Читать книгу "Владимир Высоцкий: Я, конечно, вернусь…"

М. Ульянов: «В нашей актерской артели большая беда. Упал один из своеобразнейших, неповторимых, ни на кого не похожих мастеров. Говорят, незаменимых людей нет – нет, есть! Придут другие, но такой голос, такое сердце уже из нашего актерского братства уйдет».

Н. Михалков: «Умер Народный Артист Советского Союза. В самом истинном смысле этого слова, потому что его знали все, многие любили, многие не любили, но те, кто его любил, – знали, за что его любят, и те, кто его не любил, – знали, за что его не любят, потому что он был ясен, конкретен и чрезвычайно талантлив…

Герцен сказал, что человек, поступки и помыслы которого не в нем самом, а где-нибудь вне его – тот раб при всех храбростях своих. Володя был всегда человеком, поступки которого были внутри его, а не снаружи. И он всегда был человеком живым. Для нас он живым и останется».

Б. Окуджава: «Неправда, будто его творчество столь просто, что всеми воспринимается абсолютно и с любовью. Он не кумир людей с низким уровнем, им не восторгаются приверженцы эстрадной пошлятины. Он раздражает унылых ортодоксов и шокирует ханжей. Он – истинный поэт, и его широкое и звонкое признание – есть лучшее оружие в борьбе с возбужденным невежеством, с ложью и с так называемой массовой культурой».

Г. Чухрай: «Не стало Владимира Высоцкого. Артиста. Поэта. И десятки тысяч людей сейчас толпятся на улице. Десятки тысяч людей хотели и не сумели прийти сюда, чтобы поклониться ему. Значит, он был нужен им, такова их любовь и благодарность за то, что он сделал для них».

Пока шла панихида, все окрестности вокруг театра действительно заполнялось десятками тысяч людей. Кажется, что сюда, на Таганку, стянута вся милиция столицы. Белизна их форменных рубашек и фуражек режет глаз. А на Ваганьке тем временем роют могилу. Вспоминает один из могильщиков – Владимир Осипов:

«Вокруг ямы, которую мы с Сашей Ващенко привычно углубляем лопатами, собирается толпа, почему-то с радостными лицами наблюдающая за процессом. Но где-то в 11 часов их оттесняет милиция и выгоняет за пределы ворот. А там уже такая толпа! Крыши соседних домов усеяны москвичами. Многие висят на заборах и выкрикивают: „Когда хоронить-то будем? В каком гробу? Какие на Володе будут брюки?“ Противно их слушать, к тому же зуб ноет. Милиция пытается их гонять, но тщетно.

Но и рыдания слышны, перемежающиеся гитарной музыкой и его песнями.

Представляю, каково отцу Высоцкого, Семену Владимировичу, который наблюдает за нашей работой. В итоге, видимо, не выдержав, он уходит, печально попросив: «Ребята, сделайте все хорошо». Подходит группа людей, представившаяся друзьями Высоцкого, и начинает советовать, как лучше рыть могилу. Дескать, стеночку сделать так, земельку кидать так, а дно вообще выложить кирпичом.

Затем сквозь оцепление ко мне проскакивает молодой паренек и протягивает спичечный коробок и десять рублей: «Набери земли из ямы, пожалуйста». Отдаю полный коробок и пытаюсь вернуть деньги, но парня уже и след простыл. Видимо, в толпе он тут же рассказал о своем подвиге – через минуту к нам чуть ли не очередь с коробками выстраивается. Пришлось с помощью милиции и отборного мата прогнать охотников за землей.

Кстати, как мне рассказали позже, кто-то в толпе потом успешно толкал порции песка по червонцу.

