Текст книги "Изощренное убийство"
![](/books_files/covers/thumbs_240/izoschrennoe-ubiystvo-122236.jpg)
Автор книги: Филлис Джеймс
Жанр: Классические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
– Знаете, я все же боюсь, что это дело рук кого-то из сотрудников, – заметил Дэлглиш. – Убийца знал, где лежит идол, вырезанный Типпетом, и стамеска Нейгла. Знал, каким ключом открыть дверь архива. Знал, на каком крючке на доске в комнате отдыха дежурных висит этот ключ. Вероятно, он воспользовался одним из грубых холщовых фартуков, что хранятся в отделении творческой терапии, чтобы не испачкать одежду. И наверняка он имеет определенные познания в медицине. И что самое главное – убийца не мог покинуть клинику, совершив преступление. Дверь полуподвального этажа была закрыта, как и черный ход на первом этаже. А за главным входом следил Калли.
– У Калли болел живот. Он мог кого-нибудь пропустить.
– Неужели вы и правда считаете, что такое возможно? – спросил Дэлглиш.
Секретарь ничего не ответил.
С первого взгляда Мэрион Болем могла показаться привлекательной. Она обладала утонченной классической красотой, которую подчеркивала форменная одежда медсестры, и производила впечатление безмятежного очарования. Ее светлые волосы, разделенные на пробор над широким лбом и скрученные в пучок высоко на затылке, венчала скромная белая шапочка. Лишь после второго взгляда иллюзия начинала таять, и сестра Болем становилась не красивой, а только миловидной.
Черты лица, если их рассматривать отдельно, оказывались самыми обыкновенными: нос слегка длинноват, а губы тонковаты. В повседневной одежде, торопясь домой после работы, она была бы совсем неприметной. Именно сочетание строгой накрахмаленной униформы со светлой кожей и желтоватыми волосами завораживало и изумляло. Кроме широкого лба и острого носа, Дэлглишу не удалось найти в ней сходства с покойной кузиной. Но было что-то особенное в ее огромных серых глазах, которые на секунду встретились с его глазами, прежде чем она потупила взор и уставилась на руки, сцепленные в замок на коленях.
– Насколько я понимаю, вы ближайшая родственница мисс Болем. Должно быть, для вас это страшное потрясение.
– Да. О да, просто ужасное! Энид была моей кузиной.
– У вас одинаковые фамилии. Ваши отцы были братьями?
– Да, были. И еще наши матери были сестрами. Два брата женились на двух сестрах, так что мы были с ней действительно близкими родственницами.
– У нее не осталось других родственников?
– Только мама и я.
– Мне придется поговорить с юристом мисс Болем, я полагаю, – сказал Дэлглиш. – Но вы бы мне очень помогли, если бы рассказали все, что знаете о ее жизни. Боюсь, мне придется задать вам личные вопросы. Как правило, они не имеют отношения к преступлению, но всегда лучше знать как можно больше о каждом, кого оно как-то коснулось. Имела ли ваша сестра какой-либо другой источник дохода, помимо работы в клинике?
– Да. Энид была довольно хорошо обеспечена. Дядя Сидни оставил ее матери около двадцати пяти тысяч фунтов, и все это перешло Энид. Я не знаю, какая сумма осталась от этих денег, но, думаю, кузина получала около тысячи фунтов в год, помимо своей зарплаты здесь. Она продолжала жить в квартире тетушки в Баллантайн-мэншнз, и она… она всегда была очень добра к нам.
– В каком смысле, мисс Болем? Она давала вам деньги?
– О нет! Этого Энид никогда бы не сделала. Она дарила нам подарки. Тридцать фунтов на Рождество и пятьдесят на летний отдых. У мамы рассеянный склероз, и мы не могли ездить в обычную гостиницу.
– И что же произойдет с деньгами мисс Болем сейчас?
Она подняла свои серые глаза и посмотрела на него без тени смущения. Потом просто ответила:
– Они перейдут к нам с мамой. Ведь Энид больше некому было их оставить. Кузина всегда говорила, что деньги достанутся нам, если она умрет первой. Но конечно, было маловероятно, что она может умереть первой, во всяком случае, раньше мамы.
