Текст книги "Большая волна"

Стон ветра в деревьях

С вечера была тихая осенняя погода. Недвижимый воздух был наполнен теплом и терпким запахом опавших листьев. На небе не было ни одного облака, лучи неяркого осеннего солнца падали на деревья княжеского парка, отбрасывая блеклые тени. Но вместе с тем, в природе чувствовалось какое-то беспокойство, раздраженное томительное ожидание перемен к худшему. Это раздражение и беспокойство проявлялись в поведении животных и птиц, и даже мошкары, сбившейся в большой рой и низко вьющейся над землей.

Уже в темноте небо затянулось тучами. Подул ветер, сначала слабый, затем сильнее, а потом его порывы сделались настолько сильными, что деревья застонали и согнулись; с треском ломались толстые ветви и ударялись оземь с глухим страшным звуком. Полил дождь, который то вставал непроницаемой стеною, то рассыпался на крупные капли и колотил в оконные ставни маленькими кулачками.

Буря бушевала, впрочем, недолго, ветер скоро стих, однако дождь лил до утра, не переставая. А утром снова подул ветер, но уже холодный; тучи рассеялись, вновь выглянуло солнце, но оно не грело, – и от этого небо казалось огромным ледяным куполом, остужающим землю…

Старик Сотоба, сильно похудевший и состарившийся за минувшее лето, сидел на веранде своего домика, закутавшись в два одеяло. Старик смотрел на багряный лист клена, который трепетал и выгибался на ветру.

Много листьев сорвал ветер; они летели, сталкивались, падали вниз и вновь взмывали вверх, – но это уже была не жизнь их, а только видимость ее. А лист клена всё держался на ветке, всё сопротивлялся ветру, стремящемуся сорвать его. «Зачем ты держишься, зачем не падаешь, зачем борешься? – шептал ему старик Сотоба. – Ты состарился, тебе суждено умереть, и ты умрешь. Зачем сопротивляться? Пока ты был молод, упруг, наполнен соками, твоя смерть от внезапного порыва ветра казалась нелепой обидной случайностью. Ветер тогда погубил бы то, чему суждено было жить. Но теперь он лишь ускоряет неизбежное и облегчает переход от временного к вечному. Зачем же сопротивляться? Нельзя бороться с тем, что в порядке вещей, что стремится упорядочиться – это глупо, бессмысленно, это обречено на поражение». Старик с досадой отвернулся от клена, тяжело поднялся и пошел в дом.

Сэн вопросительно посмотрел на Сотобу, но тот молча уселся на циновку, не поднимая глаз.

– Как холодно, – сказал Сэн. – Какая буря прошла ночью. Зачем Йока не послушалась меня вчера и пошла в деревню. Каково теперь ей с маленьким Такэно в такую погоду?

– Ничего. Они уж, верно, не в поле заночевали. Гостят у своих знакомых. Пусть побудут там. Это хорошо, – бесстрастно отвечал Сотоба, думая о своем.

Наступила пауза.

– Как воет ветер, – задумчиво проговорил Сэн. – И ночью он завывал, а еще стучал дождь. Вы, конечно, помните эти строки, уважаемый Сотоба:

 
Стон ветра в деревьях,
Стук дождя я слушал
Всю ночь напролет.
 

– Помню, – коротко ответил Сотоба.

Наступила пауза.

– Хорошо, что Йока ушла, – сказал Сотоба и, подняв глаза на Сэна, прибавил:

– Я принял окончательное решение.

Сэн вздрогнул, отвел взгляд и через несколько мгновений произнес упавшим голосом:

– Вы уверены, что это нужно сделать?

– Я не хочу, чтобы смерть взяла меня голыми руками, ослабшего и беспомощного, – жестко сказал Сотоба. – То что должно случиться – неизбежно, так пусть же я умру с мечом в руках, как в бою. Человек не может противиться смерти, но он может позвать ее. Она, всесильная и всемогущая, приходит к любому из нас, когда пожелает; она забирает у нас близких; она безучастна к нашим мольбам, – но она не может не подчиниться нам, когда мы зовем ее. Всемогущая смерть является на наш зов, как покорная рабыня, и выполняет отданный нами приказ. Я прикажу смерти явиться за мной, и она не посмеет ослушаться!

