Читать книгу "Курсант Империи – 23"
Автор книги: Дмитрий Коровников
Жанр: Боевая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Дмитрий Коровников
Курсант Империи – 23
Глава 1
Генерал отвернулся и пошёл обратно к вельботу.
В холле ещё висел дым, и свет прожекторов, бивший снаружи, резал его на полосы. Алиса стояла у стены, Федя наверху примеривался к перилам, и оба старательно не смотрели в мою сторону. Гордость у них была одна на двоих, и просить она не позволяла. Значит, просить предстояло мне – у человека, чей прямой приказ я нарушил. Я шагнул вслед за Ли.
– Господин генерал.
Он остановился в проломе ровно на одну фразу, и я в неё уложился.
– Как только мы улетим, они вернутся, и их, – я указал рукой на Алису и Федю, – разорвут первыми.
Ли оглядел пространство вокруг. Площадь перед ним была пуста, только у раздавленного аэрокара ничком лежал человек и не шевелился. Дальше, за краем света, в устьях переулков угадывалось движение: разбежаться толпа линчевателей действительно разбежалась, но расходиться по домам не спешила.
– Берите с собой.
Остальные доводы я так и не пустил в ход, и пальцы, сами собой сжавшиеся в кулаки, пришлось разжимать по одному. Согласился он так быстро, словно всё решил ещё до моей просьбы. Про «домыслы» из нашего последнего разговора не вспомнил ни он, ни я.
– Мы что летим?! – Федя съехал по перилам до самого низа и приземлился на обе босые пятки. – Вот на этом?
– На «этом», – улыбнулся я.
– Нас, между прочим, никто не спрашивал, – напомнила о себе Алиса.
– Я спрашиваю. Полетите?
– Сто пудов! – выпалил Федя раньше, чем сестра открыла рот.
Алиса глянула наружу, туда, где в переулках копилась темнота, и наконец на меня. Потом стянула на груди полы жилета, на котором так и не завелось пуговицы.
– Только не думай, что мы тебе теперь должны.
– Сочтёмся.
Она хмыкнула – то ли соглашаясь, то ли откладывая спор до лучших времён, и первой пошла к выходу. Брат обогнал её на пороге.
Тут ожил и Рябченко. Рука его наконец оставила козырёк, и капитан бочком, мелкими шажками, подобрался ко мне на расстояние доверительного шёпота.
– Александр Иванович… А как же наш уговор? – Он покосился на генерала, потом на выбитые окна и сбавил голос ещё на полтона. – Вы ведь при всём участке обещали. Мне здесь теперь оставаться никак невозможно. Они вернутся, а меня в этом городе каждая собака знает в лицо. – Капитан помолчал и закончил совсем тоскливо: – И я каждую.
– Помню, капитан. – Обещание я давал вынужденно. Но давал его вслух, поэтому и просить снова пришлось вслух: – Господин генерал, капитана тоже. Я ему обещал.
Ли обернулся и посмотрел на Рябченко. Ему хватило секунды. Фуражка, рука, по привычке взлетевшая обратно к козырьку, обрубок рукава и всё, что за ними пряталось, было прочитано, подшито и закрыто.
– Капитан остаётся при своём участке.
– Господин… – начал было Рябченко и осёкся. Рука у козырька дрогнула, но с места не сошла.
Права на вторую просьбу у меня не было. Зато был довод, и при капитане его не стоило произносить.
– Разрешите на два слова, господин генерал.
Ли повёл подбородком к стойке. Мы отошли туда, откуда до капитана не долетело бы ни слова. Вблизи от ратника тянуло горячим металлом.
– К губернатору вы летите разглядеть поближе гостей. Так? – Вступлений Ли не терпел, и я обошёлся без них. – Только в лицо вы там никого не знаете. А вот этот знает всех.
Ли не перебивал. Смотрел он теперь не сквозь меня, а на меня, и я заторопился, пока это не кончилось. Рана под повязкой дёргала в такт пульсу, и пульс стучал в ушах.
– Кто с кем не здоровается, кто кому кивнёт первым, кто кому должен… Капитан это заметит раньше, чем мы с вами поймём, куда смотреть.
– Откуда сведения?
– От него самого. Капитан перебрал мне всех местных тузов поимённо, пока держал меня под замком.
