Текст книги "Демонология Сангомара. Часть их боли"
![](/books_files/covers/thumbs_240/demonologiya-sangomara-chast-ih-boli-294942.jpg)
Автор книги: Евгения Штольц
Жанр: Боевое фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
– Вы-ть звали? – спросил он как можно почтительнее.
– Звал, – откликнулся холодно гость. – Скажи-ка мне, тавернщик, какие поселения и города расположены севернее Мориуса?
– Севернее?
– Да, в горах.
– А-ть! Только пастушьи кочевые. Да и то уже не везде. К Хышу уже не идут. Остерегаются гудения.
– Почему?
– Так гудение земли… господин…
И хозяин заведения склонил большую голову, словно искренне не понимал, почему гостя не устроил его ответ. Однако тот лишь нахмурился и грозно заметил:
– Тавернщик, я не местный! Изъясняйся понятнее! Недавно было землетрясение?
– Извините, господин. Да, три года назад у Хыша загудела земля. Обвалилась часть горы Медведя, на которой располагалось поселение Хыш. Пастухи боятся гнева богов, поэтому нынче это место обходят стороной. Ходят теперь по Данк-Хышу…
– Значит, пастухи ходят только около Данк-Хыша?
– Да, да! Они сейчас на этих зимних пастбищах.
– Хорошо. А скажи-ка, есть ли среди пастухов проводники по горам?
– Так вы-ть… Они все проводники… Все пастухи водят свои стада. Кочевой люд! Погрузят на коз и лошадей весь свой жалкий скрабишко и, пока жарко тут, внизу, поверху ходят, а сами живут где придется. Потом по зиме спускаются с отарами в Данк-Хыш и торгуют с нами. Меняют жир, шкуры, мясо, масло, поделки на все то, что привозят по трактам к нам купцы.
– Мне нужен самый знающий из них, – сказал с нажимом гость.
– Из пастухов?
Гость кивнул.
– Лучший… – Тавернщик задумался. – Тогда вам к Яши-Бану Обрубку! Он всю молодость сначала стада водил, забираясь летом почти на самые верхушки, а потом сокровища старых богов искал. Знает все горы, все пещеры, уступы и кряжи. Каждый камень зовет по имени!
– Где его найти?
– В Данк-Хыше, то бишь в его окрестностях и найдете! Только старый он и больной… В молодости уснул на коне с кожаной хлесткой в руке без перчатки, пока стадо шло в деревню. Пальцы отморозил. Стала чернеть, вот… Пришлось руку рубить! Говорит, по молодости справлялся, а сейчас рука болит, отчего он стонет, плачет. Его сын часто у нас выменивает свой товар на жизнь-траву, которую везут с Сангары. Из нее готовят отвары, чтобы рука не болела. – И затем он добавил, считая, что эти сведения могут быть полезны: – У нас травка эта не растет.
– Меня его рука не интересует.
– Тогда-ть он вам и нужен… – засмущался тавернщик. Не нравился ему этот ледяной взгляд.
– Найди мне человека, который проводит нас до Данк-Хыша, а конкретнее до стойбища пастухов, среди которых живет Яши-Бан. Скажи, я хорошо заплачу. Чтобы был к утру. Понял? Тогда хорошо заплачу и тебе.
– Да, господин, как скажете…
Чувствуя на себе взгляды седого мужчины и белоголовой женщины – взгляды пронзительные, – тавернщик заколебался. Нужен ли он здесь еще? Совсем скоро на него стали смотреть как на пустое место, тогда он раскланялся и исчез, успокоившись. Поначалу хозяин таверны принял Филиппа за опасного предводителя разбойников, который поживился на большаке, а теперь пытается с шайкой замести следы от чьего-то гнева, укрываясь в горах, но теперь понял, что это загадочный аристократ. Потому и отпустила его тревога: ясно, что такие его с семьей в постели не прирежут.
* * *
Ночь спустилась на таверну «Зеленая сосна». На город падал снег. Заснули долгожданным глубоким сном в своих комнатах солры, не зная, что их ждет впереди. Заснул подле ног Филиппа на небольшой лежанке и мальчик Жак, наевшись горячего. Снилось ему, будто он дома, в Нижних Тапилках, где мать потчует его и целует в лоб, а отец ругает ее и приговаривает, мол, нечего мужчину лаской портить.
