им всё, что хотели. – Лия не отрывала глаз от сферы. – Теперь пусть считают. Либо они принимают бой на наших условиях, либо убираются. Мы пока лишь помогаем им думать быстрее.

Норбан издал звук, который у него означал одобрение, – нечто среднее между хмыканьем и сдвигом тектонических плит. Переводить его в слова никто бы не взялся, да и нужды не было.

Стена крейсеров сдвинулась с места. В её движении не было ни рывка, ни азарта – только ровное, ледниковое нарастание неизбежности.

Дистанция таяла неторопливо: числа на кромке сферы сменяли друг друга, а картина за панорамным стеклом не менялась вовсе. Рубка пережидала эту паузу так, как умеют только военные – молча и не глядя друг на друга. Лия использовала паузу до последней секунды: ещё раз сверила распределение секторов и прогнала в голове порядок отхода – на случай, который надеялась не увидеть.

Кри-у думали недолго. Они никогда не тратили на это время.

– Движение у противника! – Голос оператора наблюдения дрогнул на первом слове и выровнялся ко второму. – Тридцать вымпелов орбитальной группы меняют позицию, идут наперерез нашему строю. Остальные тридцать – без изменений. Остаются в атмосфере.

– Половина, – пробасил Норбан за её плечом. – Он делит клан.

– Не хотят уходить. – Лия чуть повернула голову. – При этом, в глазах генерала Кхарра мы явно незначительное препятствие. Тридцати дредноутов, по его подсчётам, должно хватить, чтобы нас остановить.

Оптика подтянула головной корабль кри-у. Чёрно-коричневая туша шла, слегка завалившись на борт, и по всему её панцирю один за другим разворачивались суставчатые отростки – те самые, что прежде были поджаты под брюхо. Теперь они раскрывались навстречу альтарийскому строю, и на конце каждого набухала золотая точка.

«Значит, торговаться не будем», – подумала Лия. Втайне она допускала, что Кхарр предпочтёт отойти: жатва – не война, расход должен окупаться. Теперь это допущение можно было сдать в архив.

– Энергетический всплеск по всей линии противника!

– Вижу. – Лия коснулась сенсора общего канала, и её голос ушёл на все корабли разом. – Всем экипажам. Держать строй. Поле примет на себя удар.

Кри-у выстрелили первыми.

Залп сорвался с тридцати кораблей одновременно – сотни золотых сгустков, ярких и ленивых на вид, как капли расплавленного металла, стряхнутые с гигантской кисти. Дистанция скрадывала их скорость: казалось, они не летят, а нехотя плывут сквозь черноту. В этой медлительности чудилось что-то издевательское. Потом передний край золотого роя коснулся общего поля.

Панораму залило светом. Беззвучные вспышки распускались по невидимому куполу одна за другой, сливались, стекали по нему огненными потёками, и на несколько ударов сердца стена крейсеров превратилась в стену пожара. В рубке стало светлее. По лицам операторов заплясали жёлтые отсветы, и кто-то на верхнем ярусе – совсем молодой, судя по голосу, шёпотом выругался от восхищения.

Лия стояла неподвижно и считала удары собственного сердца. Один. Два. Поле держало, и по краю сознания прошла короткая, почти постыдная мысль: красиво. Война на таких дистанциях вообще неприлично красива – пока не вспомнишь, чем оплачивается каждый её мазок.

– Доклад, – потребовал Норбан таким тоном, каким спрашивают о царапине на броне.

– Общее поле – Оператор, отвечающий за энергозащиту, на секунду завис над цифрами, словно им не веря. – Минус четыре процента. Восстановление уже идёт. Прогноз – полная мощность через полминуты.

– Потери? – на всякий случай уточнил Норбан.

– Потерь нет, центурион. Ни единой.

По ярусам рубки прокатился общий выдох. Весь этот шторм, вся эта золотая ярость, которая внизу вскрывала города аборигенов, выжгла поля всего на четыре процента. И те возвращались.

– Хорошо. – Удовлетворённо кивнул Лия Марцелл, улыбнувшись тому, что в уме она угадала даже цифру процентов. – Ответный огонь. Всем бортам – беглый, по готовности. Цели распределить по секторам, головному дредноуту кри-у – двойное внимание.

Вот теперь настала очередь альтарийцев.