И в самом деле было маловероятно, что при естественном развитии событий миссис Болем могла бы унаследовать двадцать пять тысяч фунтов или то, что от них осталось, подумал Дэлглиш. Вот наиболее очевидный мотив, столь понятный, столь удобный, столь любимый всеми государственными обвинителями. Каждый присяжный мог понять, какой соблазн таят в себе деньги. Неужели сестра Болем не осознавала, насколько существенна информация, которой она делилась с ним непринужденно и откровенно? Неужели невинность могла быть столь наивной или вина столь самонадеянной?
Совершенно неожиданно он спросил:
– Ваша кузина была популярна, мисс Болем?
– У Энид было мало друзей. Не помню, чтобы она когда-либо говорила, что у нее широкий круг общения. Она бы этого не хотела. У нее была активная церковная жизнь, а еще и гайды[11]11
Герл-гайды – организация девушек и женщин, аналогичная движению бойскаутов.
[Закрыть]. Она, правда, была очень тихим человеком.
– Но ни о каких ее недоброжелателях вам неизвестно?
– О нет! Не было никаких недоброжелателей. Энид все уважали.
Это она произнесла еле слышно. Дэлглиш сказал:
– Тогда складывается впечатление, что это было непредумышленное и ничем не мотивированное убийство. Логично предположить, что его совершил кто-то из пациентов. Но такое маловероятно, да и все вы настаиваете на этом.
– Нет! Это не мог быть кто-то из пациентов! Я уверена, ни один из них не способен совершить такое. У них нет склонности к насилию.
– И даже у мистера Типпета?
– Но это не мог быть мистер Типпет. Он в больнице.
– Мне так и сказали. Сколько сотрудников клиники знали о том, что мистер Типпет не придет сюда в эту пятницу?
– Не могу сказать. Нейгл знал, потому что ответил на звонок, а потом сообщил обо всем Энид и старшей сестре. Старшая сестра сказала мне. Понимаете, я обычно стараюсь присматривать за Типпетом, когда работаю с пациентами отделения ЛСД-терапии по пятницам. Конечно, я не могу оставить пациента больше чем на секунду, но периодически выглядываю за дверь, чтобы проверить, все ли в порядке с Типпетом. Сегодня в этом не было необходимости. Бедный Типпет, он так любит творческую терапию! Миссис Баумгартен на больничном уже шесть месяцев, но мы не могли помешать Типпету приходить сюда. Он и мухи не обидит. Подло предполагать, что Типпет может иметь отношение к убийству. Подло! – В ее голосе появились нотки гнева. Дэлглиш сказал как можно мягче:
– Но никто ничего такого не предполагает. Если Типпет в больнице, а я нисколько не сомневаюсь, что это подтвердится, то он просто не мог оказаться здесь.
– Но кто-то же положил вырезанную им фигурку на тело! Если бы Типпет находился здесь, подозрение сразу пало бы на него, и он был бы страшно смущен и расстроен. Подло было так поступать. Действительно подло! – Она замолчала, едва сдерживая подступившие слезы.
Дэлглиш заметил, как она нервно сжимает пальцы, держа руки на коленях. Он тихо произнес:
– Думаю, не стоит так беспокоиться о мистере Типпете. Я хотел бы, чтобы вы хорошо подумали и рассказали мне обо всем, что произошло в клинике с того момента, как вы заступили на дежурство сегодня вечером. Не важно, что происходило с другими, меня интересует только то, что делали вы.
Сестра Болем ясно помнила все, что делала, и, поколебавшись лишь одно мгновение, изложила подробно и последовательно, что происходило с ней вечером.
Обычно по вечерам в пятницу ее обязанности состояли в том, чтобы «курировать» любого пациента, проходящего лечение лизергиновой кислотой. Она объяснила, что это метод избавления от глубоко укоренившихся комплексов, состоящий в том, чтобы пациент смог вспомнить и рассказать о проблемах, которые подавлялись в его подсознании и стали причиной его болезни. Когда сестра Болем заговорила о лечении, ее нервозность исчезла, и она, казалось, забыла о том, что разговаривает с человеком, далеким от психиатрии. Дэлглиш не перебивал ее.