Филипп и Мариэльд лежали рядом. Мариэльд располагалась между стеной и своим неутомимым надсмотрщиком, который держал ее при себе день и ночь. Он запрещал говорить с ней, вез в седле впереди себя и вглядывался в каждый лик, обращенный к графине. Уж не Гаар ли его настиг? Его рука почти всегда покоилась на перевязи, готовая в любой момент отразить атаку. Он был напряжен до предела, как никогда ранее. Однако внешне он казался все таким же спокойным и расчетливым, разве что более угрюмым, чем обычно. Что до самой Мариэльд, то ее издевательские речи прекратились. Она только и могла, что беспомощно созерцать, как ее увозят дальше в горы, прочь от многолюдных трактов и больших городов. И если в первые дни она сама порой дразнила своего захватчика, который упрямо молчал в ответ на издевки, то сейчас, обращаясь к ней, он тоже все чаще стал слышать тишину.
Чуть позже Филипп укрыл графиню одеялом, заметив, что она уже заснула. Либо прикидывается спящей, замедляя стук своего сердца. Тогда, положив меч на край кровати, он уставился в дощатый потолок и вслушался в звуки метели.
* * *
Наступило белоснежное зимнее утро. Вокруг Мориуса войском стоял густой бор, и солры, покидая таверну, с восторгом глядели на громадные сосны, которые великанами упирались в ярко-голубое небо. А на самих солров поглядывал из-за ставней народ – к гостям по зиме здесь были непривычны. Кто-то из жителей уже выходил из домов, закутанный в шубы, меха, готовый заняться обычным хозяйственным делом. Мориус был городком неторопливым, степенным, ведь леса не располагают к поспешности. Одни только дети были неподвластны этой степенности: то и дело их, любопытных, и гвардейцы, и матери отгоняли от огромных коней, чтобы их ненароком не пришибли.
Лука Мальгерб запрыгнул в седло рыжего мерина.
– В Данк-Хыш, господин? – спросил он нарочито бодро, а внутри сжавшись от нежелания.
– Да, Лука. Фураж закуплен?
– На пару недель!
– Еда?
– Лепешки, вода, засоленная свинина. До Граговки должно хватить.
– Тогда выдвигаемся!
Держа на руках Мариэльд, будто дитя, Филипп посадил ее впереди себя. Конь пофыркал, отчего вокруг столбом взметнулась морозная пыль, побил копытом, и граф, графиня, гвардейский отряд, слуги, а также проводник Барт, найденный тавернщиком, покинули Мориус. Все они двинулись не по широкой тропе, которая уводила назад на равнины, а по узкой, туда, куда сворачивает редкий путник или торговец, – к горам, ввысь!
Глава 2. Данк-Хыш
![](i_004.jpg)
Спустя неделю после того, как отряд покинул Мориус, леса стали редеть и покрываться проплешинами. Чем выше забирался Филипп со своим отрядом, тем ниже становились сосны, сменяясь кривыми елями. Земля стала горбата, бела, пока не превратилась в унылые горные пустоши, укрытые лишь травой, да и та сейчас пряталась под снегом. Скудели запасы пищи. И пока солры находили себе пропитание, охотясь, вампирам приходилось туго. Все чаще Мариэльд облизывала сухие губы, а Филипп постоянно покашливал, чтобы успокоить першение в горле. Хуже придется, пожалуй, лишь слугам-поварам, Хрумору и Чукку, – хоть они и сумели поесть в Мориусе, но впереди их ждали голодные дни.
Тем не менее, несмотря на трудности, путешествие пока было относительно спокойным.
В один из дней, когда в небе раздался клекот беркута, распластавшего крылья в воздушных потоках, Филипп вдруг схватился за притороченный к седлу лук. Разящая стрела унеслась ввысь. Мгновение спустя беркут уже лежал на снегу. Граф тогда напряженно поглядел на него, ожидая, уж не покажется ли кто? Однако беркут так и остался беркутом, мертвым и совершенно неподвижным. Солры тогда общипали его на перья и добавили их к своим вороньим, как трофей. Вглядывалась в птицу и графиня Мариэльд. Что пыталась она высмотреть в убитом создании – прибытие брата или подтверждение безумия Белого Ворона, – непонятно.