– Вы ему доверяете?
– Конечно, нет. – Другого ответа он не принял бы, и мы оба это знали. Доверял я этой ночью разве что карманникам, и то лишь тем, кто возвращает краденое.
– Судя по его физиономии, он продаст нас первому, кто больше заплатит.
– Сегодня больше нас ему никто не заплатит. – Я мотнул головой на пролом. – Здесь ему теперь не жить, и он это знает лучше нас. Держаться он будет за тех, кто его отсюда вывез.
Ли глянул мне за плечо, на капитана. Молчал он дольше, чем требовалось ему на любой расчёт, а считал генерал быстро.
– Ладно, берём. Но, разговаривать с ним будете вы. И отвечать за него – тоже.
Он вышел не оглядываясь, и я наконец выдохнул – осторожно, вполсилы, как теперь только и получалось.
– Собирайтесь, господин капитан.
Рябченко расцвёл, но тут же скосил глаза на плечо, туда, где кончался рукав, и метнулся к себе в кабинет, оставив дверь настежь.
Я доковылял до выхода и выбрался на площадь. Ночь выдалась ясная и холодная, и после жара холла её хватило, чтобы меня передёрнуло с головы до пят. У нижнего края рампы, на самой границе света, ждала Таис. Губернатор велел ей вернуть гостей домой к восьми и отвечать за это головой. Гости возвращались с опозданием, в копоти и с прибавлением.
– Иди ты… – восхищённо донеслось из салона: Федя был уже внутри.
Алиса поднималась медленнее и на верхнем краю рампы обернулась – не на меня, а на тёмный город за площадью. Что она там оставляла, я не знал и спрашивать не стал. Длилось это недолго: после чего она шагнула внутрь так решительно, будто кто-то пытался её удержать.
– Эти дети тоже приглашены, Александр Иванович? – спросила Таис.
– Теперь – да.
– Я так и передам Михаилу Алексеевичу.
Каким тоном она это передаст, лицо её не выдавало. Она посторонилась, пропуская меня. За спиной, в участке, что-то с грохотом рухнуло, и я оглянулся. В открытую дверь кабинета было видно, как Рябченко потрошит шкаф, тот самый, с мутным зеркалом, перед которым ещё недавно прихорашивался. В зеркало на этот раз он не взглянул ни разу.
На грохот с лестницы скатился сержант со своим распухшим носом и застыл в дверях кабинета.
– Господин капитан, это ж мой! Не положено!
– Мой без рукава и весь в саже! – Рябченко сбросил свой на пол и полез в чужие рукава. Китель сел на него как родной: сложены они с сержантом были одинаково. – В таком прикажешь к губернатору? Изымается для служебной надобности.
– А я в чём?
– А ты остаёшься за старшего! Навести порядок, обеспечить сохранность имущества, к утру доложишь!
Сержант обвёл взглядом то, что осталось от холла.
– Какого имущества?
Но капитан уже бежал через холл, на ходу застёгивая чужие пуговицы, и на рампу взлетел с такой прытью, точно боялся, что её поднимут без него. Боялся он не зря: на последнюю пуговицу пилот времени ему не дал.
Рампа ушла вверх, пол качнулся, и участок провалился вниз вместе с площадью. Свет мы унесли с собой. Там, где только что лежал белый круг, осталась рыжая точка догорающей баррикады, и темнота вокруг неё уже ничем не мешала тем, кто ждал в переулках. Сержант остался в этой темноте за старшего. Хорошего я от него не видел, но следил за рыжей точкой, пока она окончательно не утонула за крышами.
Вельбот лёг на курс к холмам.
– Успел… – выдохнул Рябченко, рухнув в кресло.
В салоне горел ровный свет, прятаться под ним было негде. Ли сначала снял ратник, поправил форма, только затем оглядел нас по очереди, будто принимал строй: сверху вниз, без спешки, никого не выделяя.
Федя поджал босые ноги, чёрные от сажи по щиколотку. Алиса, напротив, вздёрнула подбородок, отчего копоть на её скуле только бросилась в глаза. Капитан одёрнул китель. До меня генеральский взгляд добрался последним и задержался дольше, чем на других.
– Как самочувствие после отравления, Васильков?
– Норм, господин генерал.
