Текст книги "Иисус. Тайна рождения Сына Человеческого (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/iisus-tayna-rozhdeniya-syna-chelovecheskogo-sbornik-95133.jpg)
Автор книги: Гастон Чемберлен
Жанр: Зарубежная публицистика, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Христос – не еврей
Кто хочет созерцать явление Христа, тот пусть сорвет это покрывало с глаз своих. Учение Христа не есть венец еврейской религии, а его отрицание. Именно там, где душа занимала самое незначительное место в религиозных представлениях, там и возник новый религиозный идеал, который в противоположность другим великим попыткам постигнуть внутреннюю жизнь, будь то в мыслях или в образах, учил, что в душе человеческой заключается вся суть этой «жизни в духе и истине». Отношение к еврейской религии в лучшем случае могло быть понято в смысле реакции; душа есть, как мы видели, первоначальный источник всякой истинной религии; и именно этот источник был почти совершенно засорен у евреев их формализмом, их жестокосердным рационализмом. К нему-то и возвращается Христос. Немного есть вещей, которые позволяют так глубоко заглянуть в божественное сердце Христово, как именно Его отношение к еврейским религиозным законам. Он соблюдал их, но без усердия и не придавая им значения; и лишь только какой-нибудь закон заграждал путь, по которому Он шествовал, Он устранял его не задумываясь, но так же спокойно и без гнева. Что тут общего с религией! «Человек[26]26
Важно следующее пояснение к выражению «Сын Человеческий». Мессианское толкование выражения «Сын Человеческий» берет начало от греческих переводчиков Евангелия. Так как Иисус говорил на арамейском наречии, то он сказал barnascha. А это означает «человек», и ничего больше; арамейцы не имеют другого выражения для этого понятия (Wellhausen. Israelitische und judische Geschichte)
[Закрыть] господин и субботе»: для еврея, конечно, единственно Иегова был господином, а человек – Его холопом. О еврейских законах относительно пищи (столь важный пункта их религии, что споры об их обязательности продолжались еще и в первые века христианства), Христос говорит так: «Не то, что входит в уста, оскверняет человека; но то, что выходит из уст, оскверняет человека…» «Ибо изнутри, из сердца человеческого исходят злые помыслы… Все это извнутри исходит и оскверняет человека»[27]27
«Если человек нечист, то он таков потому, что говорит неправду», – так гласили правила о жертвоприношениях у арийских индийцев еще за 1000 лет до Р. X. (Сатапата Бримана, I книга).
[Закрыть]. То же самое можно сказать об отношении Христа к Писанию. Он говорит о нем с уважением, но без фанатизма. Замечательно, как он пользуется Писанием для своей цели: и над Писанием он чувствует себя «господином» и в случае надобности обращает его в противоположную сторону. «На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки», – говорит Он. – «Возлюби Господа своего и ближних своих». Это звучит здесь почти как ирония, если подумать, что Христос ни единым словом не упоминает о «страхе Божием», который, однако, составляет (страх, а не любовь) основу всей еврейской религии. «Страх Божий есть начало мудрости», – поет Псалмопевец. «Иди в скалу и сокройся в землю от страха Господа и от славы величия Его», – восклицает Исайя израильтянам, и даже Иеремия как будто позабыл, что существует закон, по которому человек должен «возлюбить Господа Бога своего всем сердцем своим, всею душою своею и всеми силами своими»)[28]28
В пятой книги Моисеевой (Второзаконие VI, а) мы находим слова, во всяком случае, сходные со словами, произнесенными Христом (Матф. XXII, 37), но нельзя оставить без внимания то, что говорится в связи с этими словами. Перед заповедью любить (для нашего чувства уже странное представление: любить по приказанию) стоить первейшая и главнейшая заповедь: «Господа Бога твоего ты должен бояться и соблюдать все Его постановлены и заповеди»; заповедь о любви есть лишь заповедь между прочими, которые еврей обязан соблюдать; вслед за тем приведена и награда за эту любовь: «Господь обещал дать ему большие и хорошие города, которых он не строил, с долами, наполненными всяким добром, которых он не наполнял, и колодезями, высеченными из камня, которых он не высекал, с виноградниками с маслинами, которых он не садил», и т. д. Это тот род любви, которая в наше время устраивает немало браков. Во всяком случае, «любовь к ближнему» явилась бы в своеобразном свете, если бы не было известно, что по еврейскому закону для еврея «ближним» считается только другой еврей; в той же книге сказано дальше: «Ты истребишь все народы, которые Господь Бога твой даст тебе!» Этот комментарий к заповеди о любви к ближнему делает излишними все дальнейшие замечания. Но чтобы не оставалось сомнения насчет того, что именно евреи и позднее понимали