А когда на землю, как снег, стало падать любое крылатое создание, будь то гарпия или орел, Лука не выдержал и спросил сидящего у костра графа:
– Милорд, если удосужитесь, скажите, почему вы убиваете этих существ? Помнится, отец говорил, что вы бережете и демонов, и животину, и коней. И что зазря жизни их не обрываете… Чем вам эти горные твари не угодили?
– Времена поменялись, Лука.
– Что же это, птицы стали хуже?
– Нет, – ответил тогда Филипп, продолжая созерцать ночное небо. – Но раньше я был уверен, что птица – это птица, конь – это конь, а преданный мне человек так и остается все тем же преданным человеком. А сейчас я уже ни в чем не уверен…
Лука тогда не понял странного объяснения своего господина и ушел к лежанке озадаченным. А Филипп продолжил глядеть на звездное небо. Оно здесь было ближе, и звезды над головой напоминали рассыпанное пшено.
* * *
Наконец вечером отряд вместе с проводником выехал на горные равнины, где все лежало как на ладони – открытым и обнаженным. Здесь, как на белой пятнистой шкуре, виднелись прогалины с сухой травой. На них паслись огромные отары. Прошлогодние ягнята жались ближе к матерям, бегая только подле них. Шерсть у горных овец была такая густая и плотная, что кутающийся в плащ Жак лишь завистливо заметил: «Мою бы душонку сейчас – да прочь из тельца, в шкурку бы овечью».
Пара пастухов была занята тем, что гнала отару к огням поселения, еще выше. Качались фонари на шестах, которые держали в руках дети. Лаяли пастушьи псы, блеяли овцы. Отара собиралась в один сплошной поток из шерсти и копыт, текущий к ограждениям. А где-то сбоку вели стадо поменьше: бело-пятнистых коз, сливающихся с местностью. Пастушье поселение состояло из шатров, расположенных на некотором расстоянии друг от друга. Вокруг находились загоны для скота. Все здесь было скудно, грубо и топорно. Так уж складывается, что кочевники при всех их внушительных стадах всегда остаются нищими, потому что, кочуя, лишаются тех благ, что дает людям оседлый образ жизни: высокое ремесленничество, хорошие ткани, сельское хозяйство и изысканные украшения для жен. Именно поэтому эти астернотовские пастухи ничем не отличались от других – они были также чрезвычайно бедны.
Лука Мальгерб спешился. Взяв рыжего мерина под уздцы, он подошел вместе с проводником к выглядывающей из шатра женщине. Много кто смотрел на них, диковинных чужеземцев, решивших явиться, пожалуй, в самое неподходящее для появления место – в горы зимой. Глядела и многочисленная грязная малышня, высовываясь из-за юбок матерей. Наблюдали и сами пастухи, чувствуя угрозу.
Ветер стелился и грозно выл.
Пастушья жена, кутаясь в шкуры, вышла вперед. Судя по ее возрасту, строгому взору и многочисленным деревянным украшениям в спутанных седых прядях, это была одна из уважаемых женщин. Проводник Барт вежливо поприветствовал ее, а затем принялся переговариваться с ней, показывая на отряд. Здесь, у подошвы Астернотовских гор, речь была совсем иной, нежели на Срединном Севере. Тут много клекотали, как орлы, а предложения звучали куда отрывистее, порой с присвистом. И хотя все друг друга, пусть и с трудом, понимали, однако то и дело приходилось переспрашивать.
– Нам нужны кров и еда! – вмешался Лука Мальгерб, видя непонимание на лицах скотопасов. – И чтобы за конями присмотрели!
– Понимаю, понимаю… – отвечала пастушья жена, но глаза у нее были испуганными. – Вот только здесь в такое время не ходят… Торуффы покинули горы. Граго зверствует. Земля гудит под снегом… Зачем вам наше бедное пастушье поселение, добрые люди? Мы-ть живем тут худо-бедно. Ничего у нас нет, кроме наших коз и овец. Но зачем они вам?
– Не твое это дело, зачем мы здесь! Никто дебоширить не собирается. Ваше имущество останется при вас!