Палубные орудия линейных крейсеров ударили очередями. Тысячи трасс плазменных зарядов протянулись от строя к кораблям противника: частые, слепяще-белые, они вспарывали пустоту космоса, скрещивались и ложились в цели с размеренностью швейной строчки. Рядом с ленивым золотом чужого огня это выглядело как работа мастера рядом с замахом громилы. Вокруг каждой чёрной туши проступила и налилась светом её собственная оболочка – индивидуальная защита, принимавшая трассу за трассой.

– Орудия работают ровно, перегрева нет. Обе когорты бьют как одна батарея, – доложили с поста вооружения.

– Технологии общего поля у противника нет! – В голосе оператора-тактика впервые за сутки прорезалось что-то похожее на азарт. – Каждый вымпел держит собственный контур. Фиксируем просадку: у головного минус девять минус одиннадцать! Их поля истончаются гораздо быстрее нашего!

– Насколько быстрее?

– Втрое, трибун. Самое малое.

– Держать темп огня, – сказала Лия. – Первый же их вымпел, который останется без поля, покажет остальным, чем кончается несанкционированная жатва.

Лия позволила себе короткий вдох, отдалённо похожий на улыбку. Арифметика – та самая, простая и беспощадная, впервые за этот день согласилась поработать на неё.

Радости богиня Фортуна отмерила ровно один доклад.

– Трибун – Голос оператора наблюдения стал другим. Глуше. – Вторая половина клана. Те оставшиеся в атмосфере. Они не прекращали огня продолжают работать по поверхности. Разрушения в мегаполисах нарастают.

Оптика развернула нижнюю полусферу. Под облачным одеялом, в том числе и по всей ночной стороне, вспыхивало – коротко, точечно и беззвучно. С орбиты эти вспышки казались безобидными, как далёкие зарницы. Каждая из них была кварталом. Лия поймала себя на том, что считает их, и запретила себе считать.

Где-то там, под этими зарницами, были улицы, по которым она никогда не ходила, и голоса, которые она знала лучше собственных офицеров. Сфера переводила всё это в проценты разрушений. Проценты были удобнее. Проценты не пели.

– Он связал нас дуэлью. – Норбан смотрел туда же. – Кхарру удобно, чтобы мы стояли стеной и смотрели. Стена не спасает города, трибун.

– Значит, стеной мы больше не стоим. – Лия отвернулась от панорамы к сфере, и голос её сделался размеренным, командным. – Девятая когорта остаётся в общем строю и продолжает дуэль. Десятая – выходит из построения. Деление на полуцентурии, по пятьдесят крейсеров. Каждая полуцентурия берёт один корабль противника из тех, что висят над городами. Атака из космоса, строго сверху.

В рубке стало тихо – той особой тишиной, при которой все продолжают работать и никто не дышит.

– Разрешите возразить, трибун. – Норбан шагнул к сфере и понизил голос: не для секретности – просто такие вещи не говорят на всю рубку. – Первое. Разделение сильно ослабляет наше главное построение: девятая когорта в одиночку будет терять поле заметно быстрее, чем мы теряем сейчас. Второе. Полуцентурия против корабля кри-у – так не воюют, трибун. Пятьдесят крейсеров дают слабый общий контур; на такую цель по уставу выводят когорту, не меньше. Их поля не выдержат плотного ответа. И третье – Он выдержал паузу, тяжёлую, как его шаги. – Если кри-у применят главный калибр, полуцентурии погибнут. Все десять.

Цифры Норбан всегда взвешивал заранее. Оттого это и прозвучала так тяжело.

– А если мы останемся на прежних координатах, погибнет планета. – Лия сказала это без нажима, как называют время по часам. – Та самая, ради которой мы нарушили закон, центурион. Другого выхода у нас нет. Но ваши сомнения я сейчас развею.

Норбан молчал и ждал. Молчание у него имело оттенки; этот означал: слушаю.

Она развернула в сфере одну из атмосферных меток, и проекция послушно выросла: чёрный корабль, зависший над городом, и отростки, до единого направленные вниз, к поверхности.

– Смотрите. Их корабли висят брюхом к планете. Главный калибр находится там же, под брюхом. Чтобы дотянуться до нас, дредноутам придётся разворачиваться – всей двадца