под этим велением любить Бога всем сердцем своим, я приведу еще комментарий Талмуда (Иомах, 8) к этому месту закона: «Твое поведение должно быть таково, чтобы имя Божие было любимо тобою; а именно человек должен заниматься изучением Священного Писания и Мишны и иметь общение с учеными и мудрыми людьми; речь его должна быть кроткой, остальное его поведение соответствующим; в торговле и отношениях с другими людьми пусть он старается поступать честно и правдиво. Что скажут на это люди? Благо тому человеку, который занимался изучением Священного Писания!» В книге «Сота» Иерусалимского Талмуда находим несколько более разумный, но такой же трезвый комментарий Вот правоверное еврейское толкование заповеди: возлюби Господа твоего всем сердцем! Разве это не есть недостойная игра словами, когда хотят уверить, будто Христос говорил то же самое, что говорила Тора?
[Закрыть], и влагает в уста Теговы такие слова к своему народу: «Страх Мой вложу в сердца их, чтоб они не отступали от Меня»; они должны бояться Бога всю жизнь свою, и только пока евреи боятся Его, Он не оставит их своим милосердием и т. д. Подобные превращения слов Писания мы встречаем у Христа во многих местах. И если, с одной стороны, мы видим Бога милосердного, то с другой – видим Бога жестокосердного[29]29
Правоверный еврей Монтефиоре в «Религии древних евреев» (Montefiore. Religion of the ancient Hebrews, 1893) допускает, что идея «Бог есть любовь» не встречается ни в одном чисто еврейском сочинении ни в каком периоде.
[Закрыть]; с одной стороны видим учение любить Отца Небесного всем сердцем, а с другой – видим слуг, которым вменено в первейшую обязанность бояться Господа[30]30
Монтефиоре и другие авторы отрицают, что отношения Израиля к Иегове были отношениями слуг к господину, а между тем в нескольких местах Писания недвусмысленно говорится: «Слуги мне дети израилевы, мои слуги, которых я вывел из земли Египетской»; а в буквальном переводе с еврейского текста следовало бы сказать «рабы» (См. буквальный перевод Louis Segond).
[Закрыть]. Поэтому позволительно спросить: что это должно означать, когда одно мировоззрение называют созданием, венцом другого? Софизм это, а не истина. Сам Христос сказал прямо: «Кто не со Мной, тот против Меня», и во всем мире нет ни одного явления, которое было бы так несомненно «против Него», как еврейская религия и как вообще весь взгляд евреев на религию, с самого начала и доныне.
И все-таки в этом отношении еврейская религия дала такую превосходную почву, какой не дала бы никакая другая для нового религиозного идеала, для нового представления о Боге.
То, что для других означало бедность, стало для Христа источником богатейших даров. Ужасная, для нас почти непостижимая пустыня еврейской жизни – без искусства, без философии, без науки – жизни, от которой наиболее одаренные евреи толпами бежали за границу, была, безусловно, неизбежным элементом для его простого, святого бытия. Душе та жизнь не давала почти ничего – ничего, кроме семейной жизни. И вот богатейшая душа, когда либо существовавшая на земле, могла всецело углубиться в саму себя и найти себе пищу исключительно в глубине собственного внутреннего существа. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное». Быть может, только в такой пустынной среде и возможно было открыть этот поворот воли как ступень к новому идеалу человечества; только там, где беспощадно царил Бог воинств, там и возможно было возвысить предчувствие небес в уверенность: «Бог есть любовь». Но самое важное вот что: особенный духовный склад у евреев, отсутствие у них фантазии вследствие тиранической власти воли привело их к своеобразному, отвлеченному материализму. Еврею как материалисту ближе всего, как и всем семитам, грубое идолопоклонство; постоянно мы видим, что они создавали себе кумиров и благоговейно падали ниц перед ними; тысячелетняя борьба, которую вели против этого их великие люди, была героической страницей в истории человеческой воли. Но лишенная фантазии сила воли, как это обыкновенно случается, хватила далеко за пределы цели: всякое изображение, зачастую даже всякое изделие рук человеческих, таило в себе, по мнению ветхозаветного еврея, опасность стать идолом для поклонения. Даже на монетах не разрешалось делать изображения голов или аллегорических фигур; даже на знаменах – никаких эмблем. Так и все неевреи являются для евреев идолопоклонниками. И отсюда, сказать мимоходом, возникло недоразумение, продержавшееся до последних годов XIX века и даже теперь выяснившееся только для людей науки, а не для всей интеллигентной массы. В действительности семиты, по всей вероятности, единственные люди в целом мире, которые когда-либо были и могли быть настоящими идолопоклонниками. Ни в одной отрасли индоевропейской семьи ни в какую эпоху не было идолопоклонства.
