Читать книгу "Концессионер"

Глава 6

Дернул тяжелую дубовую дверь – заперто. Я стучал, кричал, звал Ольгу, но в ответ мне была лишь гулкая тишина и вой ветер в голых ветвях деревьев.

Наконец, в маленьком сторожке у ворот я обнаружил признаки жизни – из трубы в тонкий дымок. Дверь мне открыл сгорбленный, высохший старик, в котором я с трудом узнал бывшего слугу Ольги. Он уставился на меня, как на привидение.

– Барин… Владислав Антонович… – прошамкал он, не веря своим глазам. – Живой…

– Что здесь случилось?! – прорычал я, хватая его за воротник тулупа. – Где Ольга? Где все?!

– Уехамши… – неожиданно пролепетал он. – Все уехамши, барин. В Петербурге. Еще осенью. И Михаил Васильевич с нею же!

– Как в Петербурге? Почему?!

Старик, видя мое состояние, засуетился, пригласил в свою каморку. Там, у теплой печки, он рассказал все, что знал.

– Так ведь у барышни нашей, Ольги Александровны, деньжата теперь нашлись, – начал он. – После того, как вы уехали, приехал господин стряпчий, бумагу привозил. Говорил, дела по имению покойного батюшки ее уладил.

Я слушал его, и свинцовый груз, давивший на сердце, начал понемногу спадать, сменяясь гулкой пустотой. Она жива. С ней все в порядке. Она просто уехала… потому что у нее появились деньги. Причем появились они моими усилиями.

– Она… она что-нибудь говорила? Обо мне? – спросил я, боясь услышать ответ. Старик покачал голову.

– Сказала только, что вы по делу торговым словом в Сибири отбыли. Велела кланяться, коли свидимся.

Сердце снова ухнуло в пустоту. «Кланяться». Простое, вежливое, пустое слово. Я вышел из сторожки и снова посмотрел на заколоченный, мертвый дом.

Значит, – в Петербург. Что ж, это даже к лучшему. Мои собственные дела все равно вели меня именно туда.

Я вернулся на станцию, к ожидавшим меня жандармам.

– Передумал, господин ротмистр, – бросил я удивленному Соколову. – Едем дальше. В Москву, оттуда – в Питер.

И тут же, в конторе начальника станции, я отправил короткую телеграмму человеку, встреча с которой была мне теперь необходима. Короткую и ясную: «Прибываю завтра. Встречай. Тарановский».

По расписанию, поезда ходили довольно часто. Следующий должен был быть в 6 вечера. Но нашим планам не суждено было сбыться так скоро. Вернувшись на станцию, я обнаружил, что нижегородский поезд, который должен был прибыть с минуты на минуту, задерживается. «На неопределенное время».

– Когда будет? – спросил я начальника станции, замученного чиновника в форменном сюртуке.

Тот лишь развел руками.

– Как Бог даст, ваше благородие. Телеграфировали из Нижнего – задержка.

– Какая задержка?! – вскипел я.

– Обыкновенная, – невозмутимо ответил он, привыкший к гневу пассажиров. – Машинист запил. Сменного нет. Ждем, пока проспится!

– Как это – сменного нет? – не понял я. – Поставьте другого машиниста!

– Не положено, – зевнул он. – У каждого паровоза своя бригада. Приписанная к паровозу. Коли машинист захворал, паровоз стоит. Пока его бригада отдыхает, чужую на их машину ставить – не велено. Таков порядок еще при господах французах заведен.