– Это удивительное лекарство, и доктор Бейгли часто его использует. Оно называется диэтиламид лизергиновой кислоты, и, по-моему, его открыл какой-то немец в 1942 году. Мы даем препарат пациентам для приема внутрь, обычная доза составляет двадцать пять сотых миллиграмма. Его выпускают в ампулах по одному миллиграмму, он смешивается с дистиллированной водой в количестве от пятнадцати до тридцати кубиков. Пациентам рекомендуется не завтракать в день лечения. Первичный эффект после применения заметен уже через полчаса, более острые субъективные реакции наблюдаются в промежуток от одного до полутора часов после приема. Именно тогда доктор Бейгли и спускается вниз, чтобы наблюдать за пациентом. Действие препарата может длиться до четырех часов, и все это время пациент возбужден, беспокоен и практически лишен связи с реальностью. Разумеется, пациенты никогда не остаются без присмотра, и полуподвальным кабинетом мы пользуемся потому, что это уединенное и тихое место, где шум не беспокоит никого. Как правило, мы проводим ЛСД-терапию по пятницам – днем и вечером, и я всегда «курирую» пациента.
– Полагаю, если по пятницам в полуподвале слышался какой-то шум, например, крики, то большинство сотрудников думали, что всему виной пациенты отделения ЛСД-терапии?
На лице мисс Болем отразилось сомнение.
– Наверное, это возможно. Конечно, такие пациенты могут быть очень шумными. Сегодня, например, моя пациентка была возбуждена больше, чем обычно, вот почему я постоянно находилась при ней. Обычно, как только самое трудное для пациента остается позади, я на какое-то время удаляюсь в комнату, примыкающую к кабинету, и сортирую постиранное белье. Конечно, я оставляю дверь между помещениями открытой, чтобы следить за пациентом.
Дэлглиш поинтересовался, что именно произошло в течение вечера.
– Значит, так. Лечение началось сразу после трех тридцати, и доктор Бейгли на минутку заглянул в кабинет после четырех, чтобы проверить, все ли нормально. Я оставалась с пациенткой до четырех тридцати, когда пришла миссис Шортхаус и сказала, что чай готов. Старшая сестра спустилась вниз, а я пошла наверх в комнату медсестер и выпила чаю. Сюда я вернулась без четверти пять и в пять позвонила доктору Бейгли. Он пробыл с пациенткой примерно три четверти часа. Потом он ушел, чтобы продолжать прием пациентов отделения ЭШТ. Я осталась с пациенткой. Она была такой беспокойной, что я решила не заниматься бельем до позднего вечера. Примерно без двадцати семь в дверь постучал Питер Нейгл и попросил дать ему белье. Я сказала, что оно еще не рассортировано, он, похоже, немного удивился, но ничего не ответил. Через некоторое время мне показалось, что я услышала крик. Сначала я не обратила на это внимания, так как звук донесся издали и я предположила, что это просто дети играют на площади. Потом я подумала, надо все-таки проверить, не случилось ли что-нибудь, и пошла к двери. Тогда я увидела, как доктор Бейгли и доктор Штайнер со старшей сестрой и доктором Ингрэм спускаются в полуподвал. Старшая сестра сказала мне, что ничего не произошло, и велела вернуться к пациенту. Я так и сделала.
– Вы ни разу не отлучались из кабинета, после того как доктор Бейгли покинул вас где-то без четверти шесть?
– Нет! В этом не было необходимости. Если бы мне надо было посетить туалет или что-то вроде этого, – сестра Болем слегка покраснела, – то я бы позвонила старшей сестре и попросила подменить меня.
– Вы вообще не звонили из кабинета на протяжении вечера?
– Я звонила только в кабинет ЭШТ в пять часов, чтобы позвать доктора Бейгли.