Истые арийские индийцы, как и жители Ирана, никогда не имели ни изображений богов, ни храма. Им был бы непонятен тот грубо материалистический осадок, получившийся от семитической веры в идолов и выразившийся в еврейском кивоте завета с его египетскими сфинксами. Ни германцы, ни кельты, ни славяне не поклонялись изображениям. А где жил греческий Зевс? Где жила Афина? В поэзии, в фантазии, на вершине окутанного облаками Олимпа, но отнюдь не в том или другом храме. В честь бога Фидий создал свое бессмертное творение, в честь богов создавались бесчисленные изображения, украшавшая каждый дом, являясь живым напоминанием высших существ. А евреям чудились идолы! В их характере преобладала воля, и они смотрели на все предметы только с утилитарной точки зрения; чтобы можно было тешить свой взор чем-нибудь прекрасным, чтобы дать пищу душе, возбуждать религиозное сознание – этого они никак не могли постигнуть. Точно так же позднее христиане смотрели на изображения Будды как на кумиров: буддисты же не признают никакого бога, а тем менее идола; эти статуи должны побуждать к созерцанию и отречению от мира. За последнее время этнографы начинают сильно сомневаться, существует ли еще на свете такой первобытный народ, который поклоняется своим так называемым фетишам как богам. Прежде было такое предположение, теперь же обнаруживается во многих случаях, что эти дети природы связывают со своими фетишами в высшей степени сложные символические представления. Выходит как будто, из всех людей лишь евреи умудрились фабриковать золотых тельцов, медных змиев и потом поклоняться им[31]31
Едва ли нужно обращать внимание читателя на то, какими чисто символическими были формы культа у египтян и сирийцев, у которых евреи заимствовали идею этих оригинальных образов быка и змеи.
[Закрыть]. А так как в то время израильтяне были гораздо развитее, чем в настоящее время австралийские негры, то из этого можно заключить, что здесь причиной таких заблуждений может быть не отсутствие распознавательной способности, а какая-то односторонность ума; и эта односторонность не что иное, как ненормальное преобладание воли.