Поговорив еще немного, я узнал много нового про наши железнодорожные порядки. Например, оказалось, что дорога, хоть и связывает два крупнейших торговых города – Москву и Нижний Новгород – совсем не отягощена грузами. Железнодорожные перевозки заказывают немногие – слишком дорогой тариф. Особенно удивительно, что цена перевозки зависит в основном от стоимости перевозимого товара – ее устанавливают как процент от объявленной стоимости. Из-за этого дешевые грузы оказывается перевозить много выгоднее чем дорогие. И еще многое, многое другое…

Мы говорили, а во мне закипала глухая ярость. Не на этого сонного чиновника – на саму систему, этот чудовищный, нелепый, средневековый порядок, где не человек для дела, а дело для человека. В моем прошлом, в XXI веке, на одном тепловозе, сменяя друг друга, работали три, а то и четыре бригады, обеспечивая бесперебойное движение. Американцы, с которыми я плыл по Амуру, с удивлением рассказывали мне то же самое – у них так принято уже давно, с самого начала. Паровоз – это просто машина, тягловая сила: он должен тащить грузы, а не ждать, пока его хозяин-машинист соизволит проспаться. Эх, много же еще придется тут поменять! Много.

Пришлось ночевать в Гороховце, в довольно-таки скверной гостинице с клопами.

Наконец, поутру поезд из Нижнего Новгорода, пыхтя и отдуваясь, показался на станции.. Мы тронулись. Но само путешествие показалось мне чудовищно долгим. Дорога была одноколейной, и наш пассажирский состав то и дело загоняли на запасной путь, где мы по полчаса, а то и по часу, пропускали встречные товарняки. И не сказать, чтобы встречных поездов было много – скорее, наоборот – но все-же они здорово тормозили нас. Но делать было нечего – пришлось смириться.

Я сидел у окна, глядя на проплывающие мимо пейзажи. Весна вступала в свои права. Поля уже подернулись нежной, изумрудной дымкой молодой зелени, в перелесках цвела черемуха. Эта мирная, спокойная красота должна была бы умиротворять, но она лишь бередила душу, а мысли мои в это время витали далеко-далеко отсюда.

Тревога об Ольге, на время забытая в дорожной суете, вернулась с новой силой. Почему она уехала? Ведь у нее не было такого намерения… Что заставило ее сорваться с места и броситься в столицу? Может… может, в этом замешан другой мужчина? Она молода, красива, а теперь еще и богатая невеста – лакомый кусок для любого столичного хлыща. Да, мы были повенчаны перед Богом, наспех, почти тайно… но что значит этот перед соблазнами светского общества? А вдруг ей сказали, что я погиб? Сообщили, что она – богатая сирота, теперь снова свободна? Эти мысли жалили, как скорпионы, мешались с тревогой и горечью, и я с нетерпением ждал, когда же этот бесконечный путь, наконец, закончится.

В Москву мы прибыли с опозданием почти на сутки. Но едва я, сопровождаемый молчаливым Соколовым, ступил на перрон, как тут же оказался в объятиях огромного, похожего на медведя, человека в дорогом сюртуке.

– Владислав Антонович! Живой! Здоровый! – гремел бас Василия Александровича Кокорева. Он с силой хлопал меня по спине, и его широкое, бородатое лицо сияло искренней, неподдельной радостью.

– А мы уж тут всякого надумались! Год от тебя ни слуху, ни духу! Думали, сгинул где в своей Сибири!

Я с трудом высвободился из его объятий, коротко представив ему ротмистра, на которого купец лишь мельком глянул, тут же потеряв всякий интерес.

– Дела были, Василий Александрович. Большие дела, – усмехнулся я.

– Да уж догадываюсь! Ты же, чертяка этакой, без большой кутерьмы не можешь! – он экспансивно подхватил меня под руку. – Ну, да что ж мы здесь торчим! Поехали! В трактир к Тестову! Там и поговорим, как люди! Поросеночка знаменитого отведаем, щец с головизною похлебаем!

Трактир Тестова встретил нас шумом, гамом и густым запахом вкусной, сытной еды. В огромном, полном народа зале гремел румынский оркестр, а услужливые половые в накрахмаленных рубахах летали между столами, разнося дымящиеся блюда. Трактир Тествоа – самое «купеческое» заведение Москвы – был весь устроен под вкус московских негоциантов. Он даже назывался нарочито «трактиром», а не «рестораном». Местные воротилы отдыхали тут душой, находясь в кругу своих – без чиновников, без дворян, и уж тем более – без прочей шушеры.