Пастушья жена испуганно оглядела малое, но хорошо снаряженное войско. При желании гости могли без потерь сжечь их поселок и забрать весь тот скромный скарб, что у них имелся. Не единожды к ним заявлялись бандиты, которые уводили скот в низины и продавали. А потому не поверила женщина ни заверениям проводника Барта, который убеждал ее, что гости хорошо платят, ни обещаниям самого гостя. Тут вперед выехал Филипп и твердым, не терпящим возражений голосом объявил:
– Я ищу хорошего проводника в горы. Мне нужны не ваши жалкие пожитки, а сами горы. В Мориусе мне говорили о Яши-Бане. Где он? Жив?
Скотопасы переглянулись. Пастушья жена кивнула.
– Пока жив…
– Тогда позови его, женщина! Разбуди, коль спит. Сейчас же я хочу видеть его перед собой. А нас расположите в шатрах. Мы собираемся пробыть здесь довольно долго.
– Долго? – вздрогнула она. – Что же вам нужно, добрый человек, в нашем бедном краю?
– Тебе уже сказали, что тебя это не касается. Но когда мы отбудем, то каждая семья, приютившая нас и наших лошадей, получит оплату золотом. Золота вам хватит, чтобы продать всех ваших овец и безбедно осесть в том же Мориусе вам, вашим детям и внукам. Или купить еще больше овец и не знать нищеты. Тебе понятно, женщина?
* * *
К полуночи гвардейцы уже отдыхали по шатрам. Они ели из чугунного тяжеленного чана, с радостью вбирая в себя тепло после долгого трудного перехода. Укрывались они теплыми шерстяными одеялами, сидели на таких же шерстяных коврах, были окружены мешками с купленным в Мориусе зерном, сшитыми тоже из шерсти. Даже костры поддерживались овечьим навозом.
Где-то на краю поселения, несмотря на столь позднее время, пели. Наевшись и укладываясь спать, гвардейцы прислушивались к этому странному пению, будто бы восклицающему и горестному.
Мариэльд лежала у очага в отдельном большом шатре. От кос графини осталось одно название. Теперь спутанные седые пряди падали на маленькое изможденное лицо с большими голубыми глазами. Крохотная, хрупкая, словно веточка, она была закутана в пестрые шерстяные одеяла, выданные местными женами-ткачихами. Филипп сидел рядом с ней и ворошил палкой кизяк, который при горении пах на удивление приятно.
Чуть погодя в их укрытый шкурами шатер вошел сухой старик. Двигаясь согбенно, он прижимал к своей груди обрубок руки, замотанный в тряпки, чтобы как-то притупить боль.
– Вы-ть звали? – пролепетал старик.
– Садись, – и граф указал на шерстяную циновку.
Поклонившись, Яши-Бан боязливо присел. От него пахло овцами, молоком, мазями и умирающей старостью. Одет он был в истасканную овечью накидку и обернутую вокруг талии юбку из кожи коз. Его единственную руку окольцовывали деревянные браслеты – дерево в здешних местах ценилось, потому что с низин его поднимать было дорого, сложно и трудозатратно. На его плешивой голове вздымалась войлочная шапка с острой вершиной, символизирующая гору.
– Расскажи, куда ходил, Яши-Бан, где бывал. Я слышал, ты в молодые годы считался известным искателем сокровищ?
– Было дело, добрый человек. Отчего ж не быть? Молодой был… Дурной, – Яши-Бан улыбнулся ртом, где гордо сиял чернотой единственный зуб. – Много где я ходил. За горы Медведя ходил, за Лисиные норы ходил, по отрогам Черных Туманов ходил, к богам вниз спускался, в их зловонные и черные чертоги.
– Далеко эти чертоги?
– Очень, добрый человек.
– Как же ты туда добирался?
– А я тогда запасался козьим жиром, маслом соленым и бурдюком с водой. А потом еще месяцы ходил, питаясь чем попало. Молодой был, дурной… Не думал, что в кой-то миг еды может не хватить, да и руки у меня тогда были сильные, могучие. Не то что сейчас… даже себя порой поднять не могу! – И Яши-Бан застонал, скорчившись будто от боли. – Я тогда своими сильными руками забирался на отвесные скалы, используя веревки. А еще меткий был, барана мог убить из лука. Ох, хорошие годы были, не тяготил я тогда свою бедную семью еще…
– Выходит, не врут, что хорошо знаешь горы.