Воля как таковая всегда отличается недостатком не только всякой фантазии, но даже и сообразительности; ей свойственно только одно – устремляться на настоящее и схватывать его. Поэтому никогда ни одному народу не было так трудно, как евреям, подняться до возвышенного понятия о божестве, и никогда ни одному народу не было так трудно сохранить это понятие о божестве, и никогда ни одному народу не было так трудно сохранить это понятие в чистоте. Но в борьбе закаляются силы: наименее религиозный народ в мире в своей скудости создал основу для новой, возвышенной идеи божества, ставшей общим достоянием всего культурного мира. Ибо на этой основе созидал Христос; Он мог это делать благодаря окружающему «отвлеченному материализму». В иных местах религии глохли среди обилия мифологий; здесь не было никакой мифологии. В ином месте Бог имел столь ярко определенную физиономию, благодаря поэзии и изображениям Он стал чем-то столь индивидуальным, что никто не мог бы превратить Его в другого изо дня в день; или же (как Брама в Индии) представление о Нем мало-помалу стало так возвышенно, что для нового жизненного образа уже ничего не оставалось. К евреям не может относиться ни то ни другое; правда, Иегова был необыкновенно конкретным, даже историческим представлением, гораздо боле осязательным образом, нежели образ, какой когда-либо составляли себе арийцы с их богатой фантазией; но в то же время его не смели вовсе изображать ни в образах, ни даже словом. Итак, религиозный гений человечества нашел здесь tabula rasa. Исторического Иегову Христу вовсе не нужно было уничтожить – точно так же, как и еврейский «закон»; ни тот ни другой не имеют непосредственного отношения к истинной религии; но подобно тому, как Христос при помощи внутреннего «обращения» в корне и основании превратил так называемый ветхий закон в новый, точно так же Он воспользовался конкретной отвлеченностью еврейского Бога для того, чтобы дать миру совершенно новое представление о Боге. Говорят об антропоморфизме! Да может ли человек действовать и думать иначе как антропос? Это новое представление о Божестве отличалось, однако, от других возвышенных созерцаний тем, что образ Его не был нарисован ни блестящими красками символизма, ни разъедающим грифелем мысли, а в известной степени отражался в зеркале внутри души для каждого, кто имел глаза, чтобы видеть, и являлся для него собственным непосредственным переживанием. Конечно, такой новый идеал не мог возникнуть ни в каком другом месте, а только лишь там, где идея о Боге хранилась фанатически, но вместе с тем оставалась совершенно неразвитой.
До сих пор мы рассматривали лишь то, что разделяет Христа с еврейством или, по крайней мере, что отличает Его от еврейства. Как судьба Его, так и главное направление Его мысли тесно срослись с еврейскими жизнью и характером. Он стоит неизмеримо выше окружающей среды, но все-таки принадлежит к ней. Здесь надо принять в соображение две главные черты еврейского национального характера: исторический взгляд на религию и преобладание воли. Эти две черты имеют между собой родственную связь, как мы сейчас увидим. Первая оказала глубокое влияние на жизненную судьбу Христа и на судьбу воспоминаний о Нем; во втором коренится Его нравственное учение. Тот, кто не оставит без внимания этих двух вещей, получит объяснение по многим глубочайшим и труднейшим вопросам в истории христианства и по многим неразрешимым внутренним противоречиям наших религиозных преданий вплоть до нынешнего времени.
Историческая религия
Из многих семитических народностей только одна сохранилась как национальная единица, а именно одна из самых немногочисленных и политически бессильных; этот маленький народец пережил все бури и невзгоды и в настоящее время представляет унику среди людей; без отечества, без главы, рассеянный по свету, занесенный в ряды различных национальностей и все-таки единодушный и сознающий свое единство. Это чудо сотворено одной книгой – Торой (со всем, что прибавлялось в дополнение к ней с течением времени и до наших дней). Эта книга должна быть рассматриваема как выражение вполне своеобразной народной души, которой в критический момент был указан этот определенный путь некоторыми выдающимися, сознающими свою цель людьми. Здесь я хочу только указать на то, что Ветхий Завет есть чисто историческое сочинение. Если оставить в стороне некоторые позднейшие и в основе несущественные добавления, как, например, «Притчи Соломоновы», каждая фраза в этих книгах – историческая; также и все законодательство, в них содержимое, обосновано исторически или, по крайней мере, в виде летописи связано с описываемыми событиями: Господь говорил с Моисеем, жертва Ааронова была сожжена Богом, сыновья Аарона были убиты во время дарования законов и т. д. А когда требуется что-нибудь измыслить, то пишущий или приплетает романический рассказ, как в книге Иова, или пускается в смелую подделку истории, как в книге «Есфирь». Этим преобладанием летописного элемента Библия и отличается от всех других известных священных книг. То, что в ней содержится религиозного, является составной частью какого-нибудь исторического рассказа, а не наоборот; ее нравственные законы не вырастают с внутренней необходимостью из глубины человеческого сердца, а суть законы, изданные при определенных условиях в известные дни и каждую минуту могут быть отменены. Бросим взгляд для сравнения на арийских индийцев; у них часто вырываются вопросы о происхождении мира: «отчего?» и «куда?»; однако это не существенная составная часть их душевного порыва к Богу; эти вопросы о причинах не имеют ничего общего с их религией, и, вместо того чтобы придавать им большой вес, певцы гимнов восклицают почти иронически:
Точно такое же воззрение выражал Гёте, которого иногда называют «великим язычником», хотя справедливее было бы назвать его великим арийцем: «Живой вопрос о причинах весьма вреден». В этом же роде говорит современный немецкий естествоиспытатель Адольф Бастиан: «В бесконечном нельзя искать нового конца, то есть начала. Как бы далеко мы ни отодвинули возникновение вселенной, все же вопрос о самом первом, о начале начал остается открытым»[33]33
Adolf Bastian, известный этнолог, в своем сочинении «Das Bestandige in den Meschenrassen».
