Текст книги "Куколка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kukolka-66574.jpg)
Автор книги: Генри Олди
Жанр: Космическая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Контрапункт
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья
(около десяти лет тому назад)
У каждого – своя картина мира.
Она складывается из тысячи мелочей, миллиона пустяков, пригоршни действительно важных деталей и кучи хлама, заслуживающего помойки, да все как-то руки не доходят. Мы пишем эту картину, добавляя мазок здесь, мазок – там; мы строим обжитую, уютную Вселенную, и счастливы, когда кто-то снаружи подтверждает ее правильность, значимость и полезность.
Если же внешнее возмущение – слово, факт, поступок – не вписывается в границы, очерченные резной рамой, мы готовы воевать с агрессором до победного конца. Упрямые сидельцы, мы скорее до смерти забьем освободителя, чем покинем камеру, где провели столько счастливых лет.
Воздух свободы для нас мучителен.
– Захват!
– Есть захват!
– Напряженность стасис-поля?
– В норме!
– Уровень барьера Шарковского?
– Девяносто семь процентов!
– Эмилия Лукинична! Сколько у нас времени?
– Если верить показаниям приборов, около трех часов. Дрейф «амебы» продолжается, барьер дольше не выдержит…
– Автопилот?
– Два часа гарантирую. Дальше – как повезет.
– Значит…
– Хватит тянуть время, Адольф Фридрихович. Вы наверняка чувствуете то же, что и я.
– Вы правы. Вон, в углу рубки – чертик. Зелененький…
– Контакт с «амебой» чреват галлюцинациями. Вы это знаете лучше меня.
– Знаю. Лучше зеленый чертик, чем «слюна» голодного фага.
– Идемте в каюту?
– Да, пожалуй…
«Жанетта» висела в черноте космоса. Холодные искры бродили по поверхности челнока, бросая вызов далеким звездам. Сам челнок медленно дрейфовал в сторону Малой Колесницы – вместе с флуктуацией, в центре которой он угнездился. Человеческий взгляд, не вооруженный мудрой техникой, вряд ли сумел бы определить – где заканчивается привычный континуум и начинается «амеба». Но этого и не требовалось: приборы, прежде чем начать врать, дали всю необходимую информацию в полном объеме.
Космобестиолог Штильнер знал, что цель достигнута.
– В детстве, Эмилия Лукинична, я увлекался коллекционированием бабочек. Сейчас, конечно, в это трудно поверить. Однажды я добыл прелестного махаона…
– Махаона?
– Ну да! Отряд Лепидоптера, если вы не в курсе. У них чудные крылышки: ярко-желтые, а кайма – черная, с «желточными» лунками. На внешнем краешке задних крыльев…
– Не надо, профессор. Я понимаю, что вы смущены. И готовы три часа подряд нести любую ахинею, лишь бы оттянуть начало эксперимента. Я, кстати, смущена не меньше вашего.
– Трудно поверить. На вас смущение никак не сказывается. Я бы даже сказал, что вы – воплощенное хладнокровие.
– Это потому что вы не гематр. И вообще не слишком наблюдательный человек. Закройте дверь каюты.
– Зачем? На челноке нет никого, кроме нас с вами.
– А я говорю: закройте. В конце концов, что вам – не все равно?
– Вот, закрыл…
По гематрийке и впрямь трудно было определить: смущена она, или абсолютно равнодушна к предстоящей близости. Руки ее, растегивая пуговицы блузки, не дрожали. Дыхание оставалось ровным. Бледность щек не спешила смениться нервным румянцем. Зато Штильнер, красный как рак, забился в угол каюты и, закусив губу, смотрел на госпожу Дидье.
Складывалось впечатление, что он чувствует себя жертвой предстоящего насилия.
Поведение космобестиолога могло быть обусловлено галлюцинациями – структура «амебы» пронизывала челнок, исподволь влияя на психику. Зеленый чертик в рубке – пустяк. Под влиянием прото-флуктуации, в остальном – безобидной, если не злоупотреблять, кое-кто видел родную бабушку, отплясывавшую стрип-румбу на груде лакированных черепов.
«Бог в помощь», – сказал Лючано, когда гематрийка сняла блузку, оставшись в черном лифчике с кружевами, и взялась за «молнию» на боку юбки. Разумеется, его никто не услышал. Чувствуя себя извращенцем-вуайеристом, подростком, который застал в спальне целующихся родителей, он взмыл вверх и растекся над волшебным ящиком сна, где был космос, «амеба», «Жанетта» и двое не слишком молодых людей, смущенных и растерянных.
Он ни капельки не жалел о потраченном времени. С начала сновидения, пока челнок рыскал в глубинах космоса, ища подходящую для эксперимента флуктуацию, Лючано наслаждался этими поисками, словно изысканным зрелищем. Раскинув сотни рук, похожих на тонкие ветви с пятипалыми листьями, он держал пучки, идущие от ящика, управляя нитями по своему разумению. Время и пространство делались послушны, как раньше – вербализация и моторика куклы. Не в силах изменить происходящего кардинально, не в силах даже выбрать содержание грезы (опять профессор Штильнер с госпожой Дидье, как по заказу!), он корректировал, расставлял акценты, уточнял нюансы – добавлял горсть пряностей в кипящее на огне блюдо.