Спрашивал он по делу, а не из сочувствия: рядовой, который свалится в обморок посреди губернаторского ужина, генералу был ни к чему.
Пахло от нас одинаково – участком: дымом и палёным пластиком, и только от капитана сквозь эту смесь пробивался ещё более едкий одеколон. Губернатор Устинович ждал уважаемых гостей. Генерал вёз ему погорельцев.
– В таком виде в такие дома не пускают.
– Я при погонах, господин генерал, – обиженно напомнил Рябченко. Правда погоны на нём были сержантские, но этого он ещё не замечал.
– Не тревожьтесь, – подала голос Таис. – Как только сядем, я отведу всех в служебный флигель и приведу в порядок.
Вельбот накренился, заходя на круг, и в иллюминаторы вплыл особняк.
Днём он белел на своём холме, а ночью горел. Огни бежали по обоим ярусам колоннад, по галереям, карнизам и садовым дорожкам, и холм посреди чёрной пустыни походил на флагман, который в праздник расцветили на рейде. Свет обрывался у подножия, ровно по ограде, а дальше начиналась та же темнота, в которой мы оставили участок. У дома, борт к борту, уже теснились флайкары, сиявшие лаком так, что в каждой крыше особняк отражался целиком, а со стороны города к ним тянулась цепочка новых огней. Машины подходили по одной, не обгоняя друг друга: старшинство здесь соблюдали даже в воздухе.
Федя прилип к соседнему иллюминатору и... молчал. Алиса на дом не смотрела вовсе, и это давалось ей труднее, чем Феде его молчание.
Рябченко тоже не отрывался от стекла. Над столом у него этот дом висел снятым из-за ограды, а теперь капитан глядел на него сверху вниз – впервые в жизни, надо думать.
– И этот здесь… – бормотал он, водя глазами от машины к машине.
– Садитесь с краю площадки, – приказал Ли в сторону кабины. – У флигеля.
Сели мы на самом краю, впритирку к служебному зданию, которое примыкало к дому сбоку, пониже и поскромнее, как денщик к офицеру. Рампа опустилась, и воздух после участка показался мне чистым до неприличия: в нём не было ни дыма, ни гари, из сада тянуло политой землёй, а над головой гудели турбины очередного флайкара, заходившего на посадку. Федя ступил на плиты босиком и зашипел сквозь зубы: камень был ледяной.
– Это всё одного человека? – шёпотом спросил он.
– Одного, – отрезала Алиса. – Не балуйся.
– А зачем одному столько света?
Алиса промолчала. Мне было что добавить, но Таис слушала.
– Сюда, прошу вас. – Девушка-андроид указала на неприметную дверь в торце флигеля. – Здесь нас никто не увидит.
Генерал пошёл с нами. Край площадки он выбрал не случайно: отсюда, из тени, крыльцо просматривалось целиком. На верхней ступени, в белом костюме, сидевшем безупречно, стоял Михаил Алексеевич Устинович и встречал каждого лично – так встречают тех, кому хотят показать, чей это дом. К нему поднимались местная аристократия и деловые люди с жёнами и спутницами, с крыльца долетали смех и обрывки приветствий, и для каждого у хозяина находилось слово, а для каждой дамы – лёгкий поклон и комплимент. На город внизу за оградой не оглянулся ни один.
– Александр Иванович, – зашелестел у меня за спиной Рябченко, – это же сам…
– Потом, капитан.
Он засопел, но умолк.
Нас губернатор заметил поверх голов, и просияв, замахал рукой:
– Генерал! Прошу вас! Мы уже заждались!
Всё крыльцо разом повернулось к нам. Таис остановилась. Взгляд Ли на долю секунды ушёл к служебной двери, до которой оставалось всего ничего. Пройти мимо хозяина, который машет тебе с собственного крыльца, мог только тот, кто прилетел объявлять ему войну. Войны генерал пока не объявлял. Поэтому он сменил курс и, не сбавляя шага, бросил мне через плечо:
– Приведите себя в порядок, Васильков, и проследите за остальными. После жду вас в доме.
Глава 2
Федя понял, куда нас привели, уже развернулся к выходу, но дверь за нашими спинами закрылась сама, мягко и без стука, и щёлкнула замком так окончательно, что дёргать её он даже не попробовал.