[Закрыть]. Совсем иначе чувствовал еврей. Он знал о сотворении мира в точности всю подноготную, вроде того, как в наше время знают дикие индейцы Южной Америки или австралийские негры. Но у него это не было, как у дикарей, следствием недостаточного просвещения, и глубоко проникающий в душу меланхолический вопросительный знак арийского пастуха никогда не мог занимать места в его литературе – ему это запрещала властная воля; эта самая воля при помощи фанатического догматизма тотчас же отвергала всякий скептицизм, который не мог не проявляться у такого высокоодаренного народа (см. книгу «Екклесиаста», или «Проповедника»): «Кто хочет вполне владеть сегодняшним днем, тот должен овладеть и вчерашним днем, вырастившим сегодняшний». Материализм рушится, как только становится непоследовательным; этому научил еврея непогрешимый инстинкт; и подобно тому, как наши современные материалисты знают, как от движения атомов происходит, рождается и действует мысль, так и еврей знал, как Бог сотворил мир, как Он создал человека из комка глины. Но этого еще мало: еврей взял мифологии, с которыми познакомился в своих странствиях, совлек с них по возможности все мифическое и приноровил их к конкретным историческим событиям[34]34
«Иностранные мифологии превращаются в руках семитов в плоские исторические рассказы» (Ренан, «Israel»).
[Закрыть]. Далее следует верх искусства: из скудного материала, общего всем семитам, еврей построил целую мировую историю и сейчас же самого себя поставил в центре ее; начиная с того момента, как Иегова заключил сделку с Авраамом, судьба Израиля составляет всемирную историю – да, историю всего космоса, единственное, о чем заботится Творец мира. Круг сужается как будто все более и более; наконец остается только центр – «я»; воля победила. Конечно, сделалось это не в один день, а постепенно; настоящее еврейство, то есть Ветхий Завет в его теперешнем виде, окончательно сформировалось и упрочилось лишь по возвращении из плена Вавилонского. И вот тогда-то стали сознательно применять и разрабатывать то, что раньше совершилось с бессознательной гениальностью – установление связи между прошлым, будущим и настоящим таким образом, чтобы каждый отдельный момент образовал отправной пункт на прямом, как стрела, пути, по которому должен был шествовать еврейский народ и с которого он отныне не мог уже уклониться ни вправо, ни влево. В прошлом чудеса Божий в пользу евреев, а в будущем ожидание Мессии и владычество над миром – вот два дополняющих друг друга элемента этого воззрения на историю. Проходящий момент получил своеобразное живое значение благодаря тому, что на него смотрели как на выросший из прошлого в виде награды или наказания, и считали его в точности предсказанным в пророчествах. Вследствие этого и будущее получило неслыханную реальность: казалось, его можно осязать руками. Когда бесчисленные обещания и предсказания не сбывались[35]35
Например, первое обещание Аврааму: «Землю Ханаанскую я отдам тебе в вечное владение».
[Закрыть], то это всегда легко было объяснить; воля неблагоразумна, она не выпускает того, что у нее в руках, хотя бы это был призрак; чем меньше до сих пор исполнилось, тем богаче представлялось будущее; и так многое имеется записанным черным на белом (а именно в легенде об исходе), что не могло явиться никаких сомнений. То, что называют верою евреев в букву закона, совсем иная вещь, чем догматическая вера христиан; это не вера в отвлеченные, непостижимые уму тайны или в разные мифические представления, а наоборот, в нечто вполне конкретное, историческое. Отношение евреев к их Богу с самого начала было политическим[36]36
См.: Smith R The Prophet of Israel.
[Закрыть].