Наступила пауза. Затем Сэн вытер глаза и спросил:

– Когда вы это сделаете?

– Завтра, на рассвете Утро – лучшее время для того чтобы умереть. Утро – начало нового дня, а каждый день – это начало новой жизни. Утром дух силен, ибо связан с вечным началом Высшего Сущего. Утро – лучшее время для ухода в вечность, – отвечал Сотоба и в голосе его звучали торжественные ноты.

Наступила пауза.

– Что я должен буду сделать? – спросил Сэн с тяжелым вздохом.

– Если вас не затруднит моя просьба, уважаемый Сэн, то я хотел бы попросить о двух вещах: во-первых, мне было бы очень приятно провести с вами мои последние часы. Мы станем говорить о поэзии, о мудрости, о том, что мы видели на своем веку, и просто о всякой всячине… Во-вторых, я бы попросил вас позаботиться о моем погребении. Никакой роскоши, никаких излишеств, – пышная погребальная церемония подобна пению для глухого. Мы рождаемся на свет нагими; нас омывают, заворачивают в чистые одежды и кладут в колыбель. Так же должно совершаться и погребение – омыть, одеть в чистые одежды и положить тело в домовину: больше ничего не нужно. Младенцу нет дела до того, лежит ли он в колыбели из золота или в простой, деревянной. Тем более нет до этого дела усопшему; пышность лишь тешит тщеславие тех, кто провожает нас в последний путь, и является кощунством в столь великий момент… И не убивайтесь по мне чрезмерно; поплачьте, если вам от этого будет легче, но не предавайтесь глубокой скорби, не тревожьте мой дух. Я хочу покоя, я заслужил покой… Проследите за этим, мой друг, а еще утешьте, по возможности, Йоку и оградите маленького Такэно от тяжелых впечатлений. Такэно-старшему, когда он приедет, разъясните смысл моего поступка… Это всё, о чем я хотел вас просить. А теперь забудем о том, что случится завтра, и станем радоваться сегодняшнему дню! – Сотоба улыбнулся Сэну и позволил себе легонько коснуться его плеча.

* * *

Ночью пронзительный холод высоких небес спустился на земную твердь. Заиндевели и поникли травы и цветы, попрятались и замерли все могущие двигаться земные существа: небесное бытие было гибелью для бытия земного. Рассвет начинался в тишине, которую сегодня не прерывали никакие звуки.

Сотоба остался в доме один: Сэн отправился к страже, охранявшей ворота парка. Как бы хотелось Сотобе чувствовать себя сейчас так, как он чувствовал себя в молодости, перед боем! Тогда тело будто теряло оболочку, превращаясь в могучую силу, такую, как сила урагана, молнии или извержения вулкана, – а мысли, ощущения и желания сливались в одно целое, высшее чувство, подчиняющее себе внешний мир.

Сейчас всё было по-другому. Тело ослабло, разрушающая его болезнь давала о себе знать множеством неприятных и болезненных проявлений; руки и ноги стали немощными, сердце то начинало бешено колотиться, то останавливалось, заставляя жадно глотать воздух. Мысли путались и вязли в странном нагромождении случайных образов и давних впечатлений; голова сильно болела и кружилась, в висках возникали спазмы, доводящие до исступления.

Но Сотобе предстояло сделать еще одно, последнее усилие. Он должен был преодолеть и старость, и болезнь для того чтобы достойно покинуть этот мир. В течение всей жизни Сотоба привык преодолевать свои слабости, и теперь эта привычка пригодилась. Не думая о своей немощи, не обращая внимания на боль, он вначале приготовил одежды для своего погребения, а также все остальное, что полагалось иметь покойнику на похоронах. Затем достал из потайного ящика деньги, которые сберегал сначала на черный день, а потом на свои похороны, – и выложил их на видное место. После чего побрился, вымылся и остриг ногти на руках и ногах. Наконец, он снял со стены свой старый боевой меч и проверил, насколько он острый. Меч был очень острым, поскольку Сотоба всегда держал его в полной готовности.

