Текст книги "Большая волна"

Ласточки, роняющие комья земли

Едва сошел снег, и дороги стали проходимыми, в княжеское поместье прибыл гонец с письмом. В письме извещалось, что повелитель намерен здесь провести лето, а потому следовало в кратчайшие сроки приготовить поместье к проживанию князя и его свиты. Написано было послание на имя Сотобы, что сразу вызвало трудности: во-первых, Сотоба уже несколько месяцев как умер, а во-вторых, даже если бы Сотоба был жив, он не смог бы приготовить поместье к проживанию князя, потому что не имел в своем распоряжении ни денег, ни людей, занимая до своего последнего дня должности сторожа и садовника, но не управляющего. А после смерти Сотобы и отъезда Йоки с сыном в город, в поместье вообще остались только старик Сэн и маленький отряд охраны.

Но приказ есть приказ; как только письмо было получено, солдаты во главе со своим командиром немедленно принялись за дворец (к счастью, не требовавший крупного ремонта), а Сэн с утра до ночи гнул спину в дворцовом парке.

За всеми этими хлопотами незаметно прошли первые весенние дни, но зато поместье теперь радовало глаз идеальным порядком. Стены княжеского дворца, вымытые и вычищенные, сияли теплым светом дерева, а на колонах и перилах сверкала свежая позолота. Озеро, на котором стоял дворец, было очищено от кувшинок, сплошь покрывших его гладь за последние годы; красный и зеленый мох, бурно разросшийся на белом каменном берегу, был аккуратно пострижен. Заодно из воды вытащили две упавшие сосны, а у тех, что стояли на берегу, спилили засохшие ветви.

Скамейки и декоративные мостики в парке были выскоблены до блеска: все кусты на дорожках подстрижены еще раз, несмотря на протесты Сэна, заявившего, что он их уже стриг. Чуть было не пострадали и крохотные пруды парка с островками цветов, – солдаты и прудики эти решили очистить от ненужной зелени, а часть их попросту закопать. Но Сэн решительно воспротивился этому, сославшись на Сотобу, который всегда говорил, что вся планировка парка проходила под личным контролем князя, а стало быть, менять в ней ничего нельзя. Однако рвение солдат было так велико (оно дополнялось еще и скукой от службы в этом глухом углу), что остановиться им уже было трудно, поэтому они взялись на домик, в котором жили и прилегающую к нему территорию. В результате дом был выкрашен тремя слоями краски, а земля вокруг него стала похожа на пустыню.

Только тогда командир маленького гарнизона дал отбой ремонтным работам и принялся усиленно готовить своих подчиненных по военной части, – а старик Сэн успокоился, наконец, насчет сохранности парка…

Сэн стал готовиться к отъезду, ведь старик жил в поместье, в сущности, незаконно, как бы ни разубеждал он в этом Такэно, когда тот уговаривал его уехать в город. Правда, Сотоба как-то докладывал князю о Сэне, но никаких официальных распоряжений из княжеской канцелярии на сей счет не поступило.

Сэн собирался странствовать, пока смерть не настигнет его; жить ему все равно было негде. Он знал, что Такэно и Йока снимали в городе крошечный домик из одной комнаты, – правда, Такэно говорил, что князь скоро наделит его землей, но старик в это не верил: при княжеском дворе служило много безземельных самураев, годами ждавших земельного пожалования от повелителя.

Конечно, Сэн собирался обязательно навестить Такэно, Йоку и маленького Такэно в начале своего последнего путешествия. Он придумал, что сказать им в ответ на неизбежный вопрос, куда он направляется: он-де решил сходить к чудесному озеру, образованному слиянием двух рек, чтобы еще раз полюбоваться его красотами и поклониться богам в храме на вершине снежной горы. Такэно и Йока не будут знать, что он уходит навсегда, и прощание их будет светлым…

* * *

Когда князь приехал в поместье, его сопровождал лишь небольшой воинский отряд и слуги; ни свиты, ни семьи с князем не было.

В первый вечер он сидел на галерее своего дворца и смотрел на озеро, на небо и на звезды; в последующие дни разгуливал в одиночестве по дорожкам парка, часами простаивая перед каким-нибудь кустом или камнем на лужайке.

Старик Сэн старался не попадаться повелителю на глаза, – не из страха, а чтобы не тревожить его уединение, – но их встреча все-таки состоялась. В этот день Сэн тщательно прибрался в своем домике и вышел на солнышко, прихватив стакан с вишневым вином.

Ласточки, построившие под крышей дома свои гнезда, носились около них, роняя вниз комочки глины. Сэн с улыбкой прочитал вслух:

 
В мой стакан с вином,
Ласточки, не роняйте
Комочки земли.
 

– Ты кто? – вдруг раздался голос князя.

Старик вздрогнул от неожиданности, обернулся и увидел повелителя. Встав на колени, Сэн поклонился ему, да вот только стакан с вином не знал куда поставить, поэтому так и держал его в руке.

Князь усмехнулся.

– Поднимись, старик, а то прольешь свое вино. Ты кто?

– Меня зовут Сэн. Позвольте доложить, повелитель, я работаю здесь садовником и сторожу парк. Покойный Сотоба нанял меня, но распоряжения вашей милости на этот счет не было. Я готов понести наказание, повелитель.

– Сэн? – задумчиво произнес князь. – А, ты, должно быть, тот самый Сэн, что воспитал Такэно. Мне говорили о тебе. Так ты по-прежнему живешь тут?

– Да, повелитель.

– Ты видел, как умер Сотоба?

– Нет, мой повелитель. Он не хотел, чтобы кто-нибудь видел это.

– Не сомневаюсь, что он ушел из жизни мужественно, как подобает настоящему воину. Он был действительно великим воином, какого теперь трудно отыскать. Вот разве что твой Такэно может стать таким со временем, – сказал князь, то ли шутя, то ли всерьез.

– Вы очень добры к Такэно, мой повелитель, – отвечал Сэн.

– Он этого заслуживает. Ты, наверно, хотел бы, чтобы Такэно приехал со мной, но я дал ему важное поручение. Однако когда вернусь в город, я передам Такэно, что ты, старик, находишься в добром здравии.

– О, мой повелитель! – растрогался Сэн.

– А скажи мне, уважаемый Сэн, для чего живет человек на свете? – неожиданно спросил князь.

Сэн ничуть не удивился его вопросу и ответил:

– В жизни человека нет причины и нет цели.

– А власть, богатство, слава?… Впрочем, ты прав. Чем больше у меня власти, тем меньше могущества, ибо большая власть осуществляется с помощью многих людей, и они становятся настоящей властью, а не я, – они по-настоящему могучи. И чем больше богатства, тем меньше от него радости; оно приносит беспокойство и волнение, потому что мы плачем, даже теряя малое, а что уж говорить о потере большего! И слава – ничто, ибо спутником ее является страх, вначале страх ее не достичь, а потом страх ее потерять. Значит, истинной жизнью живет только тот, кто никем не правит, ничем не владеет, никому не известен. Не так ли, старик?

– Так, повелитель.

– Ну, а стремление к добру, к справедливости, любовь к людям, – это тоже призраки? Постой, не торопись, я сам отвечу за тебя. Всё это – призраки, ибо не может быть общего для всех добра и общей справедливости, и нельзя любить всех людей без разбору. Добро для одних оборачивается злом для других, но добро, несущее зло, – что это как не призрак? Также и с любовью, она неразлучна с ненавистью, – полюбишь одно, так возненавидишь другое, – но что это за любовь, которая таит в себе ненависть? Это призрак любви… Ты прав, старик, в жизни есть только призраки, и сама жизнь – только призрак.

– Жизнь призрак, но есть душа, повелитель. Она – настоящая, – сказал Сэн.

– Душа? Душа… – задумался князь. – Ты, конечно, уверен, что она у тебя есть. Мне порою кажется, что и у меня есть душа. Однако тысячи и тысячи людей живут без души, не зная, во всяком случае, есть она у них или нет, не интересуясь этим. Но если душа и есть, высокая и чистая, что ей делать в нашем мире? Тут ей нет места, тут она чужая, она могла попасть сюда разве что по ошибке. Она лишняя для нас, – у кого есть душа, тому невозможно здесь жить. Что ты мне ответишь на это, уважаемый Сэн?

– Я не знаю, зачем душа из своего высшего мира попадает в наш низменный мир, повелитель, но я чувствую в себе эту высокую душу. И что же мне делать? Мне остается или подавить высокое в себе, или очиститься от низменного. В последнем случае, может быть, я не смогу жить вообще, но если наше существование в этом мире, как вы сами признали, призрак и пустота, то есть ли о чем горевать? По крайней мере, у меня остается надежда на иную высшую жизнь, остаются утешение и спокойствие от чистоты моей души. Разве этого мало? – Сэн взглянул князю прямо в глаза.

Тот не обиделся на такую дерзость.

– Я всегда завидовал бродягам и отшельникам, – произнес князь через мгновение, и опять было неясно, шутит он, или говорит всерьез. – Им проще жить на свете, чем князьям… А нет ли у тебя еще вина, старик? У тебя тут так тихо и хорошо, что я хочу побыть здесь и выпить вина.

– Мой повелитель, благодарю вас за высокую честь, – Сэн опустился на колени и поклонился князю. – Но позвольте, я схожу к солдатам из охраны, у них вино лучше моего. Мое самодельное, из вишневой мякоти.

– Не надо никуда ходить, неси свое вино. Я не хочу, чтобы обо мне ходили лишние пересуды. «Князь пил в компании сторожа, – какой урон для его чести!» Чести кого, – князя или сторожа?…

* * *

Князь пробыл в своем поместье всего пять дней. Уезжая, он официально назначил Сэна садовником и передал ему во владение домик, где тот жил. Старик расплакался; сказать по правде, он очень привык к этим местам и желал бы здесь окончить свои дни.

Проводив князя до самых ворот, Сэн вернулся в свой дом и решил устроить себе настоящий пир. Вино для этого не годилось, никакое вино: настоящий пир – это праздник души, а не тела. Ей для радости нужен весь мир, вся Вселенная, что для нее – глоток вина?

«Нет, этот мир – не самый плохой среди всех миров, – говорил себе Сэн, мысленно продолжая спор с князем. – Вы только посмотрите, мой повелитель, на это бездонное синее небо, на белые облака, на яркую зелень деревьев и пышную яркость цветов. Разве могла бы такая красота существовать в безобразном мире? Нет, в безобразном мире все было бы безобразно. Взгляните на мир, в котором вы живете, мой повелитель, и вы поймете, что он самое подходящее место для души»…

И вот уже ласточки, суетившиеся около своих гнезд, становились частью внутреннего мира Сэна; если раньше старик умилялся, глядя на них, то теперь он сам мог бы стать ласточкой и носится в синем небе. Мог бы он стать и бабочкой, что сидела на ветке ивы; а вот дохнул теплый ветерок, и бабочка перепорхнула на другую ветку, – старик Сэн чувствовал, как она это делает, будто у него самого были крылья. «Только дохнет ветерок – с ветки на ветку ивы бабочка перепорхнет», – бормотал он.

А вот гнездо аиста на крыше; оно открыто всем ветрам, но это и хорошо. Ветер топорщит перья аиста, а он стоит на своих длинных ногах и смотрит куда-то вдаль. Кого и чего он ждет, – а может быть, просто засмотрелся на цветущие вишни в саду?

 
Всем ветрам открыт
Аиста ночлег. Ветер,
Вишни зацвели.
 

День угасал, начинался вечер. Сколько этих вечеров было до рождения Сэна, и сколько их еще будет после его смерти, – но разве не чудесно, что и ему довелось наслаждаться вечерней тишиной? Какой покой, какое счастье во всем этом!

И еще стихи пришли ему на ум:

 
Спать бы у реки
Среди пьянящих цветов
Дикой гвоздики.
 

Сонное журчание воды, запоздалые голоса птиц, шелест листьев на деревьях, – все это в его душе или вовне ее? Нельзя разобрать, нет границы, – и это-то и хорошо.

А вот и луна показалась среди облаков, и опять скрылась за облаками. «Дивное чудо, удивительная красота; кто скажет, что она далеко, когда она во мне?» – думал Сэн, и застыв, долго еще смотрел на небеса и шептал:

 
Над вишней в цвету
Спряталась за облака
Скромница луна.
 

Настала глубокая ночь, настала пора сна; когда-нибудь весь мир уснет так же тихо и спокойно, как засыпает старик после долгого дня, – и это будет прекрасно, сколько бы ни продлился этот сон…

Утром старик снова сидел на своей маленькой скамеечке и смотрел на деревья, птиц, бабочек, небо и траву. Он мог бы сидеть так бесконечно, но мир людей напомнил ему о себе: Сэна позвали к воротам, где крестьяне разгружали съестные припасы, привезенные в поместье. Старику нужно было забрать свою долю; Сэн взял корзину и пошел туда.

Довольные солдаты из охраны перетаскивали провизию в свою сторожку и шутили с двумя крестьянами, которые подавали им с повозки кули с рисом, с сушеной рыбой и вяленым мясом. Крестьяне отвечали солдатам вежливыми улыбками, но Сэн сразу заметил, что крестьяне были чем-то встревожены.

Заполнив свою корзину, старик отошел в сторонку и терпеливо стал ждать, пока закончится разгрузка. Наконец, повозка была освобождена, и крестьяне, поклонившись, отправились в обратный путь. Сэн вышел за ворота вместе с ними.

– Старому человеку полезно прогуляться, – сказал он в ответ на удивленные взгляды крестьян. – Вы позволите мне поставить корзину на вашу повозку?

– Да, уважаемый, конечно, – тут же откликнулся старший из них. – Может быть, вы и сами захотите присесть?

– Спасибо за вашу любезность, но я предпочитаю пройтись пешком, – ответил Сэн с сожалением, как бы извиняясь за свой отказ.

– О, как вам будет угодно! – поспешно сказал крестьян, в свою очередь извиняясь за то, что вынудил Сэна ответить ему отказом.

Некоторое время Сэн шел молча, а после произнес:

– Зима в этом году вначале обещала быть жестокой, но после, слава великим богам, смягчилась. Сильных холодов не было, а снегу выпало достаточно. Хороший будет урожай.

– Посмотрим, посмотрим, – пробормотал старший крестьянин.

– А как перезимовала ваша деревня? Нет ли умерших? – спросил Сэн.

– В эту зиму боги хранили нас. Никто не умер.

– Да будет так и впредь! – сказал Сэн.

– Если бы смерть наступала только от холода и голода! – воскликнул молодой крестьянин.

Старший укоризненно посмотрел на него, и тот смущенно опустил голову.

– Да, у смерти много дорог, но она всегда находит кратчайшую, – согласился Сэн. – Я могу рассказать вам по этому поводу занятную притчу, если вы того пожелаете.

– Сделайте одолжение, уважаемый, – поклонился ему старший крестьянин.

– У одного могущественного повелителя служил самурай. Он был отважным и умелым воином и возвысил честь своего рода славными подвигами. Через множество битв прошел он, и судьба хранила его: ни разу он не был ранен, невзирая на великие опасности, которым подвергался. В конце концов, самурай уверовал в свою неуязвимость и думал, что ему предстоит долгая жизнь. Но вот однажды, в мирное время, прекрасным весенним утром самурай шел по городу и вдруг повстречал Смерть. Вид ее был так ужасен, что самурай задрожал, несмотря на всю свою храбрость. Стремглав побежал он во дворец повелителя, рассказал о страшной встрече и попросил, чтобы князь отослал его куда-нибудь в дальние пределы. Так самурай наделся обмануть Смерть, ищущую его здесь. Повелитель немедленно направил его в одну из крепостей, что была в трех днях пути от города. Затем князь с помощью прорицателя обратился к Смерти и спросил ее, зачем она ищет его самурая, разве тот должен умереть? «Я его вовсе не искала в твоем городе, – ответила Смерть, – я пришла по другим делам. А с твоим самураем я должна была встретиться в некоей крепости через три дня. Поэтому я очень удивилась, увидев его тут».

– Вот так! – хлопнул себя ладонями по бедрам молодой крестьянин. – Смерть не обманешь.

– Это правда, – вздохнул его старший товарищ. – Мы не знаем, где и когда встретимся с ней.

Он помолчал, помялся, прокашлялся и затем решился спросить:

– А что, не слышно ли у вас о войне?

– О войне? – насторожился Сэн. – Мы ничего не слышали об этом. Но вести приходят к нам с большим опозданием.

– Простите, уважаемый, – осмелел тогда старший крестьянин, – но не говорил ли чего-нибудь о войне наш повелитель, когда был здесь?

– Кто я такой, чтобы повелитель обсуждал со мной такие вопросы? Вы ведь знаете, что я работаю в поместье простым садовником, – сказал Сэн. – Но вам, наверно, известно что-то, если вас это тревожит?

– Толком мы ничего не знаем, но ходят слухи, что война начнется уже этим летом, – отвечал крестьянин. – А наша деревня стоит на дороге, ведущей сюда, и беда, если враг решит захватить поместье. Какой тогда урожай, спасти бы свою жизнь.

– Хоть бы нас предупредили заранее: мы бы смогли уйти в горы и спрятаться в лесу! – вскричал молодой крестьянин и снова сник под укоризненным взглядом своего старшего товарища.

– Князю лучше знать, что ему делать, – строго сказал тот.

– Выставите дозорных и будьте готовы уйти, – посоветовал Сэн. – Поговорите об этом со своим старостой.

– А я и есть староста, – сообщил старший крестьянин.

– О, простите меня, уважаемый! – склонил перед ним голову Сэн. – Я должен был сразу догадаться об этом по вашей мудрой речи.

– Нет, это вы простите меня, уважаемый, за мои расспросы, а также за непочтительность этого молодого человека, – староста поклонился несколько раз, а его спутник окончательно сконфузился.

– Ну, ему можно только позавидовать, – заметил Сэн, – сколько еще ему предстоит познать, сколькому научиться.

– Вы правы, уважаемый.

– Простите меня за назойливость. Дальше я с вами не пойду, а то далеко будет возвращаться назад. Разрешите, я возьму свою корзину.

– Спасибо за внимание, оказанное нам. Разговор с таким умным человеком – большая честь для нас, – сказал староста. – Ваш совет насчет дозорных очень ценен. К сожалению, у нас мало людей, и отрывать их от работы в летнюю пору нелегко. Но мы подумаем, как это сделать.

– Очень рад, если мой совет вам пригодится. Всего доброго вам, и да хранят вас великие боги.

– Пусть их милость не покидает и вас, уважаемый!

Расставшись с крестьянами на лесной дороге, Сэн опустился на мягкую хвою, а после сидел и смотрел на яркое солнце, бьющее сквозь густую крону кедров. Когда старик поднялся с земли и пошел обратно в поместье, он уже точно знал, что война будет, и будет скоро. Сэн не смог бы объяснить, почему он был уверен в этом, но сомнений у него уже не оставалось. Не знал он лишь одного: что теперь делать?

«Ласточки строят свои гнезда под крышей дома, который в любой миг может сгореть. Но они строят свои гнезда и выводят птенцов, как будто дому ничего не угрожает. В этом и состоит высшая мудрость; будем же и мы как птицы небесные», – сказал себе Сэн.

Сосновая ветвь над холодной водой

Наступило лето, а вместе с ним вдруг пришли холода. Небо закрылось свинцовыми облаками, пошел моросящий дождь. Тяжелые капли скатывались с поникших листьев деревьев и падали на траву, покрывая ее влажным ковром.

Дым от очагов стелился по городу, и за этой завесой были не видны улицы и дома. Звуки городской жизни становились непонятными и призрачными; таким же потусторонним казалось и само существование горожан: они вдруг возникали из тумана, укрытые циновками и мешками, – и так же внезапно пропадали в туманной пелене.

Облака висели над землей так низко, что в них тонули конические крыши княжеского замка, а факелы, горевшие на его стенах днем и ночью, казались бледными размытыми пятнами. Для того чтобы люди, вызванные князем сегодня утром во дворец, могли добраться сюда по узкой дороге между двух речных протоков, сигнальщики стояли на всем протяжении пути от города до замка, – а без этого в густом тумане кто-нибудь мог сбиться с дороги и упасть в реку.

Такэно был в числе тех, кому сегодня князь приказал явиться в замок. Выходить на улицу в такую сырую и промозглую погоду совсем не хотелось, но ослушаться княжеского приказа было нельзя. Йока настояла на том, чтобы Такэно надел толстый стеганый халат и войлочную шляпу, чему он вначале противился, считая, что будет смешон в этом зимнем одеянии. Но не успел он дойти до княжеского замка, как уже мысленно благодарил жену: без теплого халата и шляпы Такэно промерз бы насквозь. У несчастных сигнальщиков, стоявших по двум сторонам дороги, тряслись губы и дрожали в руках фонари.

В замке слуги проводили Такэно в большой зал княжеского дворца. Там все приглашенные рассаживались на чисто вымытом полу, занимая места в зависимости от своего ранга, знатности и положения при дворе: ближе к возвышению, на котором должен был сидеть князь, размещались самые важные особы, дальше – все остальные приглашенные.

Такэно в нерешительности застыл в дверях: поскольку он был из простого народа, недавно посвящен в самураи и даже не имел еще земли, ему следовало сесть около входа, позади всех; но с другой стороны, он успел прославиться в боях, и князь его отмечал своим особым расположением… Заметив колебания Такэно, к нему подошел княжеский управляющий и указал место у стены, чуть поодаль и сбоку от возвышения, предназначенного для князя. Таким образом, Такэно сидел не в первых рядах, но и в не последних, что соответствовало одновременно и его невысокому рангу, и тому вниманию, которое оказывал князь молодому самураю.

Князь в сопровождении телохранителей вошел в зал из боковой двери. Все приглашенные низко склонились перед своим повелителем. Телохранители заняли позиции перед помостом и вдоль стен зала, князь уселся на своем возвышении, после чего его подданные распрямились и приготовились слушать.

– Мы должны принять сегодня важное решение, – произнес князь. – Наши агенты докладывают нам, что князь Мицуно собрал большое войско для того чтобы выступить в поход. Вы знаете, что Мицуно давно желает увеличить свои владения за счет наших. Мы уже дважды дали ему достойный отпор, но теперь князь Мицуно снова собрался с силами. Мы бы опять разбили его, конечно, но есть сведения, что он заключил союз еще с несколькими князьями. Каждый из этих князей по отдельности – ничто, но вместе они подобны своре голодных диких псов, которые убивают все живое на своем пути, даже то, что не могут съесть. Если князь Мицуно действительно объединился с ними, он уронил свою честь. Но это его дело, а для нас он и его псы представляют смертельную опасность, если такой союз заключен. Нас ждет не просто война, нас ждет истребление, если мы не сумеем выстоять. Однако вы должны знать, что выстоять нам будет непросто. По подсчетам наших агентов, войско князя Мицуно сейчас примерно равно нашему, – может быть, немногим больше, – но вместе со своими союзниками он будет значительно превосходить нас по силе. Добавьте к этому коварство, жестокость и бесчестные приемы, которыми дикие псы, объединившиеся с Мицуно, обычно ведут войну, – и вы поймете, что опасность, в самом деле, велика.

Но я собрал вас не для того чтобы запугивать. Мы будем сражаться и мы победим. Вот о том, как нам победить, я и хотел с вами поговорить. Пусть первым выскажется Канэмаса, чья яростная отвага приводит в ужас врагов.

Канэмаса, не старый еще человек, очень крепкого телосложения, поклонился и решительно сказал:

– Мой повелитель, наше войско готово драться. Наш дух силен; наши мечи крепки; наши солдаты отлично обучены и среди них есть много опытных ветеранов. Встретим врага в открытом поле; что из того, что его армия больше? Мы на своей земле, нам помогут наши боги. Когда мы разбили князя Мацуно два года назад, его армия тоже была больше нашей, но это ему не помогло. Он бежал с поля битвы, как заяц!.. И те дикие псы, которых он нынче прикормил, ему не помогут: они сильны только против слабых, но сами становятся слабыми, ощутив силу. Мы разобьем их, мы снимем с них шкуру! Подобно божественному урагану мы сметем их!.. Но даже если боги отвернутся от нас, мы погибнем с честью, мы не запятнаем свои имена. А что может быть лучше для воина, чем славная смерть в бою? Мы все готовы умереть за вас, мой повелитель. Наши жизни принадлежат вам, берите их. Ведите нас в бой, повелитель!

– Мое сердце радуется твоим словам, Канэмаса, – сказал князь. – Но мой ум в раздоре с моим сердцем. Причина этого раздора – бремя власти. Если бы я правил одними только воинами, я бы без колебаний принял твой план, Канэмаса, – однако я должен думать о моем народе. Что будет с ним, если мы примем славную смерть в бою? Большая часть наших людей будет убита, остальные станут жить хуже рабов, починившись Мицуно. Но таких будет мало: князьям, идущим с Мицуно, не нужны наши крестьяне, ремесленники и торговцы – они истребят всех, говорю я вам… Нет, Канэмаса, нам нужен такой план, который позволит нам победить, а не погибнуть… Тебе слово, Митимаса. Ты много раз водил нашу конницу в бой, ты обращал в бегство многих наших врагов; что ты нам можешь сказать?

Митимаса, невысокий поджарый человек, чей возраст трудно было определить, поклонился и проговорил:

– Мой повелитель, ваша конница стремительна, как молния. Она бьет внезапно, и нет от нее спасения. Позвольте нам, повелитель, ударить по врагу не дожидаясь, пока он ударит по нам. Мы скрытно войдем в его пределы и обрушимся на него всей своей мощью. Возможно, мы погибнем, но мы расстроим планы князя Мицуно: после такого удара ему уже не удастся выступить в поход. Ценой своих жизней мы спасем нашу страну – какая высокая честь для нас! Окажите нам эту высокую честь, мой повелитель, позвольте вашей коннице добыть себе вечную славу!

– Твоя речь ласкает мой слух, Митимаса, – сказал князь, – однако и твой план я должен отвергнуть. Я нисколько не сомневаюсь, что ты ударишь по врагу, подобно молнии, и разметаешь его армию, но ты не сможешь уничтожить ее. Да, урон, который ты нанесешь князю Мицуно, будет большим; да, Мицуно в этом году уже не выступит в поход, но он соберется с силами и нападет на нас в следующем году. И как тогда мы будем обороняться, не имея твоей молниеносной конницы? За год мы не создадим новую… Твой план, Митимаса, делает само время нашим противником, а как мы знаем, нет на свете ничего сильнее времени. Время создает и разрушает миры, и даже великие боги склоняются перед ним. Если мы примем твой план, Митимаса, время станет союзником Мицуно. Мы не можем этого допустить… Скажи теперь ты, Корэмаса, непревзойденный защитник крепостей, – врагам не удалось взять ни одну из цитаделей, которые ты защищал.

Корэмаса, плотно сбитый и тяжеловесный человек, одних лет с князем, поклонился и произнес:

– Ваши крепости, мой повелитель, так же неприступны, как высокие горы со снежными вершинами. Дикие псы не смогут их одолеть. Наши воины подобно горным орлам падут на этих псов и обратят их в бегство. Уже не раз наши крепости выручали нас в трудную пору; уже не раз вражеские нашествия разбивались о них, как волна разбивается о камень… Войско князя Мицуно не сможет долго осаждать ни одну из наших цитаделей – среди его людей скоро начнутся раздоры, их поразят болезни, замучает голод. А мужество наших солдат, мой повелитель, неиссякаемо, они выдержат любую осаду, они уничтожат тысячи врагов под стенами своих крепостей. Мы будем драться насмерть, и если даже падут крепостные стены, мы из собственных тел возведем непреодолимую преграду для противника. Наш дух – наша твердыня, о которую разобьется нашествие Мицуно.

– Твои слова высоки и благородны, Корэмаса, – отвечал ему князь, – они гордостью наполнили мою душу. Но и твое предложение я не могу принять. Да, мы выдержим натиск князя Мицуно, укрывшись за стенами, но страна будет страшно разорена. Если бы наше войско было больше, мы разделили бы его, и одна часть наших солдат держала бы оборону крепостей, а другая не позволила бы Мицуно хозяйничать на нашей земле. Но мы не имеем столько воинов, а значит, дикие псы Мицуно станут бесчинствовать в наших землях, убивать наших людей, и мы не сможем этому помешать. Да, Мицуно, в конце концов, отступит, но мы останемся в пустыне, усыпанной мертвыми телами… И опять же время будет против нас: князь Мицуно уйдет с богатой добычей, что позволит ему набрать армию сильнее прежней. Через год-два он снова решится на завоевание нашей земли, и как нам тогда удержаться, – без припасов, без людей?

Князь замолчал, полная тишина стояла и в зале.

– Кто еще хочет высказаться? – произнес, наконец, повелитель и обвел взором всех, кто здесь присутствовал. Ему попался на глаза Такэно, который явно собирался что-то сказать. Князь нахмурился и взгляд его стал грозным, – ведь этот молодой и незнатный самурай не относился к числу тех, кому было позволено говорить в столь высоком собрании. Это было бы непростительной дерзостью; к таким, как Такэно, князь не обращался за советом. Уже одно то, что Такэно воспринял на свой счет призыв князя высказаться, свидетельствовало о пренебрежении молодого самурая правилами приличия и нормами поведения при дворе.

Такэно понял, что означал взгляд повелителя, и смущенно потупился, кляня себя за высокомерие и заносчивость.

Князь, между тем, продолжал вглядываться в лица своих вассалов, ожидая ответа. Поняв, что им больше нечего сказать, он поднялся со своего места:

– Ну что же, пусть мы не нашли сегодня нужный путь, но зато и не пошли по неправильной дороге; значит, наше собрание было ненапрасным. Сохраните в строжайшей тайне всё что вы здесь услышали, и подумайте еще, как нам быть.

* * *

Такэно дожидался, когда знатные господа покинут вместе со своими слугами княжеский двор: лучше было переждать сумятицу, чтобы спокойно выйти и отправиться в город. И, как оказалось, он хорошо сделал, что не стал торопиться, – к нему подошел управляющий князя и шепнул, что повелитель хочет немедленно видеть Такэно.

Князь прогуливался по крепостной стене. Здесь, наверху, туманный покров был таким плотным, что даже дождь терялся в нем, – дождевые капли перемешивались с влагой этого непроницаемого покрывала и переставали падать вниз; таким образом, воздушная стихия превращалась в стихию водную. Где-то под стенами слышались голоса людей и скрип повозок, но все это было как будто в другом мире, отличающемся от этого мира, как сон отличается от реальности. Такэно даже потряс головой, чтобы избавиться от наваждения; потом разглядел в тумане силуэт князя и направился в ту сторону.

Подойдя к повелителю, Такэно склонился так низко, как только мог.

– Я недоволен тобой, Такэно, – услышал он резкий и суровый голос князя. – Как ты посмел выказать желание говорить на моем Совете!.. Или я ошибся, и ты не собирался просить слова?

– Нет, мой господин, вы не ошиблись. Я действительно хотел говорить, – признался Такэно.

– Дерзкий юнец! Сколько раз я требовал, чтобы ты смирил свою гордыню. Какое право ты имел даже помыслить об этом; какой гордыней надо было преисполниться, чтобы забыв о почтительности к тем, кто старше тебя по возрасту и выше по положению, пытаться заставить их слушать тебя! Ты рассердил меня, Такэно. Я жалею, что пригласил тебя на Совет, ты недостоин этого.

– Я готов понести любое наказание, мой господин, – с искренним раскаянием пробормотал Такэно.