К полдвенадцатого заканчиваем работу, глубина где-то два метра 30 сантиметров. Всю яму обтесали, сделали валик – загляденье. Вырыли в полный профиль с запасом сантиметра по три с каждой стороны. Все же не простое захоронение, такие люди будут присутствовать, вот и решили сделать все по высшему классу. Нам даже выдали чистую черную робу…»

И вновь вернемся в Театр на Таганке, где проходит гражданская панихида. Вспоминает М. Влади: «Надлежащим образом проинструктированная милиция установила барьеры, улицы заполняются людьми. Перед театром образуется очередь (как потом выяснилось, очередь эта протянулась вдоль Большой Радищевской улицы до Зарядья на целых 9 километров!). Я поднимаюсь в кабинет Любимова. Он бледен, но полон решимости. Он не отдает эту последнюю церемонию на откуп чиновникам… Я возвращаюсь в зал, двери открывают – и потекла толпа. Москвичи пришли проститься со своим глашатаем…»

В. Акелькин: «Милиции явно не хватало, чтобы сдержать огромную реку людей, и машины с дружинниками и милиционерами все прибывали и прибывали. Уже половина Большой Радищевской улицы оцеплена дружинниками и милицией, везде кордоны, все перекрыто, и только тоненький ручеек по два человека тянется ко входу в театр.

Допускали в основном делегации от различных организаций с венками. У нас не было заявки, но венок был куплен, и с ним пропустили двух человек, остальные остались за кордоном».

В. Нисанов: «На похоронах я снимал все подряд… У театра при мне генерал МВД сказал: „Надо вызывать армию“. Они предполагали, что будет много народу, но чтоб столько… Смерть Володи действительно стала национальной трагедией, а похороны были по-настоящему народными».

Б. Серуш: «Видеозапись похорон делал мой сотрудник – Джордж Диматос. Этот Джордж – высокий такой парень – снимал обычной видеокамерой… И вдруг к нему подходит генерал МВД и запрещает снимать. Тогда я обратился к Иосифу Кобзону, который очень помог в организации похорон… „Слушай, Иосиф, тут такое дело… Нам запрещают снимать“. И. Кобзон подходит к этому генералу – он знал его по имени-отчеству – и говорит: „И вам не стыдно, что я – еврей Кобзон – должен просить вас, чтобы эти люди могли снять похороны русского поэта?!“

После девяти утра я уехал из театра на очень важную встречу. Возвращаюсь обратно… Уже все оцеплено милицией и никого не пускают. Как я ни пытался – ничего не получается… Ну, ни в какую! А очередь протянулась вниз – почти до гостиницы Россия. И чуть не заплакал. Черт возьми! Неужели я не попрощаюсь с Володей?! Там стояли автобусы… И я взял и просто прополз под автобусом. Я поднимаюсь, а милиционер не может понять – откуда я взялся? В строгом черном костюме – из-под автобуса?!

– Ну есть у тебя хоть какое-нибудь удостоверение?

– Еcть фотография с Володей… Вот, видишь, я его друг!

И меня выручила эта фотография, которая, по счастью, оказалась у меня с собой. Милиционер меня пропустил, и я попрощался с Володей».

В. Делоне: «Ю. П. Любимов вынес из театра стопку фотографий Высоцкого. К нему бросилась толпа. И он в отчаянии, не зная, что делать, боясь, что его разорвут на части, отдал эту пачку милиционеру. И тут какая-то пожилая женщина в слезах закричала: „Кому же ты отдал фотографии Высоцкого? Менту!“ Милиционер бросил форменную фуражку оземь, зарыдал: „Да что ж я – не человек, что ли!“

В. Акелькин: «Весь зал еще раз прошел мимо гроба, после чего все высыпали на улицу. Здесь нас ждало самое большое удивление, и если до того мы сдерживались, то на улице слезы потекли сами собой, да мы уже и не стеснялись их: вся Таганская площадь, с обеих сторон эстакады, была забита людьми. Люди заполнили крыши и окна домов, метро, ресторана „Кама“, киосков „Союзпечати“, универмага… Они не смогли попасть в театр, но все равно чего-то ждали, потому что любили Высоцкого…

Вот начинают выносить венки, цветы. Люди взбираются на машины, чтобы лучше видеть.

Цветов много, стоит тяжелый, густой и какой-то гнетущий запах… Вот выносят крышку гроба. Из репродукторов поплыла над площадью грустная музыка…

Наконец выносят гроб с телом Высоцкого. Впереди – Ю. П. Любимов, за ним – Золотухин, Смехов, Джабраилов, Петров… Гроб вносят в автобус».

