Читать книгу "Молчание Морфа. Второе издание"

Молчание Морфа
Второе издание
Евгений Триморук

Не дай Бог увидеть русский бунт,

Бессмысленный и беспощадный.

А. С. Пушкин «Капитанская дочка»

© Евгений Триморук, 2019

ISBN 978-5-4493-8467-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Кричащая красота Елеониры, жены Михаила Морфа, вызывала естественную и двусмысленную озабоченность. Возбуждение. Зависть. Казалось, что с ним дружат ради общения с нею. Казалось, что ему отведена участь рогоносца. Казалось многое, на что также легко навесить ярлык.

Когда в Метрональдсе появился маньяк, вылавливающий в парке им. В. В. Лолиты привлекательных девушек, многие стали шушукаться. Звонок Михаилу был непримечателен. Он по-прежнему остался бледен, но сбросил трубку. Достал сим-карту и положил ее в карман. И впервые у него появилась просьба ко мне, молчаливая, робкая, мягкая, как фамилия его матери – Мышкиной Марии.

Знаете такую игру, когда по внешности человека определяешь, чем он занимается и кто он такой? Или игра в эмоции. Мы с Михаилом Морфом условно угадывали мысли друг друга, и потом их озвучивали. Например, по его грязной посуде и различным пустым банкам и пакетам полуфабрикатов, я ему разъяснял, почему он не умеет и не любит готовить, хоть мог съесть галон борща за один присест.

Учитывая, что я с гаджетами как с дальними родственниками, и все навигации у меня встроены благодаря тому же Михаилу, я, очень любопытный до его характера и мышления, отдал ему свой смартфон «Годунов» без промедления. Были, конечно, и скрытые мотивы – я вошел в ту зависимость, которая уже утратила грань между мной и я, и так далее. Я уже писал, редактировал, извещал, оповещал только по этому устройству. Так висели «Победители», «Государево клеймо» и «Подобие Герострата». С говорящими именами я только-только стал работать. Фамилии Колчак, Брусилов, тот же Даль, Дойл, Годунов уже вертелись в моей голове вокруг призрачных и туманных идей. Хотя мне явно нужен был либо большой экран, либо небольшой блокнот, либо длительный сон, либо еще что-то. Таких «либо» у меня каждый день по пачке сигарет «Графиня Марго». Теперь же немного сосредоточиться на заботах Михаила Морфа, на друге, а он знал достаточно секретов обо мне, чтобы мы назывались друзьями, мне не помешало. Тем более, что тут развитие было из ряда вон выходящее даже в пределах воображения, даже в пределах того, чему нас учат.

После он отключил компьютер. Позвонил матери. Четко, тут он был явным тираном, дал ей инструкции, что делать. Я не решался ни вмешиваться, ни задавать вопросов вслух. Он знал, что я случайный свидетель, которых обычно убирают, как обычно показывают в остросюжетных детективах и новостях. Он также знал, что, не имея возможности реализовать свои теории в жизни, я использую жизненные истории моих знакомых, приятелей, товарищей, любую публичную и пабличную информацию. Грубо говоря, идею можно высосать из пальца. Писатели ведь как вирус. Им бы только сочинять. Собственно, я давно это ему сказал.

Мой комментарий в адрес того, что его жена пропала, что, возможно, ее похитили, он пропустил мимо ушей.

Михаил Морф многим был неприятен. Особенно неприятен тем, кто не ценит слушателей. В любой момент Михаил мог развернуться и, извиняясь, уйти, и не потому, что он был не вежлив и груб, совсем наоборот. Правда, у него были более затяжные периоды молчания. Заходишь порой к нему в гости, а он лежит и никак не реагирует на твои слова. Просто лежит. Глаза в потолок как у раненого. Я видел таких. Но Михаил отличался, наверное, как многие из нас, если забыть, что у некоторых удаленные, отвлеченные, аморфные ценности. Он, Михаил, что называется, был приземленным. Здешним. С четко рассчитанной организацией жизни, действий, потребностей и возможностей.

Вот же сволочь. Мое недоумение и дежурное выражение, говорящее о том, что я хочу помочь, он проигнорировал более тупым молчанием.

Он словно уничтожал все резервы, которые у него были, потому что вошел сосед, знающий Елеониру, и передал смартфон «Пугачев», новый дизайн. Бедный Михаил вырвал его. И тут же сказал фразу, подобную «фас». Моя рука легка, когда я разливаю, иначе действую опрометчиво. Какой писатель не удовлетворит потребность в избиении другого писателя в прямом смысле? Сосед был возмущен тем, что разбили его аппарат. Тем, что так наплевательски отнеслись к его благородным поступкам, тем, что он ничего не успел осознать, тем, что люди такие жестокие вообще, и не понимают чуткой натуры поэта, который стремится к вечности. Как в фильме «Челюсти тьмы» я двигался быстрее и умнее, но с человеком, отслужившем в космических войсках, сложно бороться. Он меня избил, как щенка, и вышел из комнаты. Нам здесь нельзя было оставаться. Да, я приврал по поводу моих рукопашных способностей.

Из комнаты Михаил в своих приступах молчания не выгонял, чем я и воспользовался. Не принимал никаких дискуссий в разговоре. Мы с Мартыновым как-то пытались возмущаться однажды. Даже сплетничали за спиной. Но в итоге приняли как должное. Позже я нашел лазейку, вполне приемлемую для себя. В таких случаях я просто говорил и говорил, говорил и говорил, а потому уходил.

Сейчас же украли его жену, и он не выходил на контакт ни с кем, кроме меня, разумеется, потому что мы перебрались в мою комнату, где до него не доберется ни маньяк, ни соседи с боевыми навыками. Мы обсуждали вопросы моего тщеславия, тщеславия местного варианта и тщеславие как психотип творческих людей. Попутно размышляли об Артуре Гауэре с его личностной философией для себя, когда человек устанавливает правила и религию в пределах своих желаний. Михаил воспринял неписанную теорию Артура Гауэра о выявлении собственной философии и религии слишком буквально. И написал свой трактат, который называл «Морфологией молчания». Мне было известно только название. Читать его я не собирался. Причины смотрите выше.

По отрывкам я могу предположить, что в его трактат вошла концепция нашей игры. Правда, из меня плохой отгадчик. Как можно угадать мысли и действия человека по-настоящему? В пределах шутки еще возможно. Опять же, человек не тумбочка, чтобы ее переставить и расположить по своему усмотрению. Он, человек, вдруг возьмет и чихнет в самый неожиданный момент, и вдруг передумает, например, идти в магазин, а развернется в поликлинику.

Следующая связь пошла из университета, которая передала моя знакомая, но я отмахнулся. Михаил посмотрел на меня так, словно сегодня или завтра мне придется сделать что-то помимо потасовки с соседом, которого я и так ненавидел. Маньяк, значит, за нами следил. Он знал номер Михаила, его учителей и родителей, мой номер и моего соседа. Может быть, с убежищем в моей комнате я тоже прогадал?

Елеонира была откровенной болтушкой, что придавало ей больше прелести и очарования. Она словно восполняла собой тот необходимый баланс речи, который приходился на ее мужа. И откровенно раздражала. Меня – очень. Но я молчал. Михаил же берег отношения с ней как муж и со мной как с другом, мне же не хотелось вмешиваться, потому что это его выбор, а не мой.

Михаил был первым критиком, чье мнение я учитывал больше второй жены. Тогда у него в гостях мы распространились немного о современной литературе. Да, повторяюсь. Извините.

В Евгетии что чиновники, что писатели вырождались в отдельный класс. Тогда-то ему и позвонили. Михаил Морф даже не спросил, жива ли она, цела ли она, чего хочет этот маньяк, который уже третий месяц шантажировал Метрональдс. Даже если это была шутка, Михаил решил не участвовать.

Я глупо заметил, что, если бы это и была шутка, но недооцененная, то она является бесполезной. Михаил промолчал.

Слишком сложно выразился, да? Попробую иначе.

Кто больший дурак, если шутку не поняли: кто ее придумал или тот, кому ее рассказали?

Длилось мучение с кражей Елеониры долгие трое суток. Это нам прибавило и жизни, и смерти. Михаил стал седеть и лысеть одновременно. Я не утрирую.

После принятия клятвы Ганнибала чиновники еще больше озверели. Теперь они жили одним днем. До выхода на пенсию еще далеко. Пока же Орден Зла доберется до них, страдали по-прежнему самые невинные и безучастные. Михаил отшучивался.

В средствах массовой информации поднялась шумиха. Девушку украл маньяк, а муж избегает контакта. Полиция уже ищет обоих. Мы передислоцировались в другое жильё.

Когда ввели налог на творчество, Михаил промолчал. Когда стали придираться к каждому слову, несущее «агрессию» и явные «гендерные признаки мужественности», Михаил не проявил активности. Даже когда намечался закон «на привлекательность», он сохранил спокойствие. Его скромный бюджет уходил на критические заметки, которые кормили его семью, не считая матери, она жила в Дарграде. И вот теперь добавился налог «на вызов агрессивного воздействия по отношению к представительницам эволюционного развития». Михаил Морф платил за свое воображение, за свой талант, за красоту своей жены.

Последующие попытки связаться с Михаилом были через его родителей. Но предупрежденная мама, любящая мама, беззаветно преданная мама послушалась сына. Хотя вроде бы невестку она любила. Но мне трудно судить, потому что я не видел их единождой встречи. Михаил еще тогда позвонил с моего второго смартфона «Шуйский», чему я был и смущен, и несказанно рад. Мать заперлась в квартире, благо, как намекал Михаил, она была очень экономной женщиной, способной выдержать безвылазно больше месяца. Опять же, ночью ведь не уставишь патруль, как в фильмах?

Можно назвать это явление, явление молчания, маниакальным. Когда-то эту фразу мне сказал наш друг, Дымов. Наркотики возвращают умерших. Мне же всегда нужно было с кем-то поговорить. Однажды фразу моего покойного друга, выпрыгнувшего из восьмого этажа, я перефразировал Михаилу Морфу. Он не отреагировал в свойственной ему внимательной манере. Моргнул глазами – и все.

На следующий день, немного позже, чем рассчитывалось, к Михаилу уже подходили с записками, которые он, не читая, рвал. На горизонте наметились опера, сыскари, и прочие охранные структуры.

Преданные собачьи глаза людей оскорбляли мою природу. Я был в бешенстве. Меня бесило проявление этой заботы. Никто не понимал, почему так поступил Михаил. Никто.

Елеонира удостоилась шепота Михаила. Они, не имея места для секретов, первое время ютились у меня, на первой квартире. Кажется, он, как влюбленный мужчина, говорил лишнее.

Когда же к Михаилу подошли с устным сообщением, этот, Михаил Морф, ранее молчаливый и неуверенный, нанес самый уверенный удар слева. Человек пошатнулся. Михаилу пришлось убегать. Я же все равно не мог сосредоточиться, потому что под воздействием «Феи», очень сильного психологического наркотика, не мог остановиться. За эти трое суток я успел настрочить три рассказа и одну повесть, не считая рецензий и сообщений. Нет. Этот смартфон «Рюрик» был глушенный, мертвый. Я включил память, которая, как оказалось, у меня была. Я полемизировал со всеми любимыми классиками Евгетии.

Елеонира была из тех замечательных девушек, к которым относишься солидарно, потому что она не твоя и потому, что она не твоя, то есть, не интересна. Что выбор Михаила, что его критические обзоры – это совсем разные Михаилы. В жизни и быте он был прост. В статьях дерзок и независим. В отношении к девушкам жертвенен и покорен.

Вначале возмущались, что насильник и маньяк остается безнаказанным. Потом говорили о замечательных качествах жертвы, той же Елеониры. Какой она замечательный музыкант, отличница учебы, ученица храма Дмитрии. Тут и исповедальник не избежал публичности. Восхваляли целомудрие Елеониры. Убеждали в психозе маньяка. И тут – о бесчувствии и бездушности мужа, который, как трус, прячется у очередной любовницы, у друга-гея (это было, видимо, про меня, хоть и неправда, да что уж), у кого угодно, и даже не пытается выйти на связь с полицией. Шарлота Дойл ждет явки Михаила Морфа в участок.

К нам подбежала настырная девица или настырная девольвица. И взгляд Михаила говорил о просьбе. И я избил эту курицу с микрофоном, с ее репликами, с ее обвинениями.

Елеониру нашли на скамейке в бульваре им. Набокова спустя три дня. Кажется, космонавт. Она была сыта и здорова, но несколько шокирована.

Свою пощечину Михаил получил.

Конечно, были обсуждения, что Елеонира так специально сделала. Связалась с любовником. Подговорила его. Научила. Может быть, все было иначе. Никто не скажет всей правды. Даже я.

Елеонира раздражала не только своей болтливостью, но и приверженностью к женской версии Дмитрия. Не во имя Дмитрия, а во славу Дмитрии. Михаил изучил многие религиозные аспекты, связанные с этим, и как-то раз рассказал мне.

На него психотропные вещества почти не действовали, в отличие от меня. Но даже здесь он их не стремился употреблять. Зато трава «Ра» попускает после трехдневного употребления «Феи».

Несколько ночей, мучаясь молчаливым ответом Елеониры, еще до свадьбы, Михаил рассказывал, что он чувствует. Впервые мне пришлось удивиться и разозлиться тому, как он много говорит.

В его словах было маниакальное молчание масс. Он говорил о цикличности истории, о глобализме, о бунте. Размышлял о современном мироустройстве. О бесполезности Ордена Зла. О жадности политиков, что это болезнь, которая прогрессирует с годами; о «вахтенных» сторожах и надсмотрщиках. Сколько их у касс, у проходов, в различных торговых центрах.

Молчаливых и тихих не любят. Но в эту ночь, испытывая очередной приступ множественной воли, как я это называл, я слышал и слушал. Как же он много сейчас говорит.

Тихие бунтари, которых, сколько не дави, они не сломаются, подогнутся, но не сломаются. Они не выйдут на улицы. Не будут кричат. Не будут голосовать. Не будут возмущаться.

Однажды Михаила Морфа остановила полиция. И продержала в участке трое суток за то, что он ничего не собирался подписывать. Он и не подписал. Говорит, что два раза такое было в школе. А что они могут сделать, если ты молчишь? У них ничего нет. Слова – это улика. Не случайно же в некоторых фантастических книгах о мифической стране зачитывают права, что вы имеете право молчать. Но там хитрость, и у нас хитрость.

Не поставишь лайк, не прокомментируешь – и никто не знает, о чем ты действительно думаешь. Может быть, найдут лазейку. Но не сейчас. Бунта не будет. Или он будет тихий, скрытый. Никто не выйдет не улицы и не будет защищать свои права. Никто.

В детстве таких, как Морф, мы называли мулами, мутными, мулями. Муль. Мулль. Этих слов в толковых словарях нет, потому что профессора живут в другом мире.

Михаил все-таки дал мне свою рукопись «Морфология молчания». На первой строке мне стало ясно, о чем он мыслит: «Молчание – тоже бунт, никто не знает, на что способна молчаливая масса».

Я незнание тоже сила?

 
…
 

Автор:

Триморук Евгений

Почта:

trener200686@mail.ru

trener200686@gmail.com