Текст книги "Грязное мамбо, или Потрошители"
![](/books_files/covers/thumbs_240/gryaznoe-mambo-ili-potroshiteli-57127.jpg)
Автор книги: Эрик Гарсия
Жанр: Социальная фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
В результате Тони Парк крутился на вечной орбите между вторым и третьим уровнями – его то повышали, то понижали. Он хватался за ответственные заказы, возвращал фирме целые системы, выслеживал богатенького должника и становился работником месяца и специалистом третьего уровня, а через неделю выдирал селезенку у какой-нибудь престарелой леди прямо на вечеринке в честь ее сто десятого дня рождения в ресторане «Деннис», забрызгав кровью французские тосты с яйцом и беконом, и – привет, добро пожаловать на старый добрый второй уровень.
Он вечно ходил за мной с какой-нибудь просьбой.
– Слушай, мой племянник хочет у нас работать, – заводил он. – Дай ему рекомендацию, чтобы его приняли в программу!
– Сам и вводи его в программу, Тони.
– Да, я тоже мог бы, – ныл он, – но если словечко замолвит специалист пятого уровня, это будет авторитетнее для вонючих снобов из начальства…
Когда я говорил «нет», он переключался на Джейка – ходил за ним хвостом и канючил о том же, как пацан, упрашивающий родителей отпустить его в торговый центр с друзьями. Тони нельзя было остановить. Это его лучшее качество и одновременно злейший враг.
В результате в комнате для персонала мы с Джейком уже не чувствовали себя вольготно, как раньше. К восьми вечера, когда люди укладывают своих мальцов в кровать, мы отправлялись в кабинет Фрэнка за розовыми листками. Иногда мы выполняли тот же заказ, что и накануне, но чаще всего нас ждала новая работа.
Фрэнк – человек старой закалки, руководитель до мозга костей – не привык тратить время на болтовню о заданиях или нашей специфике. Он ведет бизнес и не понимает, для чего об этом трепаться, пока язык не распухнет.
– Взять бы все эти треп-шоу, теленовости и моралистов, мелющих вздор о нашем Кредитном союзе, и направить их энергию на что-то стоящее, так у нас давно было бы по личному самолету и мир во всем мире!
Таков наш Фрэнк – вечно в заботах о своих сотрудниках.
По какой-то причине босс терпеть не мог, когда мы с Джейком околачивались в комнате для персонала.
– Я уважаю вашу маленькую дружбу и все такое, – говорил он, – но вы мои лучшие специалисты. Работа в паре вас тормозит. Разделитесь – и сможете обрабатывать двойную территорию и гораздо больше успевать.
– Мы и так все время разделяемся, – возражал я Фрэнку. – Я делаю семьдесят, а то и семьдесят пять процентов работы.
– Что ни групповой выезд – вы всякий раз вместе, как сладкая парочка или чего похуже.
Джейк презрительно фыркал:
– Будь мы сладкой парочкой, думаешь, ходили бы вдвоем на заказы?
Джейк и мои жены никогда не ладили. Он затаил обиду на мою первую супругу Бет из-за того, что наш роман в письмах подогрел мою паранойю до неприличия. Другие мои жены недолюбливали Джейка либо в связи с характером нашей работы, либо из-за особенностей нашей дружбы.
Кэрол, моя экс-супруга номер четыре, Джейка просто на дух не переносила, и я не сомневаюсь – одной из причин нашего развода стало ее упорное желание воспрепятствовать моему общению со старым приятелем. Лучше всего с Джейком ладила Венди, настоявшая на моем переходе из возврата биокредитов в продажи.
– Отдел продаж? – изумился Джейк, когда однажды вечером я поделился своими планами. – Ты меня за дурака держишь?
– Венди просит, – объяснил я. – По-моему, это разумно. Моложе я не становлюсь, а вонючие клиенты по-прежнему стреляют как нанятые. На прошлой неделе один тип направил на меня базуку и…
– Да какие, к матери, продажи? Ты хоть представляешь себя в отгороженной клетушке в общем зале? – Таким высоким резким голосом Джейк любил передразнивать немногих продавцов, с которыми мы общались: – «Мистер Джонсон, мы можем предложить вам эту селезенку по цене гораздо ниже, чем другие корпорации. Этим вы обязаны своей семье и самому себе…» – Он покачал голоси – Ты же подавишься собственной блевотиной!
– Да ладно, – отмахнулся я. – Работа есть работа.
– Брехня. Иди копай канавы, если решил выйти из дела. Или клепай номерные знаки на машины. Нельзя переходить из возврата кредитов в продажи. Это же все равно что обратная эволюция – так просто не бывает!
Конечно, он был прав. В глубине души я признавал: работа, которой я занимаюсь, – единственное, что умею и к чему лежит душа, хотя биокредитчику приходится убивать людей, делать их инвалидами или, еще хуже, заставлять отдаваться за искорган, хотя я никогда на это не велся.
К моменту выезда мы с Джейком уже часа два-три были на работе, на всю катушку используя оставшееся светлое время, болтая и балуясь пивком. Мы катили по улицам; я вел машину, а Джейк сканировал толпу, распугивая к чертям пешеходов. Ничто не вселяло большей паники в сердца людей, чем тонкий писк сканера, и Джейку это доставляло безмерное удовольствие.
– Так, проверим толстячка, – указал он на ожиревшего мужчину, грузно переваливающегося прямо перед нашей машиной. – Его органы вышли из строя давным-давно.
– На что спорим?
– На выпивку, – предложил Джейк. – Проигравший ставит пиво.
Заключив пари, Джейк тронул пальцем кнопку сканера, и на дисплее почти мгновенно высветилось: «Почка «Кентон ПК-5», просрочка платежа 172 дня».
– Восемь дней еще осталось, – разочарованно сказал Джейк. – Все равно надо его прищучить.
– Заметано, босс. – Я повернул руль, подъехал к корпулентному клиенту и высунулся в окно: – Прекрасный вечер, чтобы растрясти жиры!
Не повернув головы, толстяк бросил:
– Пошел на хрен.
Ну, не хам?
– Как там почка поживает? – осведомился я и выставил татуировку Кредитного союза во всей ее красе.
Мельком глянув на мою шею, мужчина побелел, словно из него выкачали кровь, и попятился с помертвевшим лицом, бормоча:
– Я… я выслал чек вчера.
– Ты уж проверь, дядя, выслал или нет, – посоветовал я. – Восемь дней, и почка наша.
Толстяк ровно за три секунды развернулся на месте и на предельной скорости покатился в ближайший переулок, стараясь по мере сил максимально увеличить расстояние между нами.
– Гляди, как припустил, – засмеялся Джейк.
Он выставил большой палец, и я приложил к нему свой, как мы делали последние десять лет.
– Так ему скоро новое сердце понадобится, – заметил я.
Джейк взглянул на меня со странным блеском в глазах, и долгую секунду я не знал, собирается он меня ударить или расцеловать или и то и другое сразу.
– В чем дело? – насторожился я.
– Брателло, – сказал Джейк, – ты всегда будешь работать в возврате кредитов.
На улице пятью этажами ниже играют три маленькие девочки – прыгают через скакалку и распевают песенку:
Однажды житель Трубадура
Пошел на войну и подорвался.
Но он не умер и не сдался.
Сколько искорганов ему надо?
Желудок, сердце, печень, поджелудочная,
Анус, глаза, мочевой пузырь, ноздри…
Если они не заткнутся, я их придушу.
Сто пятнадцатый день на нелегальном положении. Дом, машина, имущество конфискованы в счет накопившихся процентов и пеней. Ну и прекрасно: дом разваливается, машина – жестяная коробка для самоубийц на лысых покрышках, а имущество в основном состоит из разнообразных финтифлюшек, бесполезных, но очень популярных на блошиных рынках. Финансовые средства, арестованные на всех счетах, давно сократились до нуля – алименты пяти бывшим женам быстренько об этом позаботились. Но это пустяки, мне уже не нужные. Все, что требуется, – верная двустволка и мой разношерстный мини-арсенал. Ну и ума чуток, чтобы прожить лишний день.
Мой номер, или клиентский шифр, по осторожному определению Кредитного союза, К029Й66ВЛ. Я никогда не видел свой файл, несмотря на так называемый закон об открытых кредитах, принятый больше десяти лет назад. Всякий раз заявление с просьбой об ознакомлении с моим кредитным досье, которое я подавал работнику архива, терялось, уничтожалось, помещалось не туда или неправильно понималось, и вместо реальных документов мне доставалось ведро крокодиловых слез и куча извинений. Можно было коллекционировать эти прекрасные образцы высокой литературы, клятвенно заверявшие, что информация, несмотря на непредвиденную задержку, вот-вот придет, как Армагеддон, о приближении которого орет какой-то тип на углу.
К сведению опекунов моего несуществующего имущества: в связи с высокой вероятностью того, что я закончу жизнь в лапах сотрудника по возврату биокредитов из нашего же отдела, а тело будет слишком искромсано, чтобы выставлять его для прощания, предлагаю кремировать мой труп, обложив официальными отписками Кредитного союза. Смешать пепел с искусной ложью тех, кто дал мне жизнь и одновременно приблизил смерть, – вряд ли существует более подходящий погребальный обряд.
Биокредитчиками не рождаются, что бы ни болтали по ящику и радио. Старый слоган «Помоги миру помочь себе» в их рекламе звучит так, словно каждый человек рожден убивать. А ведь это искажение истины. Как в любом творчестве, в нашем ремесле можно совершенствоваться. У кого-то действительно есть природный талант, другие, вроде Тони Парка, чересчур поверхностны, но и в нашем деле существует масса нюансов и приемов, которых хватит на толстый учебник.
И все же союз настаивает на мифе «Рожден, чтобы восстановить кредитную справедливость». Буквально вчера я мельком видел газетное объявление, где говорилось: «Освой профессию. Вступай в союз. Следуй собственной судьбе!» Ей-богу, черным по белому – следуй собственной судьбе. Они со своими проповедями прочно обосновались на полпути между духовностью и техницизмом, делая религии точно выверенные реверансы в святилище инжиниринга и кредитов. Дешевый, но эффективный способ привлечь рекрутов. Поддался я. Попался на удочку Джейк. Повелись многие наши товарищи. Причины самые банальные – мы были молоды, глупы и устали от нескончаемой, всех доставшей войны. Хотелось встряхнуться, попробовать что-нибудь новое. Мы и не подозревали, что наступаем на те же грабли, или, точнее, погружаемся в то же самое дерьмо.
III
Короткий тест на знание природы войны.
Солдаты:
а) готовы умереть;
б) хотят умереть;
в) жаждут умереть;
г) все вышеперечисленное;
д) ничего из вышеперечисленного.
В методичке, используемой сегодня в армии, сказано, что правильный ответ – «д». Солдат – всего лишь беспризорник-переросток, призванный выполнять патриотический долг, которого не в состоянии ни постичь, ни оценить своим незрелым мозгом зеленого юнца, а посему не может быть готовым хотеть или даже жаждать сделать что-нибудь со своей ничего не значащей жизнью. Солдат, сказано там, знает о потенциальной возможности погибнуть и верит, что с ним такого никогда не случится. Это священный Грааль вооруженных сил. Готовность, желание и жажда бледнеют рядом с мощью иррациональной, ничем не подкрепленной веры.
Война обошлась с нами как сука.
Мне очень хотелось напечатать эти слова без улыбки, но я не могу. Война не была такой уж сукой, несмотря на то что вы о ней, возможно, слышали. В худшем случае ее можно обозвать охрененной скукотенью в лучшем – кратковременным выпадением из реальности. Два года жизни в темноте, скрючившись в неестественной, как у йога, позе, впившись глазами в инфракрасный дисплей, изредка подающий признаки жизни – постороннее движение или хоть что-нибудь, выходящее за рамки гребаного порядка. Неудивительно, что мое зрение упало до нижней среднестатистической границы. Знай я наперед, где окажусь сегодня, вставил бы себе искусственные глазные яблоки от «Маршодин» – последней модели, с двухсоткратным увеличением и идеальной цветопередачей, такие милые маленькие шарики.
Конечно, знай я, где буду торчать сегодня, набрал бы себе искорганов на свое слабеющее тело. Не все ли равно, за какую сумму скрываться от Кредитного союза? Что значат еще двенадцать миллионов? Больше одного раза все равно не убьют.
Мама не хотела, чтобы я шел на войну. Папа возразил, что это прекрасная идея. Спасибо, папа. Мама твердила: «Это опасно». Папа заявил: «Война закаляет характер». Спасибо, папа. Мама основывала свое мнение на болтовне с соседками и разнообразных слухах, отец – на собственной твердолобой идеологии. Оба ошибались.
Пример. Кашекианы, персидская семья, жили через улицу. Персами живущие в Америке иранцы стали называть себя после первой ближневосточной кампании. С окончанием первых мелких стычек выходцы с Ближнего Востока сделались мишенью для презрительных замечаний и косых взглядов библиотекарей и упаковщиков товаров в магазинах, считавших, будто они выполняют свой патриотический долг, подвергая остракизму неверных мусульман. Местные предрассудки отделяли «нас» от «них» так же просто, как нож разрезает пирог. И тогда светлые иранские головы придумали перевести свою национальность на родной язык, и через некоторое время люди повеселели и забыли, что персы – это иранцы, а иранцы – те же персы, и магазинные гонения прекратились.
Персы воспряли духом, особенно Кашекианы, которые ничего так не хотели, как смешаться с новой культурой. Старший Кашекиан был копией Джорджа Вашингтона, только посмуглее, и передал неуемный патриотизм потомкам, видимо, генетически. Когда им случалось опорожнять свои патриотические кишки, не сомневаюсь, дерьмо из них выходило красно-бело-синее. По национальным праздникам наша семья сидела на выцветшем складном диване, поедая готовую итальянскую жратву и бездумно пялясь в экран на бесконечные парады, а Кашекианы размахивали флагами, устраивали барбекю и распевали национальный гимн ad nauseam.[3]3
До отвращения (лат.).
[Закрыть] Отцу пришлось физически удерживать беспокойных соседей от воздвижения миниатюрной горы Рашмор в центре нашего квартала, когда однажды они с особым рвением праздновали День президентов. Америка все еще оставалась гигантской фондюшницей, и персы хотели стать образцовой фетой.
Их сын Грег Кашекиан, на два класса старше меня, был самым типичным американцем, которым только может сделаться перс. Звезда футбольной команды, круглый отличник, король вечеринок и староста класса. Я считал его мудаком, но это расходилось с мнением большинства. Однажды он пнул мою собаку… Ну ладно, не важно. Грег Кашекиан закончил старшие классы с отличием и всего одним незаконнорожденным ребенком и пошел в армию платить свой патриотический долг.
Основную информацию о войне моей матери поставляла миссис Кашекиан, а ее оценку трудно назвать беспристрастной.
* * *
Ha восемнадцатый день службы Грег Кашекиан погиб в пустыне, став одной из семисот пятидесяти жертв девятилетней Африканской кампании. Его гибель была случайностью, редчайшим стечением обстоятельств, совпадением вроде обнаруженной в стогу сена иголки, но моя мать прониклась убеждением, что пустыни Африки – настоящие «поля смерти», песок, залитый кровью молодых американских парней – таких, как я.
Миссис Кашекиан даже не пыталась как-то разрядить ситуацию.
– Наш мальчик был героем, – сказала она моей матери. – Он умер в бою, спасая других бойцов своего взвода. Он принял пулю за Америку.
Красиво. Вранье, но красиво. Я видел официальный отчет и письмо с соболезнованиями. Кашекианы держали их в потайном сейфе за лестницей, под незакрепленной частью ковра, на которой еще и стоял стул. Зачем они вообще хранили эти документы, выше моего понимания: разорвали бы в клочья и избавили род от позора за две секунды.
В ту осень, когда погиб Грег, мне подфартило сойтись с его младшей сестрой Тилли, очень аппетитной в своем легком платье на бретельках, и однажды в состоянии посткоитального благодушия она показала мне письмо, где черным по белому значилось:
Уважаемые мистер и миссис Кашекиан!
С глубоким прискорбием сообщаю, что ваш сын Грегори пал случайной жертвой огня своих сисе войск во время мирных военных маневров у побережья Намибии. Заверяю вас, что его смерть была мгновенной, без мучений, и Грег погиб, служа своей стране. Я хорошо знал вашего сына и питал к нему огромное уважение как к человеку и рядовому Морского корпуса США. Если у вас возникли вопросы, пожалуйста, пишите в корпус по адресу, указанному ниже.
Искренне ваш,
лейтенант Тирелл Игнаковски,взвод М, Четвертая дивизия.
Годом позже Тиг – сержант Тирелл Игнаковски, – сидя в палатке в пустыне, по секрету рассказал мне, как погиб Грег Кашекиан, обронив: «Этот иранский имбецил не мог отличить собственный член от эжектора». Как многие военные, сержант недолюбливал эвфемизмы.
Я хорошо помню день, когда меня натянули по полной.
Они пришли в нашу старшую школу в полной военной форме – рыцари в сверкающих доспехах, расфуфыренные для очередного крестового похода. Я сидел на заднем ряду, соревнуясь в остроумии с Джейком и шестиклассником по прозвищу Черепаха, но при виде избранных в белом летнем обмундировании отчего-то заткнулся, завороженный блеском медных пуговиц, идеально заутюженными лацканами и сверканием знаков отличия на груди. Они были сама власть. Воплощение силы. Военные завладели моим вниманием так полно, как только позволяли бушующие гормоны. Двумя рядами впереди сидела Стейси Гринбаум, и я увлеченно наблюдал, как она закидывает ногу на ногу. Мозг был занят этим зрелищем примерно на пятьдесят процентов но на оставшуюся половину меня зачаровали вновь прибывшие.
– Военное дело не для каждого, – сказали они нам. – Это особая работа для особых людей.
Я раздулся от гордости, но позже узнал, что приглашенных на собрание выбрали из середнячков, не имевших ни плохих оценок, ни поощрений. Я, счастливчик идеально соответствовал критериям. Помимо нескольких четверок с плюсом по английскому за два старших класса – эй, а мальчишка-то кое-что может! – я был во всех отношениях нормальный Джонни. Пушечное мясо. Но тогда еле сдерживал гордую улыбку, поскольку мне собирались доверить особую работу и сделать особым человеком. Клево.
Я выбрался с последнего ряда, прошел по залу и уселся в первый.
Кто-то сказал, что особые люди – это те, кто первым лезет на стены, когда говно попадает в вентилятор. Вот самое наглядное сравнение, которое могу привести, чтобы побудить других держать свою задницу в последнем ряду, что бы им ни сулили.
Вербовщика звали лейтенант Медейрос, и был он гордым обладателем культи. Героический воин потерял левую руку на каком-то этапе своей почетной военной карьеры. Он не сказал, каким образом. И он не сказал когда. Мы все воспринимали как должное. В те дни нам не казался странным человек с пустым рукавом, свисающим от плеча – словно ошибся портной, шивший китель: в какой-нибудь Богом забытой стране всегда сыщется войнушка, если поискать, а протезы по карману только богачам. Кредитный союз, пребывавший тогда в зачаточном состоянии, еще не открыл бесценные врата механического восстановления бедному и угнетенному рабочему классу.
Зато лейтенант обладал громким, как базука, голосом и умел манипулировать людьми: не прошло и десяти минут, как мы с готовностью ели из его уцелевшей руки. Он продержал нас, восторженных и вылупивших глаза, целых полчаса – дольше, чем любой учитель в течение учебного года.
Я кое-что записал.
Места, которые мы посетим: семь континентов, семь морей.
Люди, которых увидим: первый мир, третий мир, развивающиеся страны, дикари, главы государств.
Что мы будем делать: тренировки, упражнения, марши в пешем строю, драки, игры.
Как мы будем это делать: на пределе возможностей, которые всегда оказываются больше, чем человек привык считать.
Почему мы будем это делать: из любви к Америке. Из любви к демократии. Из любви к свободе.
Я поверил каждому слову.
После собрания лейтенант Медейрос и его офицеры установили возле дверей аудитории хлипкий ломберный столик, где мы могли получить ответы на любые вопросы, связанные с военной карьерой. Рослый парень с исклеванными акне мясистыми щеками зажал в углу сержант-майора и затеял односторонний спор о текущей военной политике США в странах Юго-Восточной Азии. Младший лейтенант, единственная женщина среди пришедших, спокойно стояла в окружении трех-четырех старшеклассниц. Я заметил, как Стейси Гринбаум быстро и горячо говорит что-то в этом маленьком кружке, и на секунду подумал, не обо мне ли речь.
Лейтенант Медейрос был свободен. Кинувшись к его столу и слегка напугав своим внезапным появлением, я выпалил:
– Как вы считаете, из меня выйдет хороший солдат?
И картинно напряг щуплые бицепсы в тщетной надежде натянуть рукава рубашки.
Лейтенант откинулся на спинку стула, с тайной усмешкой оглядел меня с головы до ног и прищурился, оценивая, как борова – призера на деревенской ярмарке.
– Ты занимаешься спортом, сынок?
– Спортом, сэр?
– Ну, физкультура в вашей школе есть? – кивнул он в сторону спортзала.
– А, да, сэр. Лакросс. Я играю в лакросс.
– И как, успешно?
Я пожал плечами.
– Четвертое место на кубке штата.
– Четвертое, значит? Этого хватит, чтобы получить стипендию на обучение в колледже? – спросил он.
– Я не… не знаю. Не знаю, сэр. – Впервые в моем присутствии прозвучало слово «стипендия», отчего меня пробила дрожь.
– У твоих родителей хватит денег, чтобы послать тебя в колледж?
– Нет, сэр. – Отец вкалывал как проклятый, чтобы удержать нашу семью в рамках среднего класса, но позиции слабели с каждым днем. – А разве армия не платила за ваше обучение в колледже, сэр?
Он проигнорировал мои слова.
– У тебя наверняка имеются другие способности. Небось мечтаешь податься в торговлю или заняться компьютерами? Есть техническая жилка? Сейчас механики хорошо получают, только подучись.
– Я… я не знаю, – пытался я выдавить улыбку. – Наверное, могу и в механики, но… я правда не знаю. Может, прежде посмотреть мир. Путешествовать. Вместе с армией. Я хотел бы записаться в армию.
«Сейчас ты обрадуешься», – подумал я. Уже несколько минут, покинув аудиторию, я ничего так не хотел, как польстить этому человеку, удивительному воину с благородным увечьем, полученным в самом пекле боя.
Ответа пришлось ждать несколько секунд. За это время я успел перебрать все возможные мотивы, по которым мне могут отказать. Меня охватил страх, желудок скрутило жгутом, и его содержимое ощутимо поднялось к горлу, угрожая вот-вот хлынуть изо рта. Я подавил рвотный позыв, твердо решив избавить мужественного офицера от полупереваренной школьной лазаньи.
Наконец лейтенант Медейрос покачал головой, чуть заметно двинув уголками рта, словно там сформировался – и сразу исчез – мой приговор.
– Возьми эти бумаги домой и поговори с родителями, – вздохнул он, единственной рукой пододвинув ко мне ворох листков. – А солдат из тебя получится, как из других, – не хуже и не лучше.
Теперь я понимаю, что лейтенант Медейрос пытался меня отговорить. Попытка получилась довольно бездарной, но он наверняка годами безуспешно отговаривал пацанов от записи в вооруженные силы, а ведь даже самое ничтожное напряжение после многократного повторения становится форменной каторгой. Но тогда я в упор не замечал намеков, ни туманных, ни прозрачных, ослепленный белой формой, начищенными пуговицами, безукоризненными лацканами и сверкающими знаками отличия.
Я записался в армию из-за военной формы. Не я первый, не я последний.
Через три года, когда почетный тур по выполнению долга перед родиной подошел к концу, я снова выбрал профессию с не совсем частыми намерениями и вновь позволил запудрить себе мозги полагающимся снаряжением. Камуфляж, ножи, газ, оружие – особые инструменты парней, принудительно возвращающих биокредиты, и после двух лет армейской хандры я рвался применить свои силы на полях сражений американского медицинского сообщества. Не случайно сейчас я использую все это для самообороны, скрываясь от бывших работодателей. Война не закончилась, сменился театр военных действий.
.
Джейк, напротив, отнюдь не проникся выступлением офицеров, появившихся у нас в тот день. Он обозвал их балдафонами, кувшинноголовыми и массой других вещей, которые, уверен, почерпнул из фильмов, но, как и я, унес бумаги домой и на следующее утро принес заполненными и подписанными.
Когда я спросил Джейка, почему он записался в армию, он пожал плечами и ответил:
– Там бесплатная жратва. А мужчине надо есть.
Ей-богу, это была самая лучшая причина среди всех прочих.
С Джейком Фрейволдом меня подружил пинок в задницу. В третьем классе учительница миссис Тоун предложила нам сочинить стихи о любимом времени года. Я выбрал осень, отчасти потому, что мне нравился холодный, прозрачный осенний воздух, но скорее, это первым пришло в голову, а долго раздумывать было лень.
Когда наступило мое время декламировать, я вышел к доске и начал:
Ранней осенью в полях
Хлопок доцветает…
Не успел я прочесть третью строчку, как меня перебил голос из коридора, донесшийся через открытую дверь класса:
– Дурак, это не в рифму.
Пацан был выше меня минимум на фут, а тяжелые надбровные дуги – настоящий валик из кости и плоти – придавали ему сходство с мрачным пещерным человеком эпохи неолита. Но свою фразу он сказал так просто что я сначала принял ее за шутку и продолжил:
– А гуляя по лугам…
– Вообще не в рифму. Такому чтецу пинок под задницу.
Он пошел дальше по коридору. Учительница тяжело вздохнула.
– Продолжай, – велела она. – Заканчивай стих и садись.
Через три часа Джейк поймал меня у школы за велосипедной стойкой и начал всерьез отвешивать пинки под задницу. Пропустив несколько ударов, я, сознаюсь без всякой гордости, пнул обидчика в пах, но это его только раззадорило.
Нас растащили за воротники и поволокли в кабинет директора, где усадили в ожидании наказания. Через некоторое время нам надоело ждать, мы извлекли из карманов трубочки и принялись обстреливать жеваной бумагой школьных секретарш, выбирая обладательниц пышных причесок. Вскоре мы уже хохотали, радуясь, что оказались просто два сапога пара. Когда у директора дошли до нас руки, мы уже были лучшими друзьями на всю жизнь.
Я часто думаю: «Вот не пройди Джейк мимо моего класса в тот день или окажись дверь закрытой, а рифма получше, я не сидел бы сейчас здесь, а Джейк не был бы там, где он есть». Но все произошло так, а не иначе, и наши судьбы с того мига теснейшим образом переплелись – с начала и до конца.
Мама с папой закатили прощальную вечеринку накануне того дня, когда мне надлежало явиться в лагерь Пендлтон для прохождения основного курса боевой подготовки. Сабантуй получился хоть в Книгу Гиннеса и не столько от серпантина, конфетти и дурацких бумажных шляп, сколько из-за количества девчонок, желавших со мной переспать, прежде чем я уеду бить врага. В моем близком перевоплощении из шпаков в вояки было нечто, заставлявшее девичьи сердца трепетать, а груди – розоветь. Специально я хвост не распускал, но и отказываться, как вы понимаете, не отказывался.
В разгар вечеринки папа произнес тост, как раз когда мы с Шэрон Косгроув вышли из гостевой спальни.
– За моего сына, – сказал он, вознеся к потолку руку с бокалом спрайта с капелькой водки, – который узнает, что значит быть мужчиной. – Я выдавил улыбку, с ужасом заметив, что пуговицы на платье Шэрон застегнуты не на те петли – оплошность, допущенная в спешке моими неверными пальцами. Гости разразились приветственными криками, и папа продолжил: – И да постоит он бесстрашно за свою отчизну, и стяжает славу себе и своей семье, и да избавит нас от происков зла. – Напитки были дружно вылиты в глотки и проглочены, а бокалы с грохотом поставлены на каминную полку. Пьяного папу всегда заносило в патетику.
И тут свои три цента подбросила моя милая мама, добавив почти шепотом:
– И пусть он вернется домой живым и здоровым.
Мама отлично умела портить людям настроение.
Основной курс есть основной курс. Нет нужды вдаваться в подробности – много крика, ругани, всяких «да, сэр» и «нет, сэр», отжиманий, подтягиваний, пробежек, спотыканий, одышки, хрипов, палений, плача, возвращений в казармы и повторения назавтра, и послезавтра, и на следующий день. Это было тяжело и нудно, муштра страшная, но в целом ничего жизненно важного. Ни конкретно для меня, ни в любом переносном смысле.
Джейк, как и ожидалось, стал звездой шоу, с неиссякаемой энергией гоняя мяч, клея цыпочек или ночи напролет рассуждая о видеоиграх. В Пендлтоне я ни разу не слышал от него ни единой жалобы, даже когда остальные наперебой стонали, словно домохозяйки, о своих разнообразных болях и немощах. А вздрогнул он от боли, на моей памяти, только однажды, когда винтовка дала осечку и металлический осколок прошил его руку между мизинцем и безымянным пальцем.
Парень, спавший на соседней койке, был благовоспитанным юношей из Бруклина, и звали его Гарольд Хенненсон. Для него просто свет клином сошелся на начальной боевой подготовке. Видимо, Гарольд считал основной курс чем-то вроде панацеи.
– Ты глянь, какие у меня стали мускулы! – восхищался он. – На, пощупай мой трицепс!
Я щупал его трицепс.
– Твердый.
– Как камень?
– Как камень.
Он без приказа ложился и делал перед взводом пятьдесят отжиманий. Без возражений чистил нужники. Брал дополнительные наряды на кухню. Он был безгранично предан военному ремеслу душой и телом и брал на себя значительную долю общей нагрузки, когда мы салаги, в массе своей мечтали дожить до вечера очередного дня.
– Погляди на мой живот, – просил он, пропуская по торсу невидимую приливную волну, обнажавшую рельефно выступающие «кубики». – Видишь, какие крепкие мышцы?
– Крепкие, – честно соглашался я.
– Как камень?
– Как камень.
Гарольд Хенненсон погиб, когда его танк сорвался с африканской песчаной дюны невиданной высоты и взорвался. Гарольда можно считать еще одним примером нелогичных закономерностей, выпадающих на долю нашего брата солдата во время войны. В его честь был дан салют из десяти винтовок, а пепел выслали родителям в старый кирпичный домишко где-то в Бруклине.
Чего Гарольд не знал, да и знать не мог, так это того, что стальные мышцы живота – пусть хоть титановые, если угодно, – совершенно бесполезны, когда твой танк срывается с гребня песчаной дюны и превращается в огненный шар.
Десять лет назад я выполнял заказ компании «Кентон» – прямой контракт, не через Кредитный союз. Подработка во внеслужебное время – не редкость в нашей профессии. Фрэнк, коммерческий директор союза, не возражал против дополнительного заработка, если это не влияло на качество заданий по розовым листкам. Фрэнк откровенный человек и свой парень – однажды я видел, как он сбросил три процента со ставки кредита какому-то просителю просто по минутной прихоти, и мне до сих пор немного неловко за то, что я так с ним поступил.
Хотя и не особо угрызаюсь совестью по этому поводу. Я подписал контракт с «Кентоном» на изъятие трех искорганов с истекшим льготным периодом в девяносто дней, поскольку их штатные биокредитчики были завалены работой по горло. Все знали, что «Кентон» дает кредиты на свою продукцию не по правилам Кредитного союза и гораздо мягче обходится с клиентами – я слышал, у них в случаях извлечения важнейших имплантатов реципиента обязательно отвозили в больницу. Это выходит даже за рамки государственного закона и наглядно демонстрирует подлинное сочувствие неисправным плательщикам. Конечно, для получения кредита в «Кентоне» необходимо владеть каким-нибудь неслабым имуществом, но это уже дело третье. Девяносто дней – самый большой льготный период, о котором мне доводилось слышать, и я не испытывал жалости к тем, кто пытался обмануть добропорядочное предприятие вроде «Кентона».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?