– И да и нет…
– Как так? – спросил граф.
– А горы нельзя знать хорошо, добрый человек!
– Почему это?
– Горы, они не любят давать себя узнать. Вот порой пещеру обнаружишь, ходишь к ней, ходишь… – И старик лукаво улыбнулся, тут же позабыв о боли. – А потом приходишь – нет ее! Обвалило гудением! И стена ровная, будто и не было пещеры. А порой идешь там, где не было никогда пещеры, а тут глядит на тебя зев подземного монстра. Так и манит ступить в черноту, которая появилась снова после гудения…
Яши-Бан любил горы. Он был старым и больным, но глаз его оставался зорким, а ум – ясным. Яши-Бан говорил и говорил о Гарпиевых пустошах, о Слепых пещерах, об отрогах Черных Туманов, а также о лугах, что порой прячутся за горами. Время от времени он хватался за свой обрубок и выл, жалобно скулил, как собака, но, когда речь заходила о какой-нибудь сокровенной пещере, тут же забывал, что у него что-то болит.
– Далеко я-ть ходил. Даже к гнездовьям торуффов ходил. Видел их, хозяев гор, так близко, как даже ветер не видел! Видел я их лысых птенцов, которые размером с овцу. Горы чувствую! Но они-ть мне не открываются до конца… – продолжал он. – Нам слухи поднимали с Мориуса, мол, маги с Юга идут. Нет их пока-сь, а если будут? Так если будут, можно будет весь Север спрятать у нас в горах – в жизнь не найдут ни одного! До того пещер много, как трав на пустыре, до того они глубоки и неизведанны. Мне единожды доводилось бродить по местам таким темным, где я шел без света на ощупь с неделю, пока еда не кончилась! Пришлось вернуться.
– Зачем же ты, старый, ходил по таким местам?
– Интересно было. А еще сокровища искал.
– И нашел?
– Нет… – вздохнул горестно старик, и лицо его сморщилось. – Но о них много у нас говорят. Сказки с детства у очага рассказывают бабки и деды. Раньше же здесь не было никаких гор, господин. Пустыри только-ть. И земли были старые, богатые. А потом вдруг как полезло. Земля загудела! Так деды говорят, а им говорили их деды, а им самим тоже деды… Мы порой находим старые поселения, которые словно насадило на камень, который вырос. Там же обваленный Хыш и был устроен. Жаль, пришлось уйти… Тогда много овец попадало в бездну. Мы-ть тогда имели самые большие стада, брат мой заведовал. Да вот теперь нет ничего!
И старик Яши-Бан горестно развел руками.
– Скотина дохнет от болезней и голода. Пастбища пустеют! – продолжил он плаксиво. – А рука-то у меня болит, я бы помог сыновьям своим, да калека, считай… Обуза я им, тягость!
Филипп молчал и думал. Яши-Бан умолк и потупил взор, не зная, что ему скажут и что от него хотят. Наконец граф ответил:
– Я помогу тебе и твоим сыновьям, Яши-Бан.
– Как же, добрый господин?
– Я дам вам больше золота, чем остальным, и вы купите новые стада или спуститесь жить в Мориус, как люди, а не теряясь здесь, в горах. Но мне нужны твои знания гор. Ты выглядишь крепким и способным к долгому переходу, так что не пытайся обмануть меня причитаниями, как обманываешь всех прочих. И рука у тебя не болит, пусть ты и лишен ее. Лишь зря докучаешь своим сыновьям излишней жалостью. Вижу я, что горы тебе любы, но уже хочется удобств и покоя. И ты получишь все это, если отведешь моих воинов в самые дальние дали, туда, где их не найдет ни один человек, демон… или даже бог.
Филипп ненадолго посмотрел на Мариэльд, но та продолжала разглядывать полог шатра с печалью во взоре.
– А что… Отвести, и все? – спросил Яши-Бан пересохшим ртом.
– Да. Отвести так, чтобы миновать вампиров, которые живут подле Медвежьей горы, как ты и говорил. Если вернешься с моими гвардейцами, то будешь вознагражден сполна.
– А много дадите-ть?
– Дам золотом столько, сколько в тебе весу.
– О-о-о… Я-ть… Когда… кхм… надо пуститься в путь?