Иегова обещает им господство над миром при известных условиях; и здание их истории такое чудо замысловатой структуры, что евреи, несмотря на самую горемычную, жалкую участь (то есть целого народа), какая только известна в летописях мира (причем они лишь один-единственный раз, а именно при Давиде и Соломоне, наслаждались полстолетия относительным благосостоянием и порядком), все-таки представляют себе свое прошлое в самых блестящих красках, всюду видят охраняющую десницу Божию, распростертую над ними как над избранным народом, над единственными «людьми в настоящем смысле слова», – всюду, словом, находят исторические доказательства истины их веры, из чего они почерпают затем уверенность, что еще сбудется в полной мере все обещанное несколько тысячелетий тому назад Аврааму. Но, как сказано, божественное обещание было связано с известными условиями. Нельзя было ни ходить по своему дому, ни есть, ни гулять в поле, не вспоминая сотню разных заповедей, от выполнения которых зависела судьба нации[37]37
В «Сипуриме», сборнике народных еврейских сказок и рассказов, часто упоминается, что заурядный (неученый) еврей обязан знать наизусть шестьсот тринадцать законов. Талмуд же содержит тринадцать тысяч шестьсот законов, соблюдение которых есть заповедь Божия. См.: Шрейбер Эм. Талмуд с точки зрения современного еврейства.
[Закрыть]. Как говорится у Псалмопевца: «В законе Господа воля Его, и о законе Его размышляет он день и ночь».
У нас человек каждые два года бросает избирательный бюллетень в урну; он едва знает или даже вовсе не знает, что жизнь его имеет еще какое-то национальное значение; еврей же никогда не может этого забыть. Его Бог обещал ему: «Никакой народ не устоит перед тобой, и ты истребишь их всех», – но тотчас же прибавляет: «Все заповеди, которые Я даю тебе, ты обязан соблюдать!» Таким образом Бог вечно жил в их сознании. Кроме материальной собственности, еврею, в сущности, было все запрещено; поэтому все помышления его были направлены единственно к наживе; только от Бога он надеялся получить наживу. Кто никогда раньше не давал себе отчета в этих обстоятельствах, здесь бегло намеченных, тому трудно составить себе понятие, какую поразительную яркость получила при таких условиях идея о Боге. Правда, еврей не смел представить себе Бога; но Его действия, Его реальное ежедневное вмешательство в судьбы мира было в некоторой степени делом опыта; ведь вся нация жила этим; размышлять об этом было их единственным духовным занятием.
В такой-то среде вырос Христос; из этой среды Он никогда не выходил. Благодаря своеобразному взгляду евреев на историю Он пробудился к сознанию всеобъемлющего арийского культа природы и своего исповедания «tat-twam asi» («и ты еси таков»), в самом очаге чистого антропоморфизма, где все мироздание существовало только для человека, а все люди только для одного избранного народа, следовательно, в непосредственной близости к Богу и к Провидению Божию. Он нашел в Иудее то, чего не мог бы найти нигде в целом мире, – готовую систему строительных лесов, которыми обозначалось, где Он мог соорудить свою новую идею о Боге и о религии. От собственно еврейской идеи после земной жизни Иисуса не осталось ничего – как по окончании постройки храма можно было убрать леса. Однако они сослужили службу, и выстроить без лесов было бы немыслимо. О том Боге, у Которого просят хлеба насущного, могли помышлять лишь там, где Бог обещал человеку земные блага; о прощении грехов можно было молить лишь Того, Кто издал определенные законы… Я боюсь, однако, быть неверно понятым, если стану пускаться в такие частности; достаточно, если я дал общее понятие об этой своеобразной атмосфере Иудеи и тем способствовал выводу, что идеальнейшая религия не обладала бы такой жизненной силой, если б она не была связана с наиболее реалистической, вещественной и, мы спокойно можем сказать, самой материалистической в целом мире. Этим путем, а не вследствие своей мнимой высокой религиозности еврейство стало религиозной мировой силой.
Станет еще яснее, лишь только мы рассмотрим влияние этой исторической веры на судьбу Христа.
Самая мощная личность может действовать лишь тогда, когда ее понимают. Хотя бы это понимание было с пробелами, хотя бы оно даже было иной раз прямым недоразумением, но какая-либо общность чувства и мысли должны установиться связующим звеном между личностью проповедника и толпой. Те тысячи, что слушали Нагорную проповедь, наверное, не понимали Христа, да и как могли они понимать? То был народ бедный, подавленный вечной войной и возмущениями, систематически одурачиваемый своими священниками; могущество слова Христова затронуло, однако, в сердцах наиболее одаренных из них ноту, которая не прозвучала бы нигде в другом месте на земле: не есть ли этот Мессия обещанный избавитель от наших бед и горя? Какая громадная сила заключалась в одной возможности такого представления! Тотчас же связали мимолетное неясное настоящее с самым далеким прошлым и с несомненным будущим, вследствие чего настоящий момент получил вечное значение. Что Мессия, ожидаемый евреями, отнюдь не имел того характера, который придаем этому понятно мы, индоевропейцы, это уже второстепенно[38]38
Даже такой правоверный церковник, как Стантон (Stanton. The Jewish and the Christian Messiah. 1886), допускает, что представление евреев о Мессии было всецело политическое. Известно, что теология за последнее время много занималась историей представлений о Мессии. Для нас, людей непосвященных, всего важнее доказательство, что христиане, введенные в заблуждение специфически галилейскими и самарянскими лжеучениями, придавали ожиданию Мессии такой смысл, какого оно у евреев в действительности никогда не имело. Произвольное толкование древних пророков искони возбуждало негодование еврейских ученых; теперьже и христиане допускают, что, по крайней мере, пророки до времен изгнания (а это самые великие) ничего не знали об ожидании Мессии (см., напр.: Volz P Die vorexllischt Jahveprophetie und der Messias. 1896); Ветхий Завет даже не знает этого слова, и один из самых выдающихся теологов нашего времени Лагард (Paul Lagarde) обращает внимание на то, что выражение «maschias» вообще не есть коренное еврейское, а лишь поздние заимствованное из Ассирии или Вавилона («Deutsche Schriften»). Особенно поразительно, как это представление о Мессии (там, где оно вообще существовало) беспрестанно меняло образ: то долженствовал прийти второй царь Давид, то приход Мессии имел целью вообще мировое господство евреев, то, наконец, сам Бог со своим небесным судилищем придет нанести конечный удар всем властителям земли и дать народу Израилеву вечное господство – всеобъемлющее царство, в котором примут участие все восставшие из мертвых праведники прежних времен, тогда как еретики будут преданы вечному позору (см.: Muller К. Kirchengeschichte). Другие евреи опять-таки спорят, будет ли Мессия бен-Давидом или бен-Иосифом; многие думают, что их будет два или что Он родится в римской диаспоре; но нигде и никогда не возникала мысль о страдающем Мессии, избавляющем людей своею смертью (см. Stanton). Лучшие, наиболее образованные и благочестивые евреи вообще никогда не пускались в подобный апокалипсические и фантастические измышления. В Талмуде мы читаем: «Между теперешним временем и временем Мессии не будет никакого различия, кроме того, что тогда прекратится гнет, под которым изнывает Израиль». (Напротив, в трактате «Санхедрион» вавилонского Талмуда мы видим страшную путаницу и вздорность различных представлений о Мессии.) Мне кажется, в вышеприведенных исследованиях я коснулся самой сути вопроса: при религии исключительно исторической, какова еврейская, верное обладание будущим – такая же непременная необходимость, как верное обладание прошлым. С самых ранних времен мы видим, что эта мысль о будущем воодушевляла евреев; она воодушевляет их и теперь; под влиянием окружающего бедный фантазией народ придавал своим ожиданиям различные формы; но важно одно лишь твердое, как скала, убеждение, никогда не покидавшее евреев, что они когда-нибудь будут владеть миром. Это составная часть их характера, в этом видимо сказывается их внутреннее существо. Это заменяет им мифологию.
[Закрыть].
Эта идея существовала, существовала исторически, – мотивированная вера, что каждую минуту может и должен появиться с небес Спаситель. Ни в каком другом месте на земле ни один человек не мог бы иметь такого, хотя бы основанного на недоразумении, предчувствия о мировом значении Христа. Спаситель остался бы человеком между людьми. И в этом смысле я нахожу, что те тысячи, что вскоре после того кричали: «Распни Его, распни Его!» – обнаружили столько же смысла, как и те, что благоговейно слушали Нагорную проповедь. Пилат, вообще суровый, жестокий судья, не мог найти в Христе никакой вины[39]39
Тертуллиан делает по этому поводу восхитительно наивное замечание: «Пилат был уже христианином в глубине сердца» («Апологет», XXI).