Служебный флигель изнутри оказался светлым и тёплым и пах глаженым бельём. Вдоль стены на длинных штангах висела одежда всех размеров, от детских курточек до необъятных сюртуков, и по одним этим штангам было понятно, что гостей здесь переодевают не впервые, а их согласия не дожидаются. Встречали нас девушки той же серии, что и Таис, такие же красивые и такие же безупречно вежливые. Вежливость эту я знал с детства, по Ипполиту, и рано усвоил, что андроид, который благодарит тебя за понимание, всё уже решил и за себя, и за тебя.
– Барышню – направо, – негромко распорядилась Таис, и в голосе её не было ни приказа, ни просьбы, одно спокойное знание того, как всё будет. – Молодого господина – в ванную. Господина капитана – к швеям.
– Это я-то господин? – Федя попятился, озираясь в поисках лазейки, но каждую лазейку здесь загораживала улыбка. – Какой я вам господин! Я…
– Вы гость Михаила Алексеевича, – терпеливо пояснила ближайшая из девушек. – Следовательно, господин.
Возразить на «следовательно» Федя не сумел. Мальчишке не хватило слова, и, чтобы не стоять с открытым ртом, он нырнул под штангу с одеждой. Бегал он, как я помнил ещё по рынку, быстрее любого в городе, только и погоне торопиться было некуда. Две девушки-андроида без единого слова разошлись к концам штанги, третья протянула руку туда, где Федя вынырнул, и он, растерявшись, взялся за руку, а когда спохватился, его уже вели к ванной, бережно и под оба локтя.
– Эй, чего стоишь?! – заорал он мне через плечо. – Скажи им! У тебя ж дома свой такой есть, ты ж ихний язык понимаешь!
– Понимаю, – подтвердил я. – Поэтому и не лезу.
– Предатель!
Из ванной, дверь которой за ним ещё не успели закрыть, донеслось новое возмущение:
– Мыться?! Не буду! Я в этом году уже мылся!
– Значит, самое время, – ласково согласились с ним, и дверь закрылась.
Следом раздались плеск, вопль и тишина, такая подозрительная, что я шагнул было к двери, но тут Федя заговорил снова, и голос у него был уже не возмущённый, а потрясённый:
– Алиска… Тут вода тёплая. И сколько хочешь, не кончается!
Алиса не ответила. Она отвернулась к штангам с платьями и разглядывала их дольше, чем полагалось бы человеку, которому до платьев нет никакого дела, а когда к ней подошли служанки, отступила на шаг и выставила перед собой ладонь.
– Я сама, – отчеканила она. – Мыться буду сама. Без вас.
– Разумеется, госпожа.
– И жилет мой не трогайте.
– Его только почистят.
– Его нельзя почистить. – Алиса прижала жилет локтем. – Он такой и есть.
Что в нём такого, я не знал, но держалась она за свою старую одежонку так, как держатся за последнее, что осталось.
– Тогда его сохранят таким, какой он есть, – невозмутимо пообещала Таис.
– Это твоя затея? – Алиса повернулась ко мне, не выпуская жилета.
– Знаешь же, что генеральская. Мне лишь велено за вами присматривать.
– Подсматривать?
– Присматривать.
– Утешил, – фыркнула она.
Обещание Таис она всё же взвесила, как взвешивают на рынке подозрительно дешёвый товар, и позволила увести себя направо, но у самой двери обернулась и смерила меня взглядом, после которого сомнений не оставалось: случись с ней что-нибудь за этой дверью, спросят с меня.
Как следят за девушкой, которая моется за закрытой дверью, генерал не уточнил, устав об этом тоже молчит, и я занял единственную позицию, доступную приличному человеку: посреди комнаты, спиной к обеим дверям. Скучать на этом посту не пришлось, потому что дверь направо держала оборону громко.
– Я сказала – сама!
– Разумеется, госпожа. Мы только подержим полотенце.
– Вдвоём?!
– Оно большое.
Потом наступило затишье, и я успел решить, что стороны договорились, когда за дверью защёлкали ножницы.
– Не трогайте! Не дам стричь!
– Я только подровняю кончики, госпожа.
– Да у меня всё – кончики!