– Через день-два, как только отберу гвардейцев и пополню запасы провизии. Но знай, Яши-Бан, коль вздумаешь обмануть и мои люди не вернутся, то всей твоей родне грозит смерть. Я вырежу все поселение.
– Нет, добрый господин, что вы! И мысли не-ть такой! Клянусь своим шатром! – Яши-Бан облизнул сухие губы, размышляя, много ли в нем веса.
В сомнениях старый пастух покинул шатер. Филипп же обозрел молчаливую Мариэльд, которая терялась среди шерстяных одеял. Взгляд у нее был жалостный, и граф невольно поражался перемене, тому, как резко исчезли ее напор и смешливость во взоре. И хотя все это могло быть напускным, граф сердцем чувствовал, что его расчет оказался правильным, что он верно предугадал слабость Мариэльд, о которой ненароком проговорился сам император Кристиан и которую подтверждал тот факт, что их еще не обнаружили. Однако эта неясная победа еще не была у него в руках – и он знал, что за нее придется заплатить высокую цену. Графиня Лилле Адан продолжала молчать, но ее взор становился день ото дня все тоскливее…
* * *
Поутру, когда серая мгла еще лежала над лысыми равнинами, где сквозь снег кое-как пробивалась трава, будто ощерившиеся ежи, Филипп покинул шатер. Перед этим он поставил нескольких караульных, чтобы они никого не впускали и не выпускали, а сам отдал Жаку приказ разбудить остальных. Чуть погодя одетые в стеганые гамбезоны и теплые плащи воины (за исключением караульных) стояли у оградки грязного загона, чернеющего на фоне белоснежных пустошей. Стада уже отдалились от деревни и рассыпались по пастбищам. Вдалеке виднелись пастухи, сидящие верхом на укрытых желтыми полотнищами лошадях.
Некоторое время граф Тастемара молчал и только глядел вокруг, наблюдая окружающие его бескрайние белые горы, прорывающие своими вершинами ярко-голубое небо. По нему бежали такие же белые рваные облака. Затем, тяжело вздохнув, будто желая оттянуть предстоящий момент, он обратил свой взор на гвардейцев.
Он знал каждого… Многих из тех, кто родился в Брасо-Дэнто, он помнил еще детьми. В праздники урожая они выбегали к нему из домов, когда он стоял посреди Вороньей площади в своем вечном зеленом котарди. Они радовались одному его присутствию, жались к нему ближе, стараясь коснуться, или, наоборот, глядели на него с благоговением издалека, стесняясь подойти. Каждый, кто желал попасть к нему в гвардию, подвергался им испытанию – как физическому, так и нравственному. Филипп тогда долго слушал биение сердец тех, кто приносил клятву, глядел в глаза уже молодых, сильных мужчин, чтобы найти в них проблеск слабости. Он старался приближать к себе только преданнейших мужей, пусть и из небогатых семей. Они ездили на лучших конях, лучше всех питались, но, пожалуй, главной наградой для них становилась служба под знаменем того, кто правил Солрагом на протяжении пяти веков. Гвардейцы росли при хозяине Солрага и умирали, считая его живым богом, высящимся над временем и миром.
Поэтому Филипп знал, что все они без исключения пойдут за ним куда угодно – стоит ему молвить лишь слово. Но сейчас графу требовалась не просто преданность, нет, ему нужно было неистовое желание умереть за него и его дело…
Так что он громко произнес:
– Мне нужно укрыть пленницу! Укрыть в таких далях, куда не дотянется рука ни одного существа. Проводником выступит здешний старый пастух, который доставит отряд вместе с ней до места назначения. Путь чрезвычайно труден! Те тяготы, что вы доселе испытывали, не сравнятся с теми, которые предстоят отправившимся. Я туда пойти не могу… Поэтому мне нужны люди, в которых я не буду сомневаться и которые выполнят задачу, даже если им будет грозить смерть!
Уронив руку на ножны меча, Лука Мальгерб сделал шаг вперед.
– Сколько вам нужно еще, кроме меня, господин?
– Нет, Лука, – качнул головой Филипп. – Ты останешься, ты мне еще понадобишься здесь. Нужны пятеро!