[Закрыть]. В Элладе и Риме его почитали бы как святого человека. Еврей, напротив, живший одиноко в истории и которому «языческое» понятие о нравственности и святости было чуждо – так как он знал один лишь «закон» и соблюдал этот «закон» опять-таки ради совершенно практических целей, а именно чтобы не навлечь на себя Божий гнев и обеспечить свою историческую будущность, – еврей смотрел на такое событие, как явление Христа, с чисто исторической точки зрения и по справедливости должен был бесноваться, когда обещанное ему царство, для приобретения которого он так много веков страдал и терпел, ради обладания которым он разобщился от всех людей на земле, всем стал ненавистен и всеми презираем, когда это царство, в котором он надеялся видеть все народы порабощенными себе, всех государей коленопреклоненными перед собою во прах, – вдруг превратилось из земного в «царство не от мира сего». Иегова часто обещал своему народу, что Он «не обманет его», и еврею это могло показаться обманом. Не только одного, но многих они подвергли казни, потому что их принимали за обещанных Мессий или они сами выдавали себя за таковых. И по праву, ибо вера в будущее была таким же столпом их народной идеи, как вера в прошлое. И вдруг появилось это галилейское лжеучение! Вместо издревле освященного, упорного материализма вдруг водрузилось знамя идеализма! Бог мщения и войны превратился в Бога любви и мира! Необузданную волю, простиравшую обе руки к злату всего мира, Христос учил, чтобы она бросила все, чем обладает, и искала сокровища, зарытые в собственной душе! Еврейский синедрион был дальновиднее Пилата и тысяч христианских теологов. Не с полной сознательностью – нет, наверное, нет, – а с безошибочным инстинктом, присущим чистой расе синедрион схватил Того, Кто подорвал всю историческую основу еврейской жизни, уча людей: «Не пекитесь о завтрашнем дне!», Того, Кто в каждом своем слове, в каждом поступке являлся противоположностью еврейства, и не выпустил Его из рук до тех пор, пока Он не предал духа Своего. И только смертью Христа судьба свершилась, пример был преподан. Учениями не могло быть основано новой веры; в благородных, мудрых, нравственных учениях не было в то время недостатка, и ни одно ничего не могло поделать с людьми; требовалась прожитая жизнь, и чтобы эта жизнь тотчас же в качестве всемирно-исторического подвига включена была в мировую историю. Только еврейская среда соответствовала этим условиям. И точно так же, как жизнь Христа могла быть прожита только при помощи еврейства, несмотря на то что она была его отрицанием, так и молодая христианская Церковь развила целый ряд древних арийских представлений – о грехе, о спасении, о будущей жизни, о помиловании и т. д. (все вещи незнакомые евреям и оставшиеся им незнакомыми) – в ясные, видимые формы, уложив их в еврейскую историческую схему[40]40
Миф о грехопадении, правда, стоит в начале первой книги Моисея (Исход), однако, очевидно, попал туда условно, так как евреи не понимали его, и он не находил применения в их системе. Кто не преступает закона, тот, по их взгляду, безгрешен. Столь же мало общего имеет их ожидание Мессии с нашим представлением об «искуплении».
[Закрыть]. Никогда не удастся совершенно освободить явление Христа от этой еврейской основной ткани: были такие попытки в первые века христианства, но без успеха. Таким путем только изгладились те многочисленные черточки, в которых выражается своеобразность личности, и осталась лишь одна отвлеченность[41]41
Это учение гностиков; оно находить наиболее продуманное, благородное выражение у Марциана (в середине II века), который был проникнут, как никто из последующих религиозных учителей, тем «новым», что заключалось в христианском идеале. Но именно на таком примере всего удобнее убедиться, как опасно игнорировать данные истории (см. любую историю Церкви). Кстати, я должен предупредить любознательного читателя, что в трех строках, посвященных проф. Ранке («Всемирная История»), этому истинно великому человеку, нет ни слова из того, что бы следовало сказать (см.: Ranke. Weitgeschichte. II, 171).
[Закрыть]. Еще глубже влияние второй черты характера.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?