Ножницы щёлкать не перестали, а значит, своё взяли, и я с облегчением повернулся к единственному из нас, кого уговаривать не требовалось. Рябченко и не думал сопротивляться. Пока дети отбивались, он уже стоял на своей половине комнаты в одной рубашке и сам, не дожидаясь просьб, протягивал швеям сержантский китель.
– Тут вот погоны сержантские, – уточнил он. – А я всё-таки, не какой-нибудь...
– Режим швеи, – объявила одна из них, и пальцы её замелькали так быстро, что я различал только блеск иглы да ровную строчку, которая ползла вдоль плеча будто сама по себе.
– Как ловко, – растроганно выдохнул Рябченко и тут же поманил меня пальцем, опасливо косясь на швею. – Александр Иванович, а это всё… за чей, извиняюсь, счёт?
– Я же вам обещал, капитан, – напомнил я.
– Дом Михаила Алексеевича рад своим гостям, – уточнила Таис, и уточнение это касалось не столько капитана, сколько меня.
Этого хватило. Узнав, что платит хозяин, Рябченко расправил плечи, и робость слетела с него вместе с последней сажей: из просителя он в одну секунду сделался заказчиком.
– Погоны – это хорошо, – заметил он, поворачивая китель к свету. – Только теперь рядом с ними всё остальное как с помойки. Непорядок. Вы уж, красавицы, и остальное поправьте.
Остальное подогнали, но радовался он снова недолго.
– А брючки-то рядом с кителем – сироты сиротами, – огорчился капитан. – И ботиночки рядом с брючками и вовсе подкидышами смотрятся.
За брюки с ботинками тоже взялись. Пуговицы заменили все до одной, и каждую новую он подолгу разглядывал на свет, поворачивая то так, то эдак.
– Мне кажется, вот эта тусклее, – объявил он наконец.
– Пуговицы одинаковы, господин.
– Тусклее, – с ласковым упрямством повторил Рябченко. – Порядок, он, знаете, с пуговицы начинается.
Пуговицу заменили. Когда же форма засияла целиком, выяснилось, что рядом с ней не годится сам капитан, и очередь дошла до него. Против этого Рябченко тоже ни секунды не возражал, только уселся в кресло поудобнее и потребовал пробор.
– Строгий, – уточнил он. – Слева. Как у порядочных людей.
Андроид с ножницами оглядела его макушку тем же бесстрастным взглядом, каким её подруга только что изучала фурнитуру.
– Волос хватит на один пробор, господин капитан, – сообщила она. – Слева или справа?
– Слева, – не дрогнув, подтвердил капитан.
Пока ножницы трудились, он скосил на меня глаза и понизил голос до доверительного шёпота:
– Александр Иванович, я их всех уже по полочкам разложил. Сафоновы-то, к примеру, они ведь…
Я посмотрел на Таис, которая с неподдельным интересом наблюдала за рождением пробора, и Рябченко, проследив за моим взглядом, без малейшей запинки свернул на другую дорожку:
– …они ведь, говорю, в таком, поди, и не ходят. Куда им!
Из всего, что я ему наобещал, андроидов Рябченко получил первыми, и, глядя на его лицо, я не сомневался, что именно о таких он и мечтал: красивых, исполнительных и готовых в пятый раз переделать ему то, что и в первый было безупречно. Генералом от МВД он от их стараний, разумеется, не стал, но в полутьме перепутать его с генералом было бы уже нетрудно.
Досматривать превращение я не стал: распоряжение привести себя в порядок касалось и меня, а обходиться без посторонней помощи из всей нашей компании собирался я один.
– Позвольте вам помочь, господин, – предложила девушка, проводившая меня в душевую, тем тоном, каким предлагают чай.
– Справлюсь.
– Как вам будет угодно.
Отказ она приняла так же безмятежно, как приняла бы согласие, и оставила мне полотенце с расчёской. Мылся я быстро, по-армейски, повязку берёг от струй, как берегут на переправе оружие, подняв его над головой, и смотрел, как вода у ног из чёрной становится серой, а из серой – просто прозрачной. Отбитые места отзывались на горячую воду по очереди, каждое по-своему.
Комбинезон, брошенный мною на скамью, к моему возвращению лежал сложенным, чистым и целым. Прорехи заросли так, что я не отыскал их даже там, где помнил каждую, от крови на боку не осталось и следа, и выглядел он теперь куда лучше, чем я себя чувствовал. Расчесался я сам, и из запотевшего стекла на меня посмотрел вполне приличный рядовой, если не заглядывать ему в глаза.