А блюдо благодарно насыщалось ароматом и оттенками вкуса.
– Эмилия Лукинична… Вы гарантируете зачатие?
– Да. Я приняла «Компанекс-форте».
– Когда?
– Сразу после установления барьера Шарковского. Кроме этого, я седьмой день прохожу курс ультра-прогестерона. И капсулы «Утрежан» вагинально, по одной капсуле утром и на ночь.
– Голубушка! Ну зачем вы так?..
– Как?
– Я не знаю… Деловито, что ли?!
– Вы спросили, я ответила.
– Эмилия…
Профессор наконец рискнул выбраться из спасительного угла. Неловкий, жадный, раздеваясь на ходу, он ринулся на гематрийку, как если бы она была единственной женщиной в Галактике. Это выглядело скорее трогательно, нежели возбуждающе. Чувствовалось, что Штильнер не слишком опытен, что у него давно никого не было – наука заменила космобестиологу все, вытеснив личную жизнь. Он пытался целовать большую, слегка обвисшую грудь спутницы, одновременно растегивая брюки; не удержавшись на ногах, рухнул на койку, увлекая Эмилию, подминая, наваливаясь сверху, должно быть, причиняя боль…
Женщина не издала ни звука.
Она позволяла делать с собой что угодно. Расчетом гематра, женским чутьем, любовью, жалостью, чем угодно, лишь бы это давало результат, она понимала: главное – не мешать. Иначе Штильнер замкнется, закроется, пропитается стыдом, как губка – влагой. И эксперимент закончится крахом.
– Эмилия…
– Да…
– Я…
– Молчите. Не надо ничего говорить…
Лючано хотел бы отвернуться, но сон оказался беспощаден. Не в силах отвести взгляда от двух людей на койке, он заставил себя воспринимать происходящее, как картину безумного художника. Это было легко: достаточно потянуть за особые нити одного из пучков, и все смещалось в сюрреалистическую плоскость.
Как на галере, когда Тарталье чудился соленый ветер и чайки над волнами.
Он заметил это еще в самом начале сна. «Жанетта» блуждала в космосе, изредка заходя в ближайшие порты – пополнить запасы воды и продовольствия. Но если взглянуть под непривычным углом, играя пучками, словно кучер – вожжами…
Фаэтон, такой же, как у графа Мальцова, катил по ухабистым дорогам, время от времени останавливаясь у трактиров: людям в фаэтоне требовались еда и питье. На заднем сиденье, часто сверяясь с бумажной, истрепанной картой, расположился профессор Штильнер – в плаще с пелериной, в старомодной шляпе, с тростью, поставленной рядом. На козлах, вооружась кнутом, погоняла лошадей Эмилия Лукинична, одетая по-мужски. По обочинам тянулись поля, где рядами шли косари, или жницы с серпами. На холмах красовались березовые рощи; иногда – могучие дубравы. Случалось, дорога спускалась к морю, серпантином петляя вокруг скал: серых, местами – пятнистых, поросших лишайником и корявым можжевельником, густо усыпанных птичьими гнездами.
Вдали белели паруса кораблей, уходя за горизонт.
Изредка корабль, или встречная карета, или просто всадник на гнедом жеребце резко ускорялись, исчезая из поля зрения. На том месте, где они только что были, оставался зыбкий, радужный тюльпан, сотканный из дрожащего воздуха. Похожий тюльпан, но лаково-черный, оставался за кормой звездолета, совершившего РПТ-маневр. Несмотря на разницу в цвете, радужный тюльпан дышал не меньшей чуждостью окружающему миру, чем его черный собрат.
Смыкая лепестки, цветок мало-помалу исчезал.
Там, где он цвел, начинали твориться чудеса – непонятные и неприятные. Серебристые змейки волной уползали с дороги, прячась в кустах. В скалах появлялись россыпи дыр, похожих на ласточкины гнезда, где что-то шевелилось и вздыхало. Из морских волн поднималось гладкое, скользкое тело – вскинув щупальца, оно без плеска вновь уходило на глубину. А в полях, побуждая косарей и жниц к бегству, прорастали шевелящиеся, жадные колосья с острыми, будто иглы, верхушками.
Тайная струна внутри Лючано отзывалась трепетным звоном, внемля изменениям. Хотелось нырнуть в пенную воду, вслед за лоснящимся гигантом, рухнуть в объятья голодной нивы, погнаться за змейками. Приходилось сдерживать себя и крепче держать пучки, ведущие к ящику с космосом и «Жанеттой» – к ящику, где сон оставался правильным и естественным, насколько правильным может быть сон, не скатываясь к галлюцинациям.