– Значит так, любезный! – скомандовал Кокорев подбежавшему половому. – Вот этих господ – он указал на жандармов – угости «по-нашему», я потом оплачу. А нас с господином Тарановским препроводи в отдельный кабинет – нам потолковать надо!

Едва за нами закрылась дверь, с лица Кокорева тут же слетела маска веселья. Он тяжело рухнул на диван и, распустив галстук, вытер платком потный лоб.

– Ох, Владислав Антонович… тяжело! – выдохнул он. – До ручки доходим, ей-богу!

– И что же у вас не так? Рассказывайте, любезнейший Василий Александрович! Может, поможем горю! – подбодрил его я.

И он начал рассказывать о том, что творится на железных дорогах ГОРЖД. Увы, дело управления такой громадой оказалось очень и очень непростым.

– Представляешь, – кипятился он, – на той неделе состав с зерном из Рязани до Москвы две недели шел! Две недели – двести верст! Сначала паровоз сломался – бригада пьяная была, котел сожгли. Ждали, пока из Москвы другой пришлют. Потом едва со встречным почтовым не столкнулись. Беда наша главная – сама дорога: она у нас вся одноколейная. В один путь. Чтобы двум поездам разойтись, один должен часами стоять на разъезде, пропуская встречный. А связи-то никакой! Начальник станции в Коломне и понятия не имеет, вышел ли поезд из Рязани. Ждет, боится лоб в лоб столкнуться. И вот стоят составы, груженые добром на сотни тысяч, стоят сутками, пар жгут, время теряют! А время – деньги! Убытки такие, что волосы дыбом встают! Мы из-за этих проклятых разъездов больше теряем, чем от всех воров вместе взятых! Хоть вторую колею прокладывай, да где ж на это денег взять? Тупик!

Василий Александрович, с потемневшим от огорчения лицом, откинулся на спинку дивана и опрокинул в себя рюмку померанцевой водки.

– А в довершение всего, Владислав Антоныч, ты не поверишь: когда состав прибыл, оказалось, что половина груза по дороге… испарилась! Просто исчезла! Концов не найдешь! Убытки – страшные! Воруют все, от начальника станции до последнего стрелочника! А порядка – никакого. И так – везде, – закончил Кокорев, залпом осушив рюмку водки. – Везде! Денег вбухали – миллионы! А прибыли – кот наплакал. Одни убытки да жалобы.

Слушал я эти жалобы, и не мог отделаться от чувства дежа вю: полтораста лет прошло, а истории – все те же самые! Коррупция, неумелое управление, воровство, бардак… «Не по Стеньке шапка. А ведь Кокорев – из лучших наших управленцев на сегодняшний день!» – грустно подумал я.

Надо ему подсобить. А то совсем мужик изведется.

– А что, если я скажу вам, Василий Александрович, что все это можно исправить? – спокойно сказал я, поддевая на вилку кусок отменной холодной осетрины. Он уставился на меня с недоверием.

– Как? Нового министра назначить? Или всех воров перевешать?

– Проще, – я взял салфетку и макнул перо в чернильницу. – Нужно просто поменять правила. Ведь прежде всего нужно что? Правильно, чтобы доход был. А как его найти?

– Как? – повторил Кокорев, наливая себе померанцевой водки. – Будешь?

– Нет, спасибо. Чтобы был доход, нужен оборот. Надо увеличить грузопоток по дороге. Для этого надо сделать две вещи. Во-первых, изменить ценообразование.

Взяв салфетку, я начал черкать на ней схему будущего обогащения ГОРЖД.