На этом земные дела были окончены. Осталось совершить последние приготовления души. Они были такими же несложными. Душа Сотобы давно стремилась покинуть этот мир и поэтому очистилась от мирских привязанностей. Тем не менее, нужно было делать все как положено, – уж в такой-то момент, перед лицом вечности, ни в коем случае нельзя было нарушать традиции.

Сотоба уселся на циновку, поджал под себя ноги, положил руки на колени, сосредоточился и закрыл глаза, дабы дать видение внутреннему зрению, области духа.

Как ни странно, дух его скорбел.

«О чем?» – спросил Сотоба. «О земной жизни», – ответил внутренний голос.

Сотоба удивился: о чем тут было скорбеть? О страданиях, болезнях, старости? О несправедливости, жестокости, злобе? О хитрости, коварстве, подлости?

Разве не было счастьем уйти от всего этого навсегда?

«Все так, – ответил голос, – но…»

Сотоба досадливо поморщился, открыл глаза, опять закрыл их и стал думать о вечном. Дух его успокоился.

Между тем, уже рассвело. «Пора», – решил Сотоба. Он взял меч и сразу, не примериваясь, одним движением нанес себе сильный удар в живот, снизу вверх.

Резкая сильная боль заставила Сотобу сильно сжать зубы, чтобы не застонать. Однако сильная боль не бывает продолжительной: через мгновение теплая волна прошла по всему телу и боль почти исчезла. Сотобу бросило набок, и он упал на циновку; его руки и ноги задергались, голова затряслась, – но тут же вслед за этим оцепенение охватило его. Сердце встало; Сотоба вздохнул в последний раз, и умер.

* * *

Люди из деревни, присутствующие на погребальной церемонии, с уважением говорили о том, что покойный хорошо подготовился к смерти: все необходимое было припасено им; кроме того, он чисто побрился и тщательно остриг ногти, что не часто делают умирающие.

Обратили также внимание на то, что лицо покойника совершенно утратило обычный для Сотобы мрачноватый вид и стало необыкновенно умиротворенным, можно было бы сказать – радостным, если бы такое слово было применимо к усопшему.

На смертном одре Сотобу положили так, что его голова была обращена на север, а лицо – на запад: именно таким образом лежал умерший Будда. Ладони Сотобы сложили вместе как бы в молитве; тело накрыли лоскутным одеялом, а лицо – куском белой ткани.

У изголовья поставили перевернутую основанием вверх ширму, что должно было отвратить несчастья от живущих в этом доме. Рядом с ширмой был поставлен маленький столик, покрытый белой тканью и украшенный цветами. На нем стояли зажженные свечи; здесь же была помещена пиала с рисом.

Отпевал покойного монах, приглашенный из обители. Прежде всего, он дал усопшему новое имя, которое было записано на деревянной дощечке. Имя было выбрано из числа обычных монашеских имен, потому что покинув земной мир, Сотоба уже перестал быть Сотобой, но стал монахом, сыном Будды.

Перед погребением тело покойного было положено в гроб, поставленный в комнате около алтаря, и в последующие два дня все желающие могли прийти в дом в любое время суток, чтобы проститься с умершим. Все это время в комнате находились посменно Сэн и Йока – они встречали посетителей и принимали их соболезнования. Правда, кроме нескольких крестьян из деревни и стражников их охраны княжеского поместья, других посетителей не было.

В день похорон монах отчитал отходную молитву над гробом. «Расторгается узел сердца, разрешаются все сомнения, и дела его рассеиваются», – говорилось в ней. Кроме того, священник сказал несколько слов от себя: «Тиха и спокойна бывает, обыкновенно, смерть всякого доброго человека: но умирать добровольно, умирать охотно, умирать радостно – это преимущество человека, который отверг и отринул волю к жизни. Ибо лишь такой человек действительно, а не притворно хочет умереть; он охотно поступается жизнью, которую мы знаем: ибо наше существование, сравнительно с тем, что ждет его, – ничто…»

Все присутствующие на похоронах молились вместе с монахом и бросали щепотки ладана в специальную чашу, где курились благовония. После молитвы ближайшим родственникам покойного (ими считались Сэн и Йока) были преподнесены денежные подношения, завернутые в особые бумажки, на которых были написаны имена дарителей. Эти подношения предназначались для возмещения расходов на похороны и поминки, и хотя денег, оставленных Сотобой, с избытком хватало и на то, и на другое, но обычай соблюдался свято.

Когда закончилась поминальная служба, с покойником простились, положили в гроб цветы, которыми был убран столик у изголовья усопшего, и закрыли гроб крышкой. Первый гвоздь вбил в нее Сэн, затем гвозди забивали остальные присутствующие в порядке очередности. Бить старались из всех сил: существовало поверье, что того, кому удастся забить гвоздь двумя ударами, ждет большой успех в будущем.

Шесть человек вынесли гроб из дома, ногами покойника вперед, и понесли к месту кремации. Монах шел впереди и нес дощечку с новым именем усопшего.

После кремации прах покойного сложили в урну, начиная с останков костей ног и заканчивая головой. Урну поместили в ящик из белого дерева и накрыли белой тканью. Сэн взял этот ящик, отнес в дом и поставил на алтарь. Там прах Сотобы должен был находиться сорок девять дней, ибо в течение этого срока душа усопшего обречена скитаться между земным и загробным миром, подвергаясь различным испытаниям на каждый седьмой день (поэтому Сэн заранее пригласил монаха, чтобы тот приходил читать молитвы на седьмой, четырнадцатый, двадцать первый, двадцать восьмой, тридцать пятый, сорок второй и сорок девятый день после смерти Сотобы). По истечении сорока девяти дней урну с прахом Сотобы следовало похоронить на деревенском кладбище.

* * *

Измученная, заплаканная Йока уснула вскоре после того, как закончились поминки. Сэн плотнее укрыл ее одеялом, поворошил угли в жаровне и собирался уйти в свою комнату. Однако маленький Такэно, лежавший возле матери, окликнул его:

– Дедушка Сэн, не уходите, пожалуйста!

– Ты не спишь? – сказал Сэн.

– Мне страшно, – прошептал Такэно.

– Чего ты боишься?

– Там, в той комнате, стоит этот ящик… А вдруг дедушка Сотоба придет туда? Ведь в том ящике лежит то, что осталось от него.

– Ты боишься мертвых, Такэно?

– Очень боюсь! – воскликнул мальчик. – Тетя Мацуо из деревни рассказывала мне, что мертвые, которые умерли недавно, часто ходят по ночам. У них бледно-синие лица и стеклянные глаза, а руки такие холодные, что если они прикоснутся к тебе, твое сердце превратится в ледышку, и ты тоже умрешь. Тетя Мацуо говорила, что в позапрошлом году в деревне умер бондарь, и душа его никак не могла успокоиться. Он каждую ночь ходил по домам, очень страшный, его не останавливали даже закрытые окна и двери. Сестра тети Мацуо сама видела его. Она спала в доме одна, ее муж уехал в город. Ночью, во сне, ей показалось, что муж зовет ее. Она проснулась, открыла глаза, а перед ней стоит мертвый бондарь. От страха она не могла даже кричать. Бондарь был ужасный, и от него исходил белый свет. Он, бондарь, сказал, что жители деревни плохо относились к нему, и плохо похоронили его, за это они будут наказаны. Потом он пропал, а сестра тети Мацуо три дня не могла сказать ни одного слова, думали, что она вообще не сможет больше говорить. А после в деревне начали умирать люди, в каждом доме, где появлялся мертвый бондарь, умерло по одному человеку. Это рассказала мне тетя Мацуо… Дедушка Сэн, это правда, что мертвые ходят по ночам? Куда девается человек, когда он умирает?

– Хорошо, малыш, я расскажу тебе про это, чтобы ты знал и не боялся. Только будем говорить тихо, а то как бы нам не разбудить твою маму. Она так устала за последние дни. Бедная, когда она вернулась с тобой из деревни и узнала о смерти Сотобы, – что с ней было!

Сэн вдруг всхлипнул, вытер глаза, тяжко вздохнул, а потом уселся на постель маленького Такэно.

– Слушай же, малыш. Я расскажу тебе, куда девается человек, когда умирает. Ты, действительно, должен это знать. Как нас учат мудрецы, в нашем теле, малыш, есть два начала: грубая материя и жизненная сила, которую которая передается через эфир…

– Через что передается? – переспросил маленький Такэно.

– Через эфир. Запомни, это важно. Эфир есть повсюду – в воздухе, в камнях, в море, – но там он находится в скрытом состоянии…

– В скрытом? – опять переспросил маленький Такэно.

– Да, в скрытом. Он есть, но его трудно найти, однако каждый человек имеет свое эфирное тело, помимо тела из кожи, костей и мышц.

– У меня тоже есть эфирное тело? – спросил маленький Такэно.

– Конечно, малыш. Так вот, смерть – это полное отделение эфирного тела от тела из кожи и костей. Даже частичного отделения эфирного тела достаточно, чтобы вызвать бесчувственное состояние. А полное отделение вызывает неминуемую смерть, поскольку жизненное начало не может более воздействовать на физическое тело без своего проводника.

– Ага, понятно, – проговорил маленький Такэно.

– Вскоре после смерти (обыкновенно через три дня) эфирное тело в свою очередь покидается душой, как второй труп, – продолжал старик Сэн. – Этот второй труп носится поблизости от первого трупа, то есть тела из кожи и костей, – и рассеивается по мере того, как последний разлагается. Увидеть эфирный двойник не трудно, так как нервного возбуждения, вызванного страхом, иногда достаточно, чтобы усилить восприимчивость и сделать эфирные формы видимыми.

– Значит, мы сейчас можем увидеть дедушку Сотобу? – маленький Такэно съежился под одеялом.

– Нет, малыш. Его тело сожжено, а в таком случае эфирный двойник пропадает немедленно.

– А-а-а, ясно, – с облегчением протянул маленький Такэно.

– Правда, остается астральное тело.

– Еще одно тело? – вскрикнул маленький Такэно.

– Тише, тише, малыш, ты разбудишь маму. Да, у каждого человека есть еще астральное тело – сосредоточение его высших переживаний, чувств и мыслей. Оно светится в темноте, отчего Просветленные Духом по ночам видят сплошное сияние: они видят, как везде, подобно светлячкам, мелькают астральные тела. Астральное тело сохраняется долго, поэтому, теряя тело из кожи, костей и мышц, а также своего эфирного двойника, человек сохраняет всё остальное – никакого изменения в его действительной личности смерть не производит. Он остается таким же живым, даже более живым, чем мы с тобой, малыш, только он не может дать о себе знать, потому что лишился языка, губ, легких – всего, что дает нам возможность говорить. Он существует в форме более тонкой, недоступной для восприятия человека, живущего в земном мире.

– Недоступной? Значит, мы не можем увидеть дедушку Сотобу? – переспросил маленький Такэно.

– Ни ты, ни я, ни твоя мама не можем увидеть его, – кивнул Сэн. – Вот если бы мы были Просветленные Духом…

– Как хорошо, что мы – не Просветленные Духом! – горячо прошептал маленький Такэно.

Сэн тихо рассмеялся и погладил мальчика по голове.

– Какой ты еще глупенький. Радуешься тому, чему надо огорчаться… Но продолжим разговор о жизни после смерти. В астральном мире человек задерживается более или менее долго, смотря по большей или меньшей силе его страстей. Если вся его жизнь была посвящена только тому, чтобы служить своим страстям, тогда его пребывание в этой области будет очень продолжительное. Астральное тело соткано из волнений и страстей, и если во время земной жизни мы работаем над укреплением этого тела, оно станет для нас – после смерти – крепко построенной тюрьмой с толстыми стенами.

Но все преходящее имеет свой конец, и рано или поздно человек покидает и свою астральную оболочку. Когда очищение свершилось, дурные чувства изжиты и отброшены, человек переходит в следующую сферу, в небесный мир, унося с собой туда из астральной природы только те наклонности или скрытые зародыши, которые определят состав его астрального тела в последующем воплощении.

И здесь, в высшем мире, пребывание его будет продолжительным или кратковременным, судя по тому, чем была его жизнь на земле. Если его жизнь была сильна и благородна, если он выработал в себе высокие чувства, он будет жить очень долго в небесной сфере. Здесь мы воспримем неизреченную гармонию сфер и войдем в сношение с ангелами; именно здесь мы можем осушить до полного насыщения чашу познания.

Вот почему мудрость требует благородной жизни уже здесь, на земле, не дожидаясь посмертного существования. И не следует думать, что достаточно одного молитвенного мгновения, чтобы достигнуть неба! Вселенная управляется законом абсолютной справедливости, законом причинности. Нет ничего произвольного. Небо и ад – только естественные последствия или соблюдения данных нам законов, или же нарушения их. Земная жизнь определяет всю последующую жизнь, и несомненно, что мы сами куем те цепи, которые впоследствии будут связывать нас…

Промежуточный процесс между смертью и новым рождением занимает период от 1000 до 1500 земных лет. Затем душа облекается в новое астральное тело, которое будет служить проводником ее чувствований. Наконец, эфирная оболочка и тело из кожи и костей для нее образуются в организме новой матери этого человека, которому предстоит вновь начать земную жизнь.

– Да, да, понятно, – сонно пробормотал маленький Такэно.

– Астральная жизнь может быть продолжена долее нормального срока, но такими путями, которые очень не желательны. Замечено, что смертная казнь за преступления не только не уменьшает, а увеличивает их количество. Причина такого явления вполне понятна. Человека нельзя убить: казня убийцу, мы распоряжаемся только его телом из кожи и костей, но он остается жить в самых низших сферах невидимого мира, со всею своею ненавистью и со всеми своими страстями. Он делается опасным более чем в своей тюрьме. Когда он был заключен, он мог влиять на других только силою своих дурных мыслей; теперь он освобожден не только из тюрьмы, но даже и из своего тела. С быстротою мысли он переносится из одного места в другое, овладевая дурною волей, направляя к преступлению тех, которые питают мысли ненависти или мщения. Следовательно, истребляя преступников, мы этим только увеличиваем число преступлений. Вообще всякие испарения крови и порока помогают питать астральные существа самые порочные, которые притягиваются такими местами, как бойни, кабаки, притоны разврата.

Другая ошибка состоит в излишнем оплакивании мертвых, которые могут задержаться в астральной сфере, благодаря слишком страстным жалобам близких, которых они оставили на земле. Именно поэтому, малыш, я не дал, как того хотел и Сотоба, волю плакальщицам из деревни на его похоронах. Эти соболезнования живых действительно достигают по назначению, они вызывают в умерших земные воспоминания, и направляют внимание души на земные вещи.

Истинные друзья не должны этого делать. Если наши мертвецы успокоились, зачем желать их возвращения на землю, в этот мир страдания? Зачем этот мрачный вид, эти траурные одежды? Человек должен радоваться, зная, что друг его освободился из цепей земной жизни. (Сэн снова тяжело вздохнул и сделал долгую паузу).

Наоборот, продолжил он, мы должны поставить себе священной обязанностью посылать нашим мертвецам мысли успокаивающие и вызывающие надежду, особенно в первое время посмертного смятения, когда они очень могут нуждаться в нашей опоре…

Всё что есть в мире составляет одно целое с Высшим Сущем, малыш. Человек отличается от животного, и животное от растения только степенью своего сознания. Божественное начало, всегда неизменное, присутствует в глубоко скрытом виде даже в недрах холодного камня, и потому смерти нет – везде и всюду есть только жизнь. А жизнь человеческая, осознанная, просто обязана быть основана на добре, милосердии, сострадании; она должна быть царством высокого духа… Ты понимаешь меня, малыш?

Сэн нагнулся над маленьким Такэно, вглядываясь в его лицо. Мальчик крепко спал. Сэн улыбнулся:

– Спи, малыш, спи. В такую погоду хорошо спится; затишье закончилось, и ветер опять стонет в деревьях.