– Эмилия!..
– Молчите…
Пальцы женщины на миг, короткий и безумный, сжались. Ногти прочертили по спине профессора красные полосы. Долгие стоны, вздохи и прочие изъявления страсти не произвели бы на постороннего зрителя такое острое впечатление, как эта мгновенная, будто выстрел, преодолевшая эволюционный барьер с азартом прыгуна, идущего на рекорд, вспышка чувства у сдержанной гематрийки.
Лючано вздрогнул.
Возбуждение передалось ему.
А вокруг, с изнанки космоса, где плавал челнок, по ту сторону «амебы», которая пропитала «Жанетту» насквозь и замерла, не в силах прорвать отсекающее стасис-поле, дышала летним зноем поляна в лесу. Двое людей катались в траве, в цветущих маках – алых, багровых, кровавых, пурпурных; трава прорастала в людях, сплетаясь с буйством плоти, маки цвели в любовниках, проникая в сокровенную глубину тел – стеблями, лепестками, ароматом; толстые шмели ныряли в уши и ноздри, сердца и легкие, желая заполучить каплю нектара, а двое ничего не замечали, принимая чудо, как должное, впитывая, делясь и создавая…
Такая уж это была поляна.
Флуктуация континуума класса 0А-9+ согласно реестру Шмеера-Полански.
– Молчите!..
Не в силах оставаться наблюдателем, Лючано натянул пучки до хрустального звона. В ящике все понеслось вскачь, вдрызг и вразнос. Барьер Шарковского сперва ослабел, а там и рухнул, дрейф «амебы» в сторону Малой Колесницы ускорился. «Жанетта» вышла из зоны влияния флуктуации и понеслась не пойми куда. Сообразив, что ситуация выходит из-под контроля, Лючано не стал размышлять: откуда вообще возьмется контроль над сном? – а кинулся работать с зыбкой материей.
Пятипалые листья-ладошки вцепились в нити, коректируя происходящее.
«Что дальше? – без слов спрашивал он, играя на удивительной арфе, укрощая мелодию и восстанавливая ритм. – Дальше-то что, а? Нет уж, дорогие мои, вы не исчезайте, раз начали…»
– Хорошо, – сказала женщина, словно отвечая ему. – Я жду.
Поляна исчезла. Сгинул космос, как не бывало. Эмилия Лукинична сидела в кабинке дальней связи, ожидая вызова абонента. Она была на седьмом месяце беременности. За точность срока Лючано не ручался, но живот госпожи Дидье выпирал более чем заметно. Достав из сумочки упаковку «Спайрминта», женщина бросила одну капсулу в рот.
Будущую мать донимал токсикоз.
– Есть связь! – мелодичным сопрано доложила информателла.
Декоративная арка в дальней стене кабинки замерцала. Минута, и мерцание угасло, открывая «доступ». По ту сторону арки, в кресле, за столиком, плетеным из тростника, сидел пожилой гематр в деловом костюме от Карди. Его лицо ничего не выражало: ни интереса, ни раздражения, ни даже равнодушия. Диагноз можно было поставить без врача: атрофия мимических мышц, вечная проблема гематров в возрасте.
Госпожу Дидье ждало то же самое лет через двадцать.
– Здравствуй, папа, – сказала Эмилия.
– Я рад тебя видеть, Эми, – ответил банкир Лука Шармаль.
«Так вот кого она мне напоминала! – тихо расхохотался Лючано. – Ну конечно же! Эмилия Лукинична, дочь Луки! Стоп, стоп! А почему она не Эмилия Шармаль, а госпожа Дидье? Фамилия мужа? Странная для гематра фамилия: Дидье… И муж странный. Жена мотается с профессором Штильнером по Галактике с целью, понимаешь, экспериментального зачатия, а он и в ус не дует!»
– Я лечу на Китту, папа. Мы скоро увидимся.
– Ты собираешься лечь на сохранение?
– Да. Надеюсь, Нзинга Д'онго не откажет мне в отдельной палате. И малой толике своего драгоценного внимания.
– Нзинга – наш семейный врач. Она помнит тебя ребенком. И тебя, и Айзека. Она не откажет никому из Шармалей. Ты это знаешь не хуже меня.
– Я пошутила, папа. Разумеется, тетушка Нзинга с радостью примет у меня роды.
Банкир встал, пригладив седые, коротко подстриженные волосы. Пройдясь по кабинету, он остановился у зеркала, вполоборота к молчащей дочери. Глядя на собственное отражение, скорчил гримасу: смех. Затем еще одну: плач.
Злость.
Радость.
Печаль.
Лука Шармаль был человеком ответственным. Если доктор прописал комплекс упраженний для восстановления мимики, он выполнял предписания при каждом удобном случае. Главное, соблюсти приличия. Чтобы за тобой не следил никто из посторонних.
Старшая дочь – не в счет.
– Я понимаю, почