Читать книгу "Святые 90-е. Страна в тени"

А ведь советская пропаганда не врала

Ой, да ладно! Да это все пропаганда. Да не может быть! Вы все вретиии. Ой, не верю! Именно так большинство людей у нас реагировало на закате СССР на советскую антиимпериалистическую, антизападную пропаганду. Как-то стилистически она не рифмовалась уже с тогдашними советскими людьми. Уже вошел в силу новый советский потребитель, у которого сложилось какое-то особенное, невербальное, но онтологическое, на уровне вещных перетоков, приключений на ниве тупой фарцы, с миром Запада. Советская же пропаганда вещала в мире слов и смыслов, не умея подкреплять слова чем-то вещным и материальным. Случился интереснейший парадокс. Информации и словам, карикатурным обобщениям противостояли импортная жвачка, двухкассетные магнитофоны, кроссовки и джинсы. Как и следовало ожидать, слова и смыслы проиграли. В итоге все советские пугалки и страшилки – книги, журналы, многочисленные картинки– все-все, что вопило и орало о «прелестях» капиталистического существования, было отправлено по причинам стилистического несовпадения в утиль.

И пошли мы в 90-е годы с абсолютно чистым сердцем, светлыми ожиданиями, великим энтузиазмом и абсолютно пустой головой. Пошли в капитализм. Мы поучаствовали в жутчайшем цивилизационном спектакле. Мы пережили множество коллективных и частных трагедий. О чудо! Многие из нас все-таки выжили. Мы выжили, мы повзрослели. У некоторых из нас даже нашлось время и толика способностей, чтобы описать то, к чему мы пришли. И как же обидно и грустно было обнаружить, что все, к чему мы пришли, уже гораздо более талантливо и профессионально было описано теми самыми, когда-то казавшимися замшелыми советскими пропагандистами. Такой вот странный замкнутый круг получился. Такой вот бег на месте. Такое до обидного холостое существование у нас получилось. Холостое и до жути банальное. До скуки банальное.

А еще мы наконец-то узнали, о чем пелось в популярных западных песнях. Оказалось, что ничего особенного. Мы их слушали тогда по-животному, ловя драйв и «энергетику», гитарные запилы и тяжелую барабанную поступь. Оказалось, что мы сами себе что-то такое напридумывали. А за такое придумывание обязательно случается расплата. Как минимум похмельное утро. Только уже поздно.

И, видимо, неизбывна эта наша коллективная стадная глухота к разумным доводам премудрых пескарей, которые, поверьте, не радуются тому, что они, к сожалению, оказываются правыми…

Время рутинной порнухи

Очень сложно отыскать ту черту, которая отделяет эпоху абсолютной советской невинности и абсолютного пофигизма 90-х, когда стало можно вообще все. Я не помню тамбура, перехода. Все случилось как-то сразу.

Как-то сразу в 90-е годы везде появилась порнуха. Во всех ее видах: журнальном, газетном, кассетном, злачноместном и прочих. Вплоть до выставки достижений и безграничных возможностей на Тверской улице.

То, что во времена нормальные и невинные казалось «ах» и «низзя», что манило, вызывало целую гамму чувств, вдруг стало абсолютной рутиной, обыденностью. Порнуху можно было встретить на каждом шагу. Она стала не очень интересной. Сама тогдашняя реальность была настолько порнографической, настолько бесстыдной и раздетой, что порнуха казалась милыми сказками на ночь.

В 90-е годы мне довелось поторговать, в том числе и в газетном киоске. У нас, разумеется, было все! И Пентхаус, и какие-то простенькие журнальчики, и «эстетский» Плейбой, но прежде всего у нас была газета «Свеча»! Символом, эталоном порнографии 90-х является эта удивительная газета! «Свеча», как много в этом звуке! Интересно, в каких-то библиотеках она сохранилась? На нее вообще подписывались институты социальной памяти? Это было жуткого полиграфического качества издание с жутко сфотографированными жуткими голыми тетками.

Очень хорошо помню, как вычислять покупателя порнухи. Он долго рассматривает витрину. Потом начинает заказывать множество весьма респектабельных изданий, среди которых, как бы между делом, скороговоркой звучит «Свеча» или что-то в этом роде.

Кстати, чаще всего Плейбой и Пентхаус покупали не мужчины, а женщины.

Сама тогдашняя реальность была настолько порнографической, настолько бесстыдной и раздетой, что порнуха казалась милыми сказками на ночь.

Государство как идеальный читатель и зритель ушло

В СССР все эти как бы гонимые художники и писатели, на самом деле, я думаю, ловили кайф от этого. Сегодня уже очевидно, что Советское государство было практически идеальным потребителем искусства символического – читателем, зрителем, слушателем и т. п. Советское государство своей реакцией, своим запретительством наделяло какими-то «смыслами» и аурой даже совершенно бездарные и никчемные произведения. Это особенно ясно сегодня, когда все эти «запрещенные» произведения обнаруживают свою никчемность и ничтожность. А смешные «гонения» творцов, изображаемые советским государством, создавали шикарные творческие биографии. Помните ахматовские слова о Бродском: «Какую биографию делают нашему рыжему»?

А в 90-е годы государству как-то сразу стало плевать. Тогдашние государственные деятели увлеченно и с упоением обогащались, и им стало абсолютно параллельно на всех этих поэтишек, писателишек, художничков и прочих. Поначалу наши творцы выезжали на неубедительных байках о своей гонимости. Тогда обнаружилось, что почти все наши творцы были гонимыми при Советах. Но байки эти уже никому не были интересны. Зато не стало советских миллионных тиражей и тысячных гонораров, многомиллионной аудитории, армии критиков и прочего. Но самое главное – не стало этого потрясающего потребителя и ценителя искусства – государства.

И в 90-е годы наши творцы пошли по миру. Писатели подались в журналисты и пиарщики. Некоторым даже подбрасывали объедки с барского стола за хорошее поведение и близость. Актеры и актеришки разбрелись по жюри проституированных конкурсов красоты и прочей подобной поденщине. Куда же делись художники, я даже себе не представляю.

И все эти несчастные люди в 90-е годы, я абсолютно в этом уверен, в тайне или публично скучали о своем великом, потрясающем и очень внимательном собеседнике – советском государстве, которое они подло и бездарно предали. Впрочем, ждать верности от «творцов» – это самая распоследняя глупость. Эти часто весьма пьющие люди сдадут все. Плюс ко всему далеко не все из них умны. Не понимаю тех, кто едва ли не как мессий слушают блеяния о том, «что же будет с родиной и с нами», от лицедеев и певцом ртом.

Кирдык системе авторского права

Воистину сложно понять логику нашего либерального сообщества. 90-е годы они воспевают, как время торжества демократии, демократического проекта. Но все это происходит на уровне слов. Когда начинаешь изучать факты, институты и статистику, то получается нечто иное и очень жуткое, которое ближе скорее к Сомали периода расцвета распада.

И самое забавное, что в 90-е годы абсолютно исчезла, погрузилась в небытие система защиты авторского права. На самом деле, в СССР очень хорошая система копирайта. Популярные композиторы, художники, литераторы получали просто космические деньги. А в 90-е годы все эти рантье копирайта в одночасье обеднели.

90-е годы были временем абсолютной правовой вольницы. Точнее бесправия. Многочисленные представители малого бизнеса в регионах использовали изображения кого-угодно (от Майкла Джексона до Аллы Пугачевой) в своей рекламе. И кто это тогда проверял? Кому тогда было до этого дело?

Ну и конечно тогда торжествовало даже героическое, осмысленное, идеологически подкованное, гимновое, торжественное пиратство.

Московская Горбушка стала самым настоящим храмовым комплексом пиратства. Почти в каждом городе существовала своя горбушка.

О эти благословенные времена пиратства! Бывало здесь, в Екатеринбурге, я мог увидеть мейнстримовый голливудский фильм еще до его официальной премьеры. И, кстати, далеко не всегда это были жуткие экранные копии.

И кто же мог подумать, что вот это вот все, творившееся у нас, для Запада станет будущим? И вот уже Запад приплыл к нам. И вот уже старперы-рокеры, раньше жиревшие от продажи своих альбомов, сейчас вынуждены пускаться в затяжные концертные туры, которые только и могут прокормить их сегодня. Хотя сегодня уже и с этим большие проблемы. Но это уже совсем другая и очень грустная история.

Московская Горбушка стала самым настоящим храмовым комплексом пиратства. Почти в каждом городе существовала своя горбушка.

Не дай Бог родиться в эпоху перемен

Год моего рождения – 1975-й. Я принадлежу к очень интересному и странному поколению людей. Когда я учился в первом или втором классе, умер Брежнев. И понеслось! Андропов, Черненко, Горбачев, Перестройка, развал страны, лихие и подлые 90-е, короткий период путинского благоденствия, великая Русская весна, кризисы 1998, 2008, 2014 годов и набухающий сегодняшний кризис… И это только начало. Как я понимаю, впереди нас ждет много всего интересного.

Как видите, мое поколение живет исключительно в эпохи перемен. Спокойных лет нам выпало немного. Собственно, мы и не знаем, как это бывает, когда все предсказуемо, когда можно строить длинные и большие планы. Мы обладаем бесценным опытом транзистенции, постоянства существования в ситуации перемен, переходов и транзитов.

Нашему поколению Судьба и История отказали в праве на усталость. На наше поколение была наложена печать проклятия неутомимостью. У нас не было времени немного остановиться и собрать в горсть собственную самость. А это очень нужно и важно. Мы – поколение цивилизационных швов. Мы знаем, как это – жить в разных мирах и разных измерениях. Буквально. Именно поэтому наше поколение всячески гнобят подлые придурки и невежды, пытаются объявить нас никчемными.

Мы – поколение цивилизационных швов и шрамов, т. к. успели сложиться и стать еще в великом Красном проекте, но мы умудрились выжить и даже чего-то добиться в злой, дарвинистской капиталистической реальности и, видимо, в здравом уме и памяти, не в маразме, успеем пожить и в складывающемся на наших глазах «дивном новом мире», новых темных веках, в которые человечеству, уже даже как биологическому виду, будет очень непросто.

Именно поэтому нам просто необходимо говорить, рассказывать, делиться опытом транзистенции, вечного перехода, постоянного странничества во времени.

Собственно, мы и не знаем, как это бывает, когда все предсказуемо, когда можно строить длинные и большие планы. Мы обладаем бесценным опытом транзистенции, постоянства существования в ситуации перемен, переходов и транзитов.

О хронической реформонедостаточности

Есть у нас такой жуткий комплекс – хроническая реформонедостаточность. У нас не является предметом дискуссии и даже рефлексии имманентная, априорная недореформированность нашей страны. Уже триста лет мы так и не можем догнать, как вечно ускользающую линию горизонта, какую-то идеальную страну, которая напилась бы необходимых реформ досыта, до ручки, которую уже не нужно больше реформировать. А пока всем нашим правителям приходится крутить педали реформ. Крутите, дяди, педали!

Редко приходивший в сознание Ельцин все 90-е годы постоянно «ковал» реформы. 90-е годы – это какая-то реформаторская, реформационная тантра. Это было тантрическое изнасилование страны реформами. Интересно, возможно ли тантрическое изнасилование? Безмозглый Борька Ельцин реформировал нас во все, что можно, во всех позах. Нас реформировали, реформировали и выреформировали. Дореформировали до чертиков, дотла, до изнеможения. Вот это вот все, что с нами сделали, стыдливо называли реформами.

После 90-х годов у нас возникла идиосинкразия на реформы. У нас даже начал формироваться антиреформистский иммунитет.

А может первичны не реформы, а картина мира, а представление об общественном благе, о народном счастье? Не нужно нас реформировать, сделайте нас счастливее и богаче.

Давайте исцеляться от нашей хронической реформонедостаточности. Давайте спорить об этом. Давайте обсуждать это.

Уже триста лет мы так и не можем догнать, как вечно ускользающую линию горизонта, какую-то идеальную страну, которая напилась бы необходимых реформ досыта…

Страна в тени, или Бытование теневой экономики

В 90-е годы страну накрыла тень. Буквально. Страна погрузилась в тень. Тень укрыла непотребство тогдашней нашей экономики. Еще не все советские детские садики превратились тогда в налоговые инспекции. И, видимо, торжествовала какая-то космическая справедливость. Вся страна не платила налоги. В телевизоре раздавалось вечное чиновничье нытье о недостаточной собираемости налогов.

Случился какой-то особенный такой экономический Юрьев день. Какие кассовые аппараты? Какие официальные зарплаты? Какие налоги? Вы о чем? Это сейчас, благодаря путинской налоговой реформе, мы действительно платим налоги. Более или менее нормально. Тогда же получилось как с яйцом и курицей. Что случается раньше, или что из чего проистекает? Граждане не платят налоги, а потому государство наплевательски относится к отправлению собственных функций? Или граждане не платят налоги, потому что государство и так бездарно их потратит? Не знаю. Если говорить о наших 90-х, то скорее всего верным было бы второе утверждение. Тогдашнее наше государство было дырявым корытом. Его обирали и грабили всевозможные проходимцы.

Впрочем, тогдашний мир тени 90-х необходимо описывать более сложно. Вроде бы наша либерда декларировала строительство нового мира, но в глубинных вещах все оставалось по-старому, и даже хуже. Так, в «демократической» России население тюрем только увеличилось. И налоговое администрирование осталось прежним. Государству было выгодно собирать налоги с предприятий. Не появилось множества налогоплательщиков. Собственно демократии, которая и является тяжбой налогоплательщиков с тем, кто тратит собранный налоговый общак, в России не было. Когда кто-то лопочет сегодня о некой демократичности России 90-х, его следует окунать в глубинные факты, в то настоящее, которое часто заслоняет и замутняет событийная накипь. Россия 90-х годов – это классический пример захвата государства. Захвата и разграбления. Это если без идиотской лирики. И складывание теневой экономики тогда, а она по некоторым оценкам достигала 70 %, было глубинным сопротивлением тотальному погрому. Разумеется, это очень спорная гипотеза, но все же…

Торжество экономического фундаментализма

Это же какое-то чудо! Советскому государству до всего было дело! Советское государство очень серьезно относилось к реализации гуманитарных и культурных политик. Многое там и тогда управлялось именно ценностями. В СССР ценностная матрица действительно многое определяла.

В 90-е годы случилось непоправимое – восторжествовал экономический фундаментализм. Причем в самой злой, людоедской, дарвинистской его редакции. Случилось торжество выгоды. Случилась даже канонизация выгоды.

Мне даже кажется, что глубинная потеря нами суверенитета произошла не на уровне внешней и внутренней политики, или экономики, или в вещном мире, или даже в культуре. Корень нашей несуверенности состоит как раз в торжестве у нас этого жуткого экономического фундаментализма, который стремительно пронизал все отрасли жизни. Его постулаты стали критериями оценки права на существование буквально всех институтов.

Самое страшное – без малейшей рефлексии, критики и осознанности было принято суррогатное и тупое понимание «эффективности». Хочешь кем-то управлять? Заставь его принимать как сами собой разумеющиеся критерии эффективности его деятельности. Все остальное приложится. Хочешь управлять чьей-то экономикой? Заставь ее участвовать в тараканьих бегах ВВП. Само участие в этой идиотской гонке само по себе будет многим управлять. Ради победы в этой гонке государства рано или поздно начнут поражать монетарным вирусом все сферы жизни. Туземные царьки будут делать черную работу по ограблению подвластных им аборигенов, агрегировать большие ресурсы и тащить их потом на алтарь Уолл-стрит. Часто даже потому, что просто больше некуда.

И все эти тупые сегодняшние «эффективные менеджеры» были зачаты в подлые 90-е. И от экономического фундаментализма мы не исцелились до сих пор. Мы продолжаем сливать гуманитарные, ценностные, цивилизационного значения вопросы на трубы и прочее. Я понимаю важность всего материального, но и вижу гораздо большую важность этих глубинных вопросов.

На постмайданной Украине нам преподали урок. Мы его не выучили. Экономический фундаментализм, его искоренение или обуздание должны стать темой большой экспертной дискуссии. Нам нужно заняться приключениями эффективности в наступающем «дивном новом мире».

Корень нашей несуверенности состоит как раз в торжестве у нас этого жуткого экономического фундаментализма, который стремительно пронизал все отрасли жизни.

В 90-е годы из нас делали жертв

Делали-делали, но не получилось. Но делали. До сих пор еще делают. Но до сих пор так и не получается. Что-то такое внутри нас восстает. Не получается нам привить комплекс жертвы. Исторической, геополитической жертвы. Хотя вроде бы поводов множество. И нам о них постоянно напоминают. Чего только не случалось с нами только в 20-м веке! Две мировые войны, одна из которых стала Отечественной и оказалась самой страшной в мировой истории. Глубинные и жестокие исторические перемены. Гражданская война. И много чего еще. И особенно в 90-е мы ударились в ковыряние во всевозможных исторических ранах. Да и реальность за окном тоже была с привкусом и ароматом жертвенности. И из каждого утюга нам твердили о наших бедах и несчастьях. И, наверное, можно было бы поверить, смириться и начать мазохистское удовольствие.

Но ничего не вышло. До сих пор не вышло. Что-то такое в нашем имперском нутре сопротивляется методичной и хорошо скроенной виктимизации. И даже в проклятые 90-е, даже у представителей придавленных внешним управлением элит иногда прорывалось имперское витальное, прорезался какой-то цивилизационный кураж. И наши десантники вдруг оказывались в аэропорту Приштины. И самолет тогдашнего нашего премьер-министра Евгения Примакова вдруг разворачивался над Атлантикой, а истерзанное 90-ми российское общество находило в себе душевные силы на поддержку собственной армии во второй чеченской войне.

Вообще, виктимизация – очень опасная болезнь, поражающая цивилизации. Пожалуй, только армяне и евреи умеют иметь дело с этой болезнью. Но на это ушли у них многие века страданий. Та версия виктимности, в которую загоняют постсоветские государственные новообразования-опухоли, другая и очень опасная. По сути, это разновидность цивилизационного суицида. Именно это сейчас происходит с Украиной, зараженной галичанской виктимностью, тягучей, темной, злой. Это уже произошло с обезлюдевшими странами Прибалтики. Эта гадость разъедает сегодняшнюю Грузию. Эту гадость уже приготовили адские кулинары для Белоруссии.

А с нами так и не получилось. А ведь вполне мог появиться в 90-е годы музей самооккупации, эдакой оккупации русскими самих себя. А если и появился, то мы его пока все-таки еще не заметили. Так и не удалось свалить и оболгать Жукова и многих других, кто работал на страну. Нашлись смелые историки, которые обнаружили в архивной пыли опровержения либеральной кухонной лжи.

И сегодня мы напоминаем пациента, который скорее жив. Это удивительно, но мы еще есть. У нас появился прекрасный монумент подо Ржевом. Наш президент показывает «мультики», от которых вздрагивает весь мир. Видимо рановато нас записывать в жертвы. Мы еще поживем, порадуемся, погордимся, попростужаемся на похоронах тех, кто желает нам зла.

Что-то такое в нашем имперском нутре сопротивляется методичной и хорошо скроенной виктимизации.

Время дискет

Мы живем в очень странное время, когда наша культура буквально не успевает привязаться к весьма важным и значимым вещам. Наша культура не успевает освоить и присвоить новорожденное вещное. Причем это самое вещное проплывает сквозь нас и мимо нас со все большей скоростью. Уже почти испарились кнопочные телефоны, а совсем скоро, как говорят, не станет и смартфонов, которые будут заменены чипами и прочим подобным и вообще нейро-образным.

Но началась эта гонка вещного, быстро рождающегося и еще быстрее исчезающего еще в 90-е. Как минимум для нас началась. Из размеренных советских вещных ритмов мы выпали и окунулись в то вещное, которое заимствовалось, а не произрастало из нашей действительности. С этими вещами у нас так и не случились эдакие вещные романы. Эти вещи не оставили у нас и в нас следа. К таким вещам можно отнести дискеты.

Уверен, многие молодые люди уже и не знают, что такое дискеты. Не знают, каковы они на вид, наощупь и даже на вкус. Те объемы информации, которые могли хранить самые лучшие дискеты в 90-е годы, у сегодняшних молодых вызовут улыбку. А ведь тогда на дискеты загоняли газеты и банковскую информацию, всевозможные проекты и вообще все, что помещалось. Иное дело сегодня. Ну какие дискеты в наши облачные времена? Если на дискете информация еще хранилась по принципу обладания. Если на дискете ты обладал информацией, то сегодня ты обладаешь возможностью доступа в облачную информационную вселенную.

90-е годы можно охарактеризовать как апофеоз нашей вещной беспочвенности. В 90-е годы мы не производили суверенную вещность. Мы в одночасье утратили способность порождать, рожать, учреждать вещи. Мы стали эдакими потребителями вещного. Мы научились ориентироваться в чужом вещном. Мы быстро научились ими пользоваться. Мы стали народом-пользователем. И это нами не изжито до сих пор.

А еще 90-е годы подарили нам опыт вещной транзистенции, какой-то глубинной ненадежности и преходящести сегодняшнего вещного. Начиная с 90-х, мы научились жить налегке. У нас сложился опыт цивилизационного существования налегке. В 90-е годы мы жили налегке, не оставляя следов. Иногда хочется даже спросить: а мы вообще жили в 90-е? Или даже так: а не были ли 90-е нашим сном? Не приснились ли нам 90-е? А может это мы в 90-е кому-то снились? Кому-то с причудливым воображением и не очень высокой социальной ответственностью.

Кстати, дискеты были очень прихотливыми и не очень надежными. А еще их надо было форматировать. Не знаю, что это такое, но знавал я самых настоящих кудесников форматирования дискет. Скорее всего у кого-то эти дискеты сохранились. Не знаю, как у нас, а на Западе и Востоке некоторые художники используют старые дискеты для создания особенных художественных композиций.