М. Влади: «Мы садимся в автобус, гроб стоит в проходе, мы все сидим, как школьники, уезжающие на каникулы. Любимов машет большим белым платком людям, собравшимся на крышах, на каменных оградах, некоторые залезли на фонари. Автобус трогается. И часть огромной толпы бежит за автобусом до самого кладбища.

Мы приезжаем на кладбище, на песчаную площадку, где в последний раз можно тебя поцеловать…»

В. Осипов (могильщик): «Очень долго ждали. В итоге появляется траурный кортеж. Нам к этому времени уже прислали четырех человек с хоздвора. Наконец гроб с покойным ставят рядом с ямой, вокруг которой тут же собирается толпа актеров и прочих знаменитостей. В окружении нескольких мужчин в черном появляется Марина Влади. То ли охранники, то ли просто сопровождающие подвели ее к гробу, подложили под ноги картоночку. Влади с резиновым лицом наступает на нее, заглядывает в могилу и, как мне показалось, изображает, что плачет. Может, просто плакать-то было уже нечем.

После нее могилу осмотрел Семен Владимирович и сказал нам: «Спасибо, ребята». А за ним подошла все та же группа «специалистов» по рытью ям.

– Почему вы, мать-перемать, кирпичами не выложили?

– Да потому, что этого не надо, – отвечаю совершенно спокойно.

Они продолжают наезжать на меня нецензурными выражениями. Среди них был Золотухин, которого я взял за грудки и приподнял: «Хватит выпендриваться, не на свадьбе». И тут появляется отец Высоцкого. Их сразу как ветром сдуло…»

В. Акелькин: «Очень трудно пробиться к могиле. Над гробом выступает только директор Театра на Таганке Н. Дупак. Очень мало времени, все скомкано, неорганизованно…»

М. Влади: «Я последняя наклоняюсь над тобой, прикасаюсь ко лбу, к губам. Закрывают крышку. Удары молотка звучат в тишине. Гроб опускают в могилу, я бросаю туда белую розу и отворачиваюсь. Теперь надо будет жить без тебя…»

В. Осипов: «После того как все простились с Высоцким, Петя Семенихин, бригадир хоздвора, забивает гроб, подносим к могиле и без сучка без задоринки опускаем. Вот и все…»

Н. Мыриков (замначальника ГУВД Москвы, руководитель штаба по проведению похорон): «Когда могилу засыпали и родственники уехали, мы стали пускать людей к могиле. Целый день – часов восемь подряд – шла вереница людей. И все клали, клали венки – гора из них выросла на два метра от земли…

Похороны прошли без эксцессов. Ни драк, ни антисоветчины. Только несколько человек увезли в больницу с солнечными ударами – день был жаркий…»

Те грандиозные похороны поразили своим размахом всех участвовавших в них и наблюдавших за ними со стороны. Ю. Любимов, например, с дрожью в голосе признался, что эти похороны заставили его по-иному взглянуть на москвичей, не побоявшихся в таком количестве прийти на Таганку. Можно смело сказать, что своим присутствием на похоронах любимого поэта москвичи бросали прямой вызов одряхлевшей и вконец утратившей последние остатки народного доверия власти.

Российская история знавала не одни такие похороны. В книге Н. Эйдельмана «Грань веков» читаем строки о похоронах опального полководца Александра Суворова: «В камер-фурьерском журнале 9 мая 1800 года не отмечалось какой-либо почести, отданной царем умершему полководцу. Меж тем похороны генералиссимуса всколыхнули национальные чувства. Греч, которому в этом случае можно верить, вспоминает, как 14-летним мальчиком поехал с отцом, чтобы проститься с Суворовым: «Мы не могли добраться до его дома. Все улицы были загромождены экипажами и народом. Не правительство, а Россия оплакивала Суворова… Я видел похороны Суворова из дома на Невском проспекте, принадлежавшем потом Д. Е. Бенардаки… За гробом шли три жалких гарнизонных баталиона. Гвардию не нарядили под предлогом усталости солдат после парада. Зато народ всех сословий наполнял все улицы, по которым везли тело, и воздавал честь великому гению России.