Склонив голову с рыжими кудрями, капитан вернулся в первую шеренгу. Не стоило сомневаться, что он, как некогда и его отец, готов был положить жизнь на общее дело, но сейчас требовались его навыки командира. Филипп ждал заминки среди гвардейцев. Но те, даже не переглядываясь, тут же выступили вперед, причем все разом.
Цепким взором граф оглядел их.
– Это опасное дело, – предупредил он. – Ценой может стать ваша жизнь! Кто не побоится этого пути, полного лишений? Кто не побоится самой смерти?!
И снова все сделали шаг вперед не задумываясь. Никто не остался стоять. Никто не усомнился! Филипп почувствовал, как в нем поднимается гордость за своих воинов, как перехватывает дыхание от этого чувства единения. Однако гордость тут же уступила место печали. Чуть погодя он отобрал пятерых, чьи сердца бились ровнее прочих.
– Утог, Даррет, Тортонс, Уильям, Братос, пойдете вы.
– Рады служить, господин!
Филипп кивнул. Он снова обозрел решительные лица, понимая, что эта война унесет множество жизней. Прибыл ли уже посланец в Брасо-Дэнто? Успеет ли его военачальник сконцентрировать войска у северных границ со Стоохсом? Сможет ли укрыться Йева, чтобы остаться в живых, когда грянет буря? Вся надежда была на поспешность посланцев. И снова Филипп вверял свою жизнь в человеческие руки… Странное это дело для старейшин и обыкновенное – для рода Тастемара. Еще его прадед, Куррон, выказывал к людям удивительную теплоту. У них имелось ценнейшее свойство, которого лишены многие вампиры, – сплоченность и взаимовыручка. Куррон понимал, что за него готовы погибнуть, оттого и ценил эти качества, как благородный воин и умелый управитель. Ценил и Филипп.
Чуть погодя он рассказал пятерым солрам, что их ждет, поведал о тяготах пути, а также о диких вампирах, живущих за снежными горами.
Отдав указания, граф спешно вернулся в шатер. Мариэльд все так же лежала в постели, укрытая нагромождением шерстяных одеял, и лишь морщинистое лицо, обрамленное спутанными седыми волосами, было обращено к вошедшему. Она снова промолчала, понимая, что хочет сделать Филипп, но не в силах противиться. Он убил всех ее слуг, а те, кто сбежали, будут уверены, что на них напал барон Бофровский. Подле нее никого не осталось… У нее не было возможности подкупить солров, ибо они верны графу всем сердцем. Филипп знал, что теперь она может рассчитывать только на счастливый случай, а также на помощь Гаара.
* * *
Над равнинами взошла круглая большая луна. Тихо блеяли в загонах овцы. Над ними бесшумно пролетела горная сова с серо-белым оперением. Летать ей предстояло до самого восхода солнца. Иногда ночь разрезал резкий крик проснувшегося младенца, его успокаивали, и он тут же засыпал снова.
Лишь в одном шатре не могли уснуть: там лежал упавший с обрыва пастух. Порой отголоски его лихорадочных стонов долетали до чуткого слуха графа, и он непрерывно гладил свою сухую глотку. Наконец, понимая, что впереди еще месяцы голода, он поднялся. Оставив спящую Мариэльд под присмотром караула, он направился туда, откуда доносились рыдания.
На краю поселения стоял обращенный к востоку и двум острым горам шатер. Отодвинув тяжелые покрывала и войдя внутрь, Филипп увидел лежащего на циновках пастуха. Пастух корчился, стонал, плевался кровью, пока ему со лба вытирала пот сидящая рядом жена. Измученный, он молил в бреду о смерти. И смерть явилась… Филипп замер, почуяв, что все здесь наполнено сладким запахом крови, колышущимся туда-сюда от движения людей. Он глубоко вдохнул его, предвкушая. И заметил перепуганные глаза обитателей шатра: нескольких сыновей пастуха, а также немощных стариков. Одна только жена взглянула на гостя лишь мельком – сил у нее ни встречать его, ни рыдать, ни даже жаловаться уже не осталось. Ее дети вынуждены были перенять пастушьи дела отца, а лишение семьи рабочих рук ставило под угрозу все благополучие.
– Как давно он страдает? – спросил гость, подойдя ближе.
– С того снегопада… – ответила сдавленно женщина, не отрывая изможденного взора от своего мужа.
Без разрешения Филипп откинул войлочные одеяла, укрывающие больного, разглядел его изломанные ноги. Кости ниже колена торчали наружу острыми обломками, потемневшими от засохшей крови. Сами ноги отекли, безобразно распухли. Судя по всему, пастух в падении пытался приземлиться на стопы. Получи бессмертный вампир такие травмы, и ему было бы туго. Пришлось бы через боль вставить кость обратно, зафиксировать и лежать с месяц, чтобы все срослось заново. А тут несчастному всяко уготована мучительная участь: или смерть, или жизнь обременяющего калеки.
– Такие раны не излечиваются, – медленно произнес гость.
– Знаю, – шепнула жена скотопаса. – Мы-ть ходили к шаману. Он молил богов гор. Молил даже Ямеса… Он пел всю прошлую ночь дондормы…
– Даже боги вам не помогут.
Женщина обернулась, и глаза ее яростно сверкнули.
– Зачем вы такое говорите? Зачем?! Думаете мы-ть не знаем, что Ашир умирает? Или вам нравится видеть чужое горе?!
На нее испуганно шикнула полуслепая старуха, сидящая рядом и косящаяся одним зрячим глазом на поднявшегося из равнин незнакомца. Незнакомцев горные люди не любили, боялись – те всегда несли им угрозу разорения. Однако горе пастушьей жены было так велико, что на эти одергивания она не обратила никакого внимания.
А Филипп тихо продолжил, подойдя еще ближе, ибо голод снова напомнил ему о себе, отдал першением в горле и ломотой в клыках.
– Я могу помочь.
– Как? – жена подняла опухшие от слез глаза.
– Освобожу его от боли.
– Освободите? – не поняла она.
– Да.
Потом женщина вздрогнула. Она увидела, как пронзителен взгляд гостя, как подрагивают крылья его длинного ястребиного носа, делая его похожим на хищника, пришедшего на запах крови. Ей порой доводилось слышать о тех, кто является за умершими. О тех, кто по ночам пускает кровь овцам. Шаманы называли их детьми ночи. Они жили за горой Медведя и иногда приходили оттуда, мало походящие на людей, дикие и не умеющие даже говорить. Но перед ней стоял явно благородный, дорого одетый, владеющий речью господин. И выглядел он обычным человеческим мужчиной, разве что цветом лица бледнее, не как горные люди, которым суровые ветра выдубили кожу, сделав ее сухой и багровой. Но она уже поняла, что он такой же… Такой же, как те, кого они боялись…
Тут вмешался один из сыновей, который только-только стал входить в пору зрелости, и шапка на его голове была еще не остроконечной, а округлой. Он был не так смышлен, как его мать.
– Боги все решают! – уверенно заявил он. – Если Ямес и горные духи не могут помочь нашему отцу, то вы-ть чем поможете? Чем?!
– Я принесу ему смерть, – спокойно отозвался гость.
В шатре тут же закричали. Поднялся переполох. С циновок повскакивали все сыновья скотопаса. Испуганно запричитали старики, кутаясь в шерстяные накидки, вжимались в тюки в надежде пожить подольше. Всех обуял страх, ибо теперь все до единого наконец поняли, что перед ними стоит никак не человек, а демон! Однако гость лишь невозмутимо склонил голову, продолжая глядеть то на жену пастуха, то на самого измученного Ашира, который не слышал их.
– Смерть – это не всегда плохой исход, – изрек он, и его голос заставил всех умолкнуть и в страхе прислушаться. – Вы все страдаете… Ваш Ашир, даже если выживет, больше не будет чувствовать себя мужчиной и главой семьи. Я уверен, он смиренно нес тяготы на своих плечах. Однако сейчас он будет страдать, видя, что вы вынуждены быть подле него сиделками. Он будет втайне желать смерти и проклинать свою жизнь. Старики будут жалеть, но втайне проклинать своего сына за то, что он терзает своей жизнью молодых. Вы будете ухаживать за своим мужем, но втайне проклинать, что он приковал вас к нему. Дети будут любить, но также втайне проклинать, потому что он забирает вас от них. Порой смерть приносит облегчение… Но сейчас ваш Ашир измучен, а его дух заперт в этом бренном, полумертвом теле. Мне не нужен его дух – он высвободится и отправится куда ему положено, согласно вашим верованиям.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?