– Вы точно уверены, что не звонили мисс Болем?
– Энид? Нет! У меня не было никаких причин связываться с Энид. Она… понимаете, мы мало общаемся в клинике. Как видите, я подчиняюсь старшей сестре Эмброуз, а Энид не отвечала за младший медперсонал.
– Но вы часто встречались за пределами клиники?
– Нет, я не это имела в виду. Я была у кузины дома раз или два, чтобы забрать чек на Рождество и еще летом, но мне всегда сложно оставить маму. Кроме того, у Энид была своя жизнь. И потом, она ведь намного старше меня. Я не очень хорошо ее знала… – Ее речь оборвалась, и Дэлглиш увидел, что она плачет. Пытаясь нащупать под фартуком, в кармане халата, носовой платок, она всхлипнула: – Это так ужасно! Бедная Энид! Еще положить на нее этого идола, чтобы посмеяться над ней и придать ей такой вид, будто она убаюкивает младенца!
Дэлглиш полагал, что сестра Мэрион Болем не видела тело, о чем и сказал ей.
– Я действительно его не видела! Доктор Этридж и старшая сестра не пустили меня к ней. Но всем нам сообщили, что случилось.
Мисс Болем и в самом деле выглядела так, будто убаюкивает младенца. Но Дэлглиша удивило то, что это сказал человек, не видевший тела. Должно быть, главный врач очень наглядно описал представшее перед ним зрелище.
Сестра Болем наконец нашла платок и достала его из кармана. Вместе с ним она вытащила пару тонких хирургических перчаток. Они упали к ногам Дэлглиша. Подобрав их, он спросил:
– Я думал, вы тут не пользуетесь хирургическими перчатками.
Казалось, столь неожиданный интерес с его стороны нисколько не удивил сестру Болем. С поразительным самообладанием сдерживая рыдания, она ответила:
– Мы используем их не так уж часто, но всегда держим про запас несколько пар. В клинике давно перешли на одноразовые перчатки, но несколько пар старого образца у нас осталось. Это одна из них. Мы используем их при уборке от случая к случаю.
– Спасибо, – поблагодарил ее Дэлглиш. – Я оставлю эту пару себе, если вы не против. И я думаю, что сегодня мне больше не придется вас беспокоить.
Сестра Болем пробормотала что-то неразборчивое, вполне вероятно, это было «спасибо» и, почти пятясь, вышла из комнаты.
Для медперсонала, ожидавшего в кабинете на первом этаже своей очереди ответить на вопросы Дэлглиша, время тянулось бесконечно медленно. Фредерика Саксон принесла какие-то бумаги из своего кабинета на третьем этаже и решала тест по определению уровня интеллекта. Этому предшествовали бурные дискуссии по поводу того, стоит ли ей идти наверх одной, но мисс Саксон решительно заявила, что не собирается терять время, сидя здесь и грызя ногти, до тех пор пока полиция не соизволит вызвать ее в кабинет, и что не прячет убийцу где-нибудь наверху, и что не намеревается уничтожить улики, и что нисколько не возражает, если любой из коллег пожелает пойти с ней и во всем этом удостовериться. В ответ на столь ужасающую прямолинейность послышалось как возмущенное, так и одобрительное бормотание, но миссис Босток вдруг объявила, что хотела бы захватить книгу из медицинской библиотеки, и обе женщины вышли из комнаты и вместе вернулись. Калли недолго покрутился поблизости, стремясь получить статус больного, и в конце концов его отпустили домой лечить живот. Единственной пациенткой, оставшейся в клинике, была миссис Кинг, которой задали несколько вопросов и позволили удалиться в сопровождении ожидавшего ее супруга. Мистер Бердж также покинул клинику, громко выражая возмущение по поводу раннего окончания приема и душевной травмы, нанесенной ему всеми этими событиями.
– Знаете, он получает от этого удовольствие, это же видно, – доверительно сообщала миссис Шортхаус собравшимся в кабинете сотрудникам. – Следователю с трудом удалось отправить его восвояси, я вам говорю.
Казалось, миссис Шортхаус может много чего еще им рассказать. Она получила разрешение делать кофе и сандвичи в маленькой кухне на первом этаже в задней части здания, благодаря чему у нее появился предлог постоянно сновать туда и обратно по коридору. Сандвичи приносились практически по одному. Чашки забирались для мытья строго по отдельности. Это хождение туда-сюда давало ей возможность передавать самые свежие новости с места развития событий остальным сотрудникам, которые всякий раз ожидали ее с плохо скрываемым волнением и тревогой. Миссис Шортхаус явно не была тем эмиссаром, которого они избрали бы по собственной воле, но сейчас любая информация, кто бы ее ни добыл и ни рассказал, помогала справиться с бременем неизвестности, а миссис Шортхаус, конечно, оказалась весьма компетентной в полицейском делопроизводстве.
– Несколько полицейских сейчас обыскивают здание, и одного своего человека они поставили у двери. Само собой, они никого не нашли. Что ж, этому есть разумное объяснение! Мы знаем, что он не мог выбраться из здания. Или попасть внутрь, если уж на то пошло. Я сказала сержанту: «Сегодня я уже убрала всю клинику, как положено, так что скажите ребятам, чтобы не топтали здесь своими ботинками…» Сейчас расскажу кое-что странное. Ищут отпечатки в полуподвальном лифте. И еще замеряют его.
Фредерика Саксон подняла голову, словно желая что-то сказать, но промолчала и вернулась к своему занятию. Полуподвальный лифт площадью около четырех квадратных футов, управляемый канатным шкивом, использовался для транспортировки пищи из полуподвальной кухни в столовую на втором этаже, когда клиника еще была частным домом. Лифт так и не демонтировали. Иногда с его помощью медицинская документация доставлялась из полуподвального архива в кабинеты на втором и третьем этажах, но большую часть времени он стоял без дела. Никто не комментировал возможных причин, по которым полиция решила проверить лифт на отпечатки.
Миссис Шортхаус унесла две чашки, чтобы помыть. Через пять минут она вернулась.
– Мистер Лодер в общем кабинете, звонит председателю, чтобы рассказать об убийстве, я полагаю. В комитете по управлению лечебными учреждениями теперь будет о чем посудачить, это уж точно. Старшая сестра с одним полицейским проверяет по списку наличие всего белья и одежды. Похоже, пропал холщовый фартук из отделения творческой терапии. Ах да, еще кое-что. Выключают отопление. Хотят и котельную прочесать, как я полагаю. Очень мило со стороны полиции, должна сказать. Здесь будет чертовски холодно в понедельник.
И еще приехал похоронный автобус. «Скорую помощь» не вызывают, сами понимаете, ведь жертва мертва. Вероятно, вы слышали, как он приехал. Думаю, если немного раздвинуть занавески, то можно будет увидеть, как ее заносят внутрь.
Однако никому не хотелось отодвигать занавески, и когда за дверью послышались тихие, осторожные шаги носильщиков, никто не проронил ни слова. Фредерика Саксон отложила карандаш и склонила голову, словно читая молитву. Когда парадная дверь закрылась, по комнате тихим свистом разнесся вздох облегчения. На мгновение воцарилась тишина, и автобус уехал. Миссис Шортхаус была единственной, кто заговорил:
– Несчастная бедняжка! Знаете, я была уверена, что она продержится здесь максимум еще полгода. Как бы там ни было, никогда не думала, что она умрет раньше.
Дженнифер Придди сидела в стороне от остальных на краю кушетки для пациентов. Ее беседа со следователем оказалась неожиданно легкой. Правда, она сама толком не понимала, чего ожидала, но уж точно не встречи с таким мягким, тактичным человеком с приятным голосом. Он не повторял раз за разом слова сочувствия по поводу потрясения, которое она испытала, обнаружив тело. Он не улыбался ей. Не пытался держаться покровительственно или изображать понимание. Глядя на него, она думала, что он заинтересован лишь в том, чтобы как можно быстрее установить истину, и ожидал этого от остальных. Она поняла, что будет трудно солгать ему, и даже не пыталась сделать это. Было несложно вспомнить обо всем, что случилось. Суперинтендант подробно расспросил ее о минутах, что она провела в подвале с Питером. Этого следовало ожидать. Естественно, полицейский задумывался, не мог ли Питер убить мисс Болем после того, как вернулся после отправки почты, и до того, как она присоединилась к нему. Что ж, это было невозможно. Она спустилась вслед за ним почти сразу же, и мисс Шортхаус могла это подтвердить. Вероятно, злоумышленнику не потребовалось много времени, чтобы убить Энид – она попыталась отогнать прочь мысли об этом непредсказуемом, зверском, просчитанном акте насилия, – но как бы быстро все ни произошло, Питер не успел бы этого сделать.
Мисс Придди подумала о Питере. За размышлениями о нем проходила большая часть тех редких часов, что она проводила в уединении. Сегодня, однако, привычные милые грезы подернулись беспокойством. Рассердится ли он из-за того, что она так себя повела? Она со стыдом вспомнила, как издала жуткий крик через пару секунд после обнаружения тела и бросилась в объятия Питера. Разумеется, он отнесся к ней с добротой, проявил заботу, но он ведь всегда был добр и заботлив, когда не работал, и помнил о том, что она находится рядом. Она знала, что Питер ненавидит суету, а любое проявление любви его раздражает. Мисс Придди уже давно научилась мириться с тем, что их любовь – а она не сомневалась, что это любовь, – нужно принимать на его условиях. После нескольких минут, что они провели вместе в комнате медсестер, когда обнаружили тело мисс Болем, она перемолвилась с ним всего парой слов. Она терялась в догадках, не зная, что он чувствует сейчас. Дженнифер была уверена только в одном: она не сможет позировать ему сегодня вечером. И дело было даже не в том, что она испытывала стыд или чувство вины: Питер давно излечил ее от этих тяжких недугов, которые обычно идут рука об руку. Он, естественно, ожидает, что она придет в его маленькую квартирку, как они и договорились. В конце концов, у нее есть надежное алиби, а ее родители, несомненно, поверят в то, что она задержалась на вечерних занятиях. Питер не увидит веских причин, по которым они должны менять планы. Но она не могла согласиться на встречу! Не сегодня! И больше всего ее пугало даже не позирование, а то, что за этим последует. Она не сможет отвергнуть его. Она не захочет его отвергать. А сегодня, когда умерла Энид, она чувствовала, что не вынесет прикосновения к своему телу.
Когда она вернулась в общий кабинет после беседы со следователем, к ней подсел доктор Штайнер и проявил доброту и участие. Доктор Штайнер всегда был добрым. Было легко критиковать его за бездействие и смеяться над его странными пациентами, но он действительно переживал за людей, в то время как доктор Бейгли, который так много работал и изматывал себя бесконечными приемами, на самом деле людей не любил, а только хотел этому научиться. Дженни сама толком не понимала, почему была в этом уверена. Ведь раньше она никогда об этом не думала. Сегодня вечером, однако, когда первый шок после обнаружения тела прошел, ее мысли были неестественно ясными. И не только мысли. Все ее ощущения странным образом обострились. Осязаемые предметы вокруг нее: ситец, покрывающий кушетку, красное одеяло, сложенное у ее изножья, разнообразные насыщенные оттенки зеленого и золотого, которыми переливались хризантемы на письменном столе, – все казалось ей более четким, ярким и более реальным, чем обычно. Она видела, как изогнулась рука мисс Саксон, которую та положила на стол и обвила вокруг книги, и как поблескивают маленькие волоски на ее предплечье в свете настольной лампы. Дженнифер стало интересно, всегда ли Питер видит бурлящую вокруг него жизнь с такой удивительной отчетливостью, так, будто ты только что родился в незнакомом мире, который еще пестрит чистыми яркими красками дней сотворения. Наверное, именно так воспринимает окружающее художник.
«Наверное, это влияние бренди», – подумала Дженнифер и рассмеялась. Тут она вспомнила, как полчаса назад услышала недовольное бормотание старшей сестры Эмброуз: «Чем этот Нейгл напоил Придди? Бедная девчушка почти пьяна». Но она не была пьяна и на самом деле слабо верила в то, что виной такому настроению было именно бренди.
Доктор Штайнер придвинул стул ближе к ней и на одно мгновение положил руку ей на плечо. Без долгих размышлений мисс Придди сказала:
– Она была добра ко мне, а я ее не любила.
Она уже не испытывала ни сожаления, ни чувства вины по поводу случившегося. Это была лишь констатация факта.
– Вы не должны об этом беспокоиться, – мягко сказал он и погладил ее по колену.
Она не возражала против поглаживания. Питер сказал бы: «Похотливый старый козел! Скажи, чтобы убрал свои лапы». Однако Питер был бы не прав. Дженни знала, что поступок – проявление доброты. В какой-то момент ей захотелось склонить голову к его голове, чтобы дать ему знать – она все понимает. У него были маленькие и удивительно чистые для мужчины руки, совсем не такие, как руки Питера с длинными, костлявыми пальцами, заляпанными краской. Она заметила, как курчавые волосы выбиваются из-под манжет рубашки доктора, увидела черную поросль на запястье. На мизинце у Штайнера была золотая печатка, тяжелая, как кастет.
– Ваши чувства вполне естественны, – произнес он. – Когда кто-то умирает, мы всегда думаем, что могли бы быть добрее к этому человеку и лучше к нему относиться. С этим ничего не поделаешь. Не следует притворяться, когда речь идет о чувствах. Если мы сможем их понять, то со временем научимся принимать их и жить с ними.
Но Дженнифер Придди уже его не слушала, потому что дверь тихо открылась и в комнату вошел Питер Нейгл.
Заскучав на стойке дежурных и устав от обмена банальными фразами с необщительным полицейским, которого там оставили, Нейгл решил сменить обстановку и отправился в общий кабинет. Хотя формально его уже опросили, ему еще не позволили покинуть клинику. Секретарь Лодер явно ожидал, что он останется здесь до тех пор, пока здание можно будет запереть на ночь, а в понедельник утром вновь появится, чтобы открыть его. Судя по тому, как развивались события, можно было заключить, что ему придется проторчать в клинике по крайней мере еще пару часов. А ведь утром он планировал пораньше вернуться домой и поработать над картиной. Теперь не было никакого смысла думать об этом. Возможно, уже перевалит за полночь, когда все как-то разрешится и ему позволят уйти. Но даже если они с Дженни смогут поехать вместе в Пимлико, она не будет позировать ему сегодня вечером. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы догадаться об этом. Она не устремилась к нему, когда он вошел в помещение, и он был благодарен ей хотя бы за эту сдержанность. Однако она бросила на него свой застенчивый, неопределенный взгляд, не то заговорщический, не то полный мольбы. Так она просила его о понимании и выражала сожаление.
Что ж, ему тоже было жаль. Он надеялся все успеть за три часа, а времени оставалось все меньше и меньше. Но даже если она лишь хотела намекнуть, что сегодня не в настроении заниматься любовью, то и это его полностью устраивало. Вообще-то это устраивало бы его чаще, чем она могла бы предположить. Он хотел бы принимать ее любовь (раз уж она так настойчиво давала понять, что желает близости) так же быстро и просто, как принимал пищу, словно это своего рода способ утолить голод, из-за которого не будешь испытывать стыда, но и не будешь волноваться и устраивать суету. Но с Дженни все было не так. Он оказался не так умен, как думал, а Дженни по-настоящему полюбила его. Она была безнадежно, страстно и безрассудно влюблена, а он был вынужден постоянно напоминать ей о своих чувствах и проявлять нежность и ласку. Все это отнимало много времени и сил и едва ли приносило удовлетворение. Она страшно боялась забеременеть, поэтому прелюдии к любовным утехам всегда сопровождались медицинскими манипуляциями, что не могло не раздражать, а в конце она скорее часто, чем редко, неистово рыдала в его объятиях. Как художник, он был пленен ее телом. Он не мог даже думать о том, чтобы сменить натурщицу, да и не в состоянии был себе это позволить. Но цена Дженни становилась непомерно высока.
Смерть мисс Болем почти не тронула его. Он подозревал, что она всегда знала, как мало он делает за те деньги, что получает. Остальные сотрудники, которые, заблуждаясь, сравнивали Нейгла с этим несчастным дураком Калли, полагали, что он являет собой чистейший образец трудолюбия и интеллекта. Но мисс Болем была отнюдь не глупа. Не то чтобы он был ленив. В клинике Стина можно было спокойно жить, не напрягаясь, и большинство людей, включая некоторых психиатров, так и делали, не рискуя запятнать этим свою репутацию. Все, что от Нейгла требовалось, было ему по силам, а он и не стремился делать больше, чем нужно. Энид Болем прекрасно об этом знала, но это не волновало ни его, ни ее. Если бы он ушел, она могла надеяться только на то, что заменит его сотрудником, который будет делать меньше и работать менее рационально. А он был образован, общителен и вежлив. Это много значило для мисс Болем. Нейгл улыбнулся, вспомнив о том, как много это значило. Нет, мисс Болем никогда его не беспокоила. Но он не мог быть уверен, что все так же хорошо сложится у него с ее преемником или с преемницей.
Он бросил взгляд туда, где, исполненная грации и изящества, в одиночестве сидела миссис Босток, расслабившись на одном из наиболее удобных кресел для пациентов, что он принес из приемной. Она склонила голову над книгой, будто внимательно изучала ее, но Нейгл почти не сомневался: ее мысли заняты совсем другим. Возможно, высчитывает дату, когда ее назначат заведующей административно-хозяйственной частью, подумал он. Это убийство давало ей неплохой шанс. Невозможно не замечать в женщине маниакальную амбициозность. Она словно прожигает ее изнутри. В воздухе почти чувствуется запах паленой кожи. За невозмутимым хладнокровием скрывалась натура нервная и беспокойная. Нейгл не спеша пересек комнату, подошел к миссис Босток и прислонился к стене рядом с ее креслом, так что его рука касалась ее плеча.
– Удачно все для вас складывается, правда? – произнес он.
Она все еще смотрела в книгу, но он знал, что ей придется ответить. Она никогда не могла побороть в себе желание защититься, даже если оборона делала ее еще уязвимее. Она такая же, как все, подумал он. Не умеет держать язык за зубами.
– Не понимаю, о чем вы, Нейгл.
– Да ладно. Я восхищался вашим поведением последние шесть месяцев. «Да, доктор. Нет, доктор. Как хотите, доктор. Конечно, я была бы рада помочь, доктор, но здесь есть некоторые сложности…» Еще бы! Она бы не сдалась без боя. А теперь она мертва. Для вас это просто замечательно. Не придется долго искать кандидата на должность заведующего административно-хозяйственной частью.
– Не надо грубить и делать такие нелепые предположения. А почему вы не помогаете миссис Шортхаус с кофе?
– Потому что не хочу. Вы пока еще не стали заведующей, не забывайте.
– Не сомневаюсь, полиция заинтересуется тем, где вы находились сегодня вечером. В конце концов, это была ваша стамеска.
– Я выходил отправить почту и забрать вечернюю газету. Разочарованы? Хотел бы я знать, где были вы в шесть двадцать две.
– Откуда вы знаете, что мисс Болем убили в шесть двадцать две?
– Я не знаю. Но старшая сестра видела, как она шла на полуподвальный этаж в шесть двадцать, а там ничто не должно было ее задержать, насколько мне известно. Если только, конечно, там не было вашего дорогого доктора Этриджа. Но он, само собой, не стал бы опускаться настолько, чтобы обжиматься в подвале с мисс Болем. Я бы сказал, дама была не совсем в его вкусе. Но вы, разумеется, гораздо лучше, чем я, осведомлены о его вкусах в этом отношении.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?