А. С. Шишков помнил, как многие, опасаясь царской немилости, не осмелились попрощаться с Суворовым, – и тем удивительнее, что все улицы, по которым его везли, усеяны были людьми. Все балконы и даже крыши домов заполнены печальными и плачущими зрителями…

Это были первые в новой русской истории похороны, имевшие подобный смысл: отсюда начинается серия особых прощаний русского общества с лучшими своими людьми (Пушкин, Добролюбов, Тургенев, Толстой…) – похороны, превращающиеся в оппозиционные демонстрации, выражение чувств личного, национального, политического достоинства. Павел, казалось бы, столь щепетильный к вопросам чести, национальной славы, совершенно не замечает, не хочет замечать того, что выражают петербургские проводы Суворова: той степени национальной просвещенной зрелости, которой достигло русское общество…

Может создаться впечатление, будто мы завышаем общественный, исторический смысл этого события: обычно при анализе его подчеркивается тема обиды, массового сочувствия полководцу, но, пожалуй, почти не замечается новый – уже характерный для XIX века – тип общественного, хотя и еще весьма ограниченного протеста. Если бы в России 1800 года существовало последовательное, развивающееся освободительное движение, то подобные похороны полководца вошли бы в предание, в традицию, «сагу» этой борьбы (как будет, например, с громкими, преддекабристскими похоронами Чернова в 1825 году, общественным сочувствием опальному Ермолову). Но русское общество в последний год XVIII века еще не совсем понимает, сколь оно созрело: субъективно оно только выражает свое отношение к важному историческому факту, но объективно высказывается уже насчет общих, существенных проблем своей судьбы…»

Подобно Павлу, и Леонид Брежнев из крымского далека не хотел замечать, что выражают московские проводы Владимира Высоцкого. А ведь они были предтечей будущих потрясений России – горбачевской перестройки.

Тем временем поток скорбящих людей не переставая шел на Ваганьковское кладбище, к свежей могиле Высоцкого. А. Утевский, вспоминая те дни, писал: «Мы с женой отдыхали у ее родителей в деревне, когда погиб Володя. Я ничего не знал: радио, телевидение, газеты о том молчали. В полном неведении я вернулся в Москву, где три дня назад состоялись похороны.

В тот же день, к вечеру, поехал на Ваганьковское кладбище. Поразили горы цветов и людская толпа. Мне хотелось побыть одному, попрощаться с Володей, но переждать не удалось – люди все шли и шли…»

И вновь – отклики западной прессы. «Нью-Йорк таймс» 29 июля помещает на своих страницах статью того же К. Уитни под названием «Советская полиция вмешивается, когда тысячи людей волнуются на похоронах барда». В ней сообщалось:

«Москва, 28 июля. Тысячи молодых русских насмехались, свистели и кричали: «Позор, позор, позор!» – сегодня, когда конная полиция пыталась рассеять их на похоронах Владимира Высоцкого, барда и актера.

За несколько часов до начала в 1 час дня панихиды в авангардистском Театре на Таганке, где 42-летний актер работал до своей смерти от сердечного приступа, в четверг площадь перед зданием начала заполняться скорбящими людьми, несшими цветы, чтобы отдать дань памяти.

Два часа спустя, когда открытый гроб был вынесен, возбужденная толпа, в который раз, по мнению эмоциональных участников, от 10 000 до 30 000 человек, ринулась на полицейские кордоны, чтобы добраться до театра, где в окне была выставлена фотография в черной рамке.

Толпа бросла букеты через полицейских, часть сил безопасности, присланных на Олимпиаду, направили своих лошадей на толпу. Мегафоны призывали людей очистить площадь для транспорта. Среди криков, мяуканья и свиста в толпе вздымались сжатые кулаки и крики в унисон: «Позор!»

20-летний юноша, который гордо показывал свои шрамы и царапины после того, как все было кончено, сказал: «Полиция обесчестила память человека».

Пожилая женщина наставляла его: «Толпа может быть опасной. Полиция всего лишь делала свое дело».

Необычная сцена, имеющая не много аналогий в современной советской истории, была яркой демонстрацией силы слова в этой стране. Но толпа пришла еще и для того, чтобы почтить г. Высоцкого как человека, проведшего некоторое время в сталинском лагере в юности, а позднее он обнажал темные стороны жизни как актер и поэт. Одной из величайших ролей его был «Гамлет» в переводе Бориса Пастернака.

Г. Высоцкий был как популярной звездой кино, так и звездой сцены. На дружеских встречах, после нескольких рюмок, он пел баллады, которые сделали его легендарной подпольной фигурой…

Не только недовольная молодежь пришла оплакивать г. Высоцкого. Все актеры Театра на Таганке, другие известные режиссеры, как, например, Олег Ефремов из Московского художественного театра, писатели и журналисты присутствовали на панихиде.

Со вдовой актера, французской актрисой Мариной Влади, они сопровождали его гроб на Ваганьковское кладбище, где также похоронен поэт Сергей Есенин. На кладбище были аналогичные сцены, как сказали некоторые из присутствующих. Эту сцену видели лишь несколько человек из тысячи иностранцев, присутствующих на Московской Олимпиаде. Таганская площадь далека от любого олимпийского объекта, и полиция перекрыла движение по главной кольцевой дороге, проходящей под ней, за несколько часов до начала сбора толпы.

Вечером, спустя несколько часов после этих событий, толпа из 200–300 человек еще стояла вокруг театра, но все знаки траура были убраны, и портрет г. Высоцкого был удален. Рядом стояла пожарная машина. Полиция, теперь более спокойная, говорила людям: «Проходите, собирайтесь где-нибудь в другом месте».

«Они убрали портрет, пока я был днем на работе, – сказал молодой человек в голубых джинсах. – Я знал, что они это сделают».

Женщина рядом ругала иностранцев. «Иностранцы, – зашипела она на двух иностранных корреспондентов. – Мы можем справиться со своими проблемами сами».

Цветы покрывали улицу перед театром. Под портретом стояла прислоненная гитара. Текст в стихах гласил, что г. Высоцкий имел в своей популярности то, в чем ему отказывало официальное призвание. Надпись от руки на обрывке картона гласила: «Какой позор, что умирают не те».

Движение по площади, обычно являющейся оживленным перекрестком, было перекрыто. Сотни людей стали появляться на крышах, в верхних этажах домов, на афишных тумбах, чтобы бросить взгляд. Молодой человек стоял на афишной тумбе, откуда два полисмена постоянно пытались его стащить. Толпа веселилась всякий раз, как им это не удавалось. Наконец он наступил на руку полицейскому и спрыгнул, чтобы смешаться с толпой. На плакате было написано: «Наш советский образ жизни».

Как я уже упоминал, советская пресса о смерти Высоцкого практически ничего не написала. Только два советских официальных органа печати кратко упомянули на своих страницах об этом событии – «Вечерняя Москва» и «Советская культура». Зато зарубежная печать, описывая это скорбное событие, своих страниц не жалела. Вплоть до 23 августа заграница комментировала похороны советского барда. Всего же с 26 июля по 23 августа в свет вышло 42 статьи.

Один из аккредитованных в Москве французских журналистов после этих похорон писал: «По накалу, по размаху людской скорби Москва хоронила Высоцкого, как Париж хоронил Эдит Пиаф. Люди знали, что они теряли. (Только в Париже был национальный траур.) Пиаф была грешницей, а хоронили ее как святую. Она не щадила себя для людей. И они не пощадили себя в скорби по ней. То же повторилось с Высоцким. Пиаф воздали честь по ее масштабам. И если Высоцкий не пел, как Пиаф, но и она не играла на сцене, не писала стихов, как Высоцкий. Они были птицами одного полета. Всегда летели на огонь, прекрасно зная, что им не суждена судьба птицы Феникс».

В далекие сороковые случилась у маленького Володи Высоцкого встреча, о которой позднее поведал людям ее свидетель Павел Леонидов:

«На Зацепе в голодные годы была столовая. Коммерческая. В ней кормили без карточек. Там работала официантка. Огромная женщина. Чокнутая: она была страшно добрая и копила деньги по копейке, чтобы после их кому-нибудь отдать… Однажды, сам не работавший, я взял с собой в эту столовую маленького Вову. Официантку звали Евдокия, но все алкоголики Замоскворечья называли ее „Тетя Лошадь“. „Тетя Лошадь“ поглядела на Вову внимательно, погладила по вихрастой голове и сказала, причитая: „У пацана сердце без кожи. Будет не жить, а чуйствовать, и помрет быстро. И хорошо, что быстро, потому как отмучается…“

Вот и вышло, что смерть эта в июле 80-го, ставшая для миллионов людей огромной трагедией, для самого Владимира Высоцкого была избавлением от одному ему известных мук и терзаний. Одно слово – отмучился…

Часть вторая

В те июльские дни 1980 года власть сделала все от нее зависящее, чтобы смерть Владимира Высоцкого прошла незамеченной. Ничто, по ее мнению, не должно было омрачить грандиозный праздник спорта, который проходил в Москве. Тем более если это смерть «бунтаря и пьяницы» Высоцкого. Этим и объяснялось, что только несколькими строчками мелким шрифтом, напечатанными в газетах «Вечерняя Москва» и «Советская культура», были отмечены смерть и похороны Владимира Высоцкого.

Валерий Золотухин в те дни записал в своем дневнике: «Вражеское радио ежедневно делает о нем часовые передачи, звучат его песни. Говорят и о нашей с ним дружбе… У нас же даже приличного некролога, даже того, что мы редактировали у гроба, не поместили. Господи! Да куда же ты смотришь?..

Марина просила его сердце с собой во Францию… Любопытно, а вдруг вырезала и увезла? Ведь врач-то был при ней… Но и родители смотрели в оба».

Не успела остыть земля на могиле поэта, как в Театр на Таганке потянулись первые поклонники его творчества: они несли в театр те немногочисленные материалы и документы о нем, что были напечатаны в средствах массовой информации при жизни Высоцкого. Тогда и возникла идея создания при театре музея-клуба Владимира Высоцкого.

Тогда же Марина Влади написала на имя Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева письмо с просьбой отдать кооперативную квартиру на Малой Грузинской, 28, в которой последние пять лет они жили с Высоцким, его матери Нине Максимовне, а ее квартиру передать детям поэта. Эта просьба была удовлетворена.

Между тем родные поэта, оставшись наедине с его архивом, принялись за его подчистку. КГБ, державший ситуацию под своим контролем, не мог позволить, чтобы нелояльные по отношению к советскому режиму стихи такого поэта, как Владимир Высоцкий, начали бы вдруг в скором времени появляться в различных уголках страны или за рубежом.

В. Янклович по этому поводу вспоминает: «Судьба архива Высоцкого? Все началось с Любимова. Он приехал на Малую Грузинскую часов в десять утра 25 июля. Первый вопрос: как и где хоронить? Второй: Володин архив. Надо отдать должное Петровичу – через некоторое время он отозвал меня и сказал:

– Валера, я тебя очень прошу, надо сразу же заняться архивом. Ты даже не представляешь себе, как это важно.

– Юрий Петрович, а что надо сделать?

– Надо собрать весь архив и пока спрятать его.

И вот – Володи нет, еще ничего не ясно, а мы с Севой Абдуловым в чемоданах перетаскиваем все бумаги в кабинет. Мы выгребли все ящики, собрали все рукописи – и все это перенесли в кабинет. И по указанию Любимова дверь запираем на ключ. Знаем, что скоро начнут приходить люди – сотни, тысячи людей.

Марина прилетела вечером, я ее встречал. В первую ночь в квартире остались Марина и Нина Максимовна. Часа в три ночи звонит Марина и просит срочно приехать. Я приезжаю и понимаю, что у них произошел серьезный разговор. И Марина, наверное, хотела, чтобы я стал третейским судьей в каких-то вопросах. Она начинает говорить о том, что в последние годы именно я вел все Володины дела – финансовые и творческие… Чувствую, что разговор пойдет об архиве. Марина меня спрашивает:

– Валера, ты не видел моих писем?! Я не могу их найти.

Я ответил, что не видел. Значит, эти письма в архиве были… Но куда они делись, до сих пор никто не знает…

На следующий день снова речь пошла об архиве. Любимов сказал, что архив надо из дома увезти…

– Мало ли что может случиться…

Решили отвезти архив к Давиду Боровскому как к самому надежному человеку. Это предложила Марина. И 29 июля или чуть позже мы перевезли архив к Боровскому.

Тут надо сказать, что вначале родители ни во что не вмешивались. Они во всем доверяли Марине и считали, что все, что она делает, – правильно. Отношение было такое: «Мариночка, Мариночка, Мариночка…» Но потом, когда Марина улетела, позиция у них переменилась: они стали требовать, чтобы архив вернули домой. Видимо, КТО-ТО стал влиять…

Родителям внушили, что вот Янклович женат на иностранке (на Барбаре Немчик. – Ф. Р.), а Марина вообще – иностранка… Они хотят вывезти архив за границу и там продать его.

И родители говорят, что архива они вообще не видели и хотят на него взглянуть. Пожалуйста, мы ничего не имеем против. Они «взглянули». После этого мы решили срочно переснять весь архив, а потом передать его в ЦГАЛИ…»

Не прошло и недели со дня смерти Высоцкого, как его друзья и коллеги взялись за увековечении памяти о нем. 1 августа в Театре на Таганке состоялось заседание художественного совета, на котором было принято решение включить в репертуар театра новый спектакль – «Владимир Высоцкий».

В эти же дни были предприняты шаги к тому, чтобы имя Высоцкого зазвучало со страниц СМИ. 31 августа в газете «Советская Россия» увидела свет первая публикация подобного рода: Алла Демидова написала статью «Таким запомнился». Публикация была встречена неоднозначно. Например, Валерий Золотухин отметил это событие строчками в своем дневнике: «Теперь началась конкуренция у гроба. Кто скажет первый… Кто напишет скорее, кто вперед оправдается».

Следующей посмертной публикацией в центральной прессе станет статья кинодраматурга Эдуарда Володарского в декабрьском номере «Советского экрана» под названием «Среди непройденных дорог одна – моя». На этом «поток» статей в центральной прессе иссяк, поскольку власти боялись излишней популяризации умершего артиста. Напуганная размахом похорон и поистине всенародной скорбью, власть внезапно осознала, что смерть этого бунтаря совершенно не сняла проблемы его популярности. Более того, «наверху» воочию убедились в неслыханной популярности Высоцкого, которая по своим масштабам не имела себе равных в стране. И вот тогда, почувствовав и осознав все это и поняв, что сопротивляться этому бессмысленно, власть решила взять инициативу в свои руки и направить этот процесс в нужное для себя русло. Им не нужен был мученик Высоцкий, задавленный режимом, им нужен был поэт, сложно воспринимавший окружавшую его действительность, но лояльно настроенный по отношению к существовавшему в стране режиму. Идеологи со Старой площади прекрасно просчитали ситуацию: так как вся сила и власть у них, то значит, родные и близкие поэта, а также его друзья, пекущиеся об увековечении памяти Владимира Высоцкого в стихах, пластинках и т. д., вынуждены будут пойти на компромисс и беспрекословно выполнять все их, идеологов со Старой площади, советы и рекомендации. Началась компания по «кастрации» творчества Владимира Высоцкого. «Неужели я вам нужен таким?» – пророчески вопрошал за семь лет до своей смерти поэт. Но он был теперь мертв, а живые хотели жить. Наблюдавший за всем этим из-за океана Павел Леонидов с грустью писал:

«А Володю жалко, нет слов. Его, мертвого, выдали ЦК КПСС. Жена Марина и отец Семен Владимирович. Ну, с Марины взятки гладки. Она ведает, что делает, а отец ведь точно не ведает, что творит: он глуп, прости меня Господи, и разбирается лишь в женщинах, зажигалках, которые коллекционирует лет двадцать, и в сечении проводов связи – это как полковник-связист в отставке. Думает за него полжизни жена его Женя, умница-армянка, так что предать Вову ее грех, не его, уверен. Хорошо еще, что не запутали в эту мразь, в эту грязь маму Володину, Нину Максимовну, жену Люсю и ребятишек. Однако, боюсь, и их втянут.

Я сразу предсказывал, а нынче сбылось: взялись они за Володю, теперь пух да перья полетят. Марине за это отступничество дали кооперативную квартиру в Москве, а это для нее открытый паспорт: летай Париж – Москва. Марина квартиру Нине Максимовне отдала: умники подсказали, и теперь подвешен над пожилой женщиной колун – пикнет, отберут, что дадено. Тем временем при содействии идеологов со Старой площади товарищам Высоцкого дано было «добро» на публикацию первого сборника его стихов. Естественно, под контролем ЦК КПСС. И чтобы свести к минимуму риск возможных разногласий, главным составителем сборника назначили благонадежного Роберта Рождественского, год назад удостоенного Государственной премии СССР за поэму «210 шагов».

В сентябре свет увидел первый советский диск-гигант Владимира Высоцкого. На его обложку была помещена фотография Высоцкого от 22 января 1980 года – когда он выступал в «Кинопанораме». Фирма «Мелодия» пошла по наилегчайшему пути: собрала 12 песен, в разное время записанных Высоцким в ее студии, и выпустила в свет. На пластинке звучали следующие песни: «Песня о друге», «Он не вернулся из боя», «Скалолазка», «Прощание с горами», «Жираф», «Вершина», «Сыновья уходят в бой», «Лирическая», «Ноль семь», «Песня о переселении душ», «Утренняя гимнастика», «Корабли».

Не успел диск появиться на прилавках магазинов, как был немедленно сметен покупателями. «Мелодии» пришлось срочно допечатывать доптираж. В декабре диск «Владимир Высоцкий» вошел в хит-парад «Звуковой дорожки», публикуемый в газете «Московский комсомолец», стартовав с 10-го места.

22 октября, практически сразу после открытия нового театрального сезона, в Театре на Таганке состоялось заседание худсовета, где вновь был поднят вопрос о создании спектакля «Владимир Высоцкий». Приведу лишь некоторые отрывки из стенограммы этого заседания.

«Ю. Любимов: Мы решили собраться еще раз после отпуска, чтобы поговорить о спектакле памяти Владимира Высоцкого.

Перед тем как приступить к работе, хотелось бы все взвесить, потому что начинается странное идолопоклонство. Вы знаете, есть прекрасная фраза Твардовского: «Если вы не можете без культа, то уж делайте культ Пушкина». Я расскажу предощущения спектакля.

Знаете, я стал уважать Москву за то, что она так пришла провожать Высоцкого. Как у Пушкина: «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился». Вот эта духовная жажда дает нам надежду. Мне кажется, в спектакле должно быть население его песен и – актеры, которые с ним работали все годы. По-моему, они в состоянии, может быть, как никто другой со стороны, сообща воспроизвести его мир, песни. И разбить легенду о том, что вся прелесть была только в его исполнении.

Где бы он ни пел, в каких компаниях ни бывал, он слышал речь прекрасно. Тысячи людей населяют его песни, и все – характеры…

Весь спектакль должен быть его рассказ о себе. Вот что надо создать. Отдать ему наши души, тогда, может быть, он услышит нас…

Валерий Золотухин: Обнаружилось, что я его совсем не знаю, не знал. Летом, когда пленки его слушал, все открылось, словно в первый раз… Как исполнитель я что-то наметил, на что-то пригожусь. Кустарно что-то смогу. Вот прочитал воспоминания Карякина, они потрясли меня. Мы устраиваем конкуренцию у гроба слишком торопливо. Я знаю его чрезвычайно плохо. Да, вместе работали, кутили, выпивали. Чем ближе мы были, тем меньше его знали.