– Смотри – вот ваши тарифы. Вы берете плату в зависимости от ценности груза. За пуд шелка – рубль, за пуд чугуна – копейку. Это же глупость! Какая паровозу разница, что тащить? Вес и объем – вот что главное! А за ценность груза пусть платит тот, кому это нужно. Введем страхование. Хочешь застраховать свой шелк от утери – плати дополнительно. И это, – я усмехнулся, – будут для нас новые, чистые барыши.

Кокорев молчал, глядя на мою салфетку.

– Но главное, – добил я его, – сами тарифы нужно не повышать, а резать! Вдвое!

– Да ты с ума сошел! – взорвался он. – Мы и так едва концы с концами сводим!

– Вот именно! – я стукнул кулаком по столу. – Ваши тарифы – грабительские. Поэтому фабрикант предпочитает везти свой товар на лошадях, неделями, а не на ваших поездах. Это долго, но дешевле! А если мы снизим цену, к нам хлынет такой поток грузов, о котором вы и не мечтали! Мы потеряем на цене, но вдесятеро выиграем на объеме! Будем оборотом брать.

– Так а как его, объем-то этот, обеспечить? У нас и паровозов, и вагонов – не мильен!

– А для этого, дорогой Василий Алексаныч, надобно ввести «американскую систему»!

И тут я объяснил ему порядок.

– Проблема первая – паровозы, – начал я. – У вас каждая бригада приписана к своему локомотиву. Паровоз – их дом, их корова. Они его холят, лелеют, никого к нему не подпускают. А когда машинист заболел или просто устал – паровоз стоит. Вместе с целым составом. Верно?

Он изумленно кивнул.

– А по-американски – паровоз ничей. Это просто тягловая сила. Машина. Одна бригада довела состав до станции, отцепилась и пошла спать. А ее место тут же заняла свежая, отдохнувшая бригада, села на тот же самый паровоз и повела состав дальше. Никаких простоев. Поезда должны ходить, а не стоять.

– Но… но ведь так они машину угробят! – возразил он. – Чужое – не свое!

– Для этого есть ремонтные бригады на станциях, – парировал я. – Их задача – чинить, а дело машинистов – ездить. Каждый должен заниматься своим делом.

Кокорев замолчал, обдумывая услышанное.

– Проблема вторая – одноколейка. Вечная беда, из-за которой поезда часами ждут на разъездах. Решить ее просто. – Я начертил линию. – Телеграф. На каждой станции, у каждого стрелочника. Чтобы дежурный по станции знал точно, где находится каждый поезд на его участке. Чтобы он мог управлять движением не вслепую, а по четкому графику. И график должен исполняться не-укосни-тель-но!

Кокорев молчал, потрясенно глядя на мою исчерканную каракулями салфетку. Он, практик, делец до мозга костей, мгновенно оценил всю мощь и простоту этих идей. Восторг на его лице сменился азартом.

– Боже мой… Владислав… да ведь это… это ж форменная революция! – торжествующим тоном прогудел он. – Это ж золотое дно! Если хоть половина из этого сработает, мы не то что из убытков вылезем – мы озолотимся!

– Вот и я о том же, Василий Александрович, – усмехнулся я. Рад был видеть, что он не утратил своей купеческой хватки.

И, пользуясь моментом, пока он был еще под впечатлением, я решил перейти к главному. К тому, ради чего я на самом деле и искал этой встречи.

– А теперь, – сказал я, отодвигая в сторону тарелки, – давай поговорим о настоящих деньгах. О настоящих дорогах.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Я говорю о Сибири, – продолжил я. – Я ехал оттуда почти два месяца. И я видел эту землю. Это не просто край, это континент. И этот континент умирает без дорог.

Я рассказал ему все. О своей идее Ангаро-Ленской ветки, о богатствах Бодайбо, которые теперь, после собрания, были полностью в моих руках. И о том, что это золото должно стать не просто мертвым капиталом, а топливом для великой стройки.

Тут раскрасневшийся от «померанцевой» Кокорев поглядел на меня с нескрываемым скептицизмом.