В общий холл я вышел с надеждой, что вверенные мне люди за это время хоть немного подтянулись, и первым делом застал Федю. Мальчишку одели в костюмчик, сшитый так, чтобы в нём не шевелились: узкий пиджак, жёсткий воротник, брюки со стрелками, о которые можно было порезаться. С этим костюмчиком Федя вёл позиционную войну. Он оттягивал ворот, выворачивался из пиджака, расстёгивал всё, что расстёгивалось, а приставленная к нему помощница молча возвращала всё на место, а Федя так же молча начинал сначала. Сдаваться не собирался ни один из них, только у одного терпение было вечным.
– В таком не убежишь, – пожаловался он мне, как старшему по званию.
– Тебе и не надо.
Федя глянул на меня с жалостью.
– Ага, рассказывай.
Спорить я не стал: от кого ему приходится бегать, я видел своими глазами.
Рябченко крутился перед большим зеркалом во весь рост и репетировал. Китель сидел на нём без единой морщинки, пробор лежал как по линейке, и человек в зеркале, которого в участке не узнал бы ни один сотрудник или задержанный, нравился капитану всё больше.
– Михаил Алексеевич, честь имею… – Он поклонился, остался недоволен и поклонился ниже. – Капитан Рябченко, к вашим услугам… Нет. – Он выпрямился, подумал и попробовал без поклона, с одним достоинством: – Рябченко.
– Господин капитан, – не выдержал я, – вашей фамилии там пока никто не знает.
– Узнают, – твёрдо пообещал он своему отражению.
Усмехнувшись, я повернулся к дальнему зеркалу и забыл про обоих.
Алиса сидела в кресле, запрокинув голову и закрыв глаза, а две помощницы с кисточками, склонившись над ней, неторопливо наносили последние штрихи, боясь, кажется, только одного: испортить. Стриженые волосы, ещё несколько минут назад торчавшие как придётся, легли гладко и открыли шею, длинную и тонкую, о которой я раньше и не подозревал. На ресницах, где в первую нашу встречу я разглядел лишь серую пыль, теперь лежала тушь, а платье, тёмное и простое ровно настолько, насколько бывают простыми очень дорогие вещи, сидело на ней так, что хрупкость её перестала быть мальчишеской. Слово «совершенство» я до сих пор держал за рекламное, а тут оно вдруг пришлось к месту. Сердце у меня сбилось с шага, и я остановился вместе с ним.
Алиса открыла глаза и сразу нашла в зеркале меня.
– А мне комбинезон зашили, – доложил я.
Федя бросил воевать с пиджаком, капитан застыл на полупоклоне, и только Алиса не шелохнулась. Щёки у неё под свежей пудрой порозовели, но заметить это можно было, лишь если смотреть очень внимательно, как смотрел я.
– Опять пялишься, солдатик, – проговорила она, не поворачивая головы.
– Не шевелитесь, пожалуйста, – мягко попросила девушка с кисточкой.
Алиса послушно замерла, но смотреть на меня в зеркало не перестала, и кто из нас двоих нарушает её собственный приказ, я уточнять не решился.
– У флигеля сейчас свежо, Александр Иванович, – заметила Таис, ни к кому в отдельности не обращаясь.
– Спасибо, – сказал я, и вышло почему-то хрипло.
Намёк был вежливым, как всё в этом доме, и я ухватился за него обеими руками: мне действительно требовалось срочно остыть. Дверь флигеля отрезала за мной и шорох кисточек, и Федину войну, и капитанские реверансы. Я прислонился затылком к стене, дожидаясь, когда остынет лицо, но оно горело так, будто кисточками прошлись и по мне.
Зато, пока оно горело, в голове проклюнулась мысль, совершенно сейчас лишняя: надо обязательно спросить, сколько ей лет. Уточнить следовало давно, ещё в ту минуту, когда она впервые взяла меня на нож, но тогда я решил, что девчонка явно моложе меня, и решение это меня ничуть не беспокоило. Теперь забеспокоило, и ещё как, а убедить себя, что дело тут в чистом любопытстве, у меня не вышло.