– Ты, Владислав Антоныч, конечно, «голова», и широко шагешь. Но строить дорогу через всю Сибирь – ну эт ты шалишь! Там пространства-то какие? Жуткие версты!

– Ну так не все сразу! Мы начнем с Урала, Василий Александрович, – с жаром возразил ему я. – Доведем дорогу до Екатеринбурга. Там грузов – море, а везут все дедовским способом – на барках. Копят грузы весь год, чтоб затем, весной, в неделю половодья все вывезти. В неделю! Со времен Петра I ничего не переменилось. Только построим туда дорогу – ее завалят грузами! Но это – только первый шаг. Дальше – Тюмень, Омск, и так до самого Иркутска. Великий Сибирский Путь.

Кокорев слушал, и его лицо становилось все серьезнее. Это был уже не просто разговор о прибыли. Это был разговор об Империи.

– Чтобы построить такую дорогу, – сказал я, – нам нужно три вещи. Деньги, воля и дешевые рельсы.

– Ну, «воля» – будет, – кивнул он, имея в виду связи при дворе и в министерствах. – Деньги… – он посмотрел на меня, – я так понимаю, теперь тоже будут. А вот с рельсами беда. Демидовы и прочие уральские тузы дерут за них втридорога. Бельгийские – и то дешевле. Казна, понятное дело, платит, – а вот мы разоримся. Нам надобно деньги считать!

– Мы не будем у них покупать. Мы сделаем их дешевле, – ответил я.

И я рассказал ему свой план. О модернизации уральских заводов. О вложении денег в новые технологии – прокатные станы, томасовский процесс, строительство паровых экскаваторов и лесопилок для шпал. Об использовании динамита для прокладки тоннелей.

– Мы не просто построим дорогу, Василий Александрович, – закончил я. – Мы сначала устроим под нее целую новую промышленность. Здесь, в России. На русские деньги и русскими руками.

Он долго молчал, переваривая услышанное. Грандиозность замысла, казалось, ошеломила даже его, человека, привыкшего мыслить миллионами.

– Ты… ты просто дьявол, Тарановский. Но как, скажи на милость, как все это осуществить? – Кокорев вскочил и зашёл по кабинету трактира. – Это же… это же годы! Десятилетия! Нужны тысячи рабочих, инженеров, подрядов…

– Нужно начать, Василий Александрович, – спокойно ответил я. – И начать с умом. Не распылять силы. Ударить в двух точках одновременно.

Я снова взял салфетку.

– Смотри. Вот Урал. Вот Казань. Мы не будем тянуть одну нитку годами. Мы начнем стройку сразу с двух сторон, навстречу друга другу. Одна бригада идет из Екатеринбурга на запад. Вторая – от Казани на восток. Они встретятся где-то вот здесь, у Камы. К моменту «схода» уже должен быть готов мост, чтобы не вышло, как на Клязьме с Левицкими… Так мы сокращаемся время постройки минимум вдвое.

– А снабжение? – он тут же занял слабое место. – Как подвозить материалы, работающие в этой глуши, где нет никаких дорог?

– А мы строим временные дороги, – сказал я, и это была моя главная, припасенная на самый конец, идея. – Деревянные.

– Что?!

– Деревянные рельсы, Василий Александрович. Прямо из местной лиственницы. Укладывается быстро, стоят копейки. По нему можно ходить на легких паровых локомобилях, тащить вагонетки с землей, со шпалами, и ездить. Мы построим дорогу, используя саму эту дорогу для ее же снабжения. Это американская технология – так у них делают сейчас. Это мне от самих американцев известно, и вот пока мы вверх по Амуру шли, они мне много всего порассказали!

Кокорев остановился и уставился на меня. На его лице было написано полное, абсолютное, почти детское изумление. Он, купец-практик, мысливший категории обозов и пароходных фрактов, вдруг увидел простую и гениальную схему, решающую, казалось бы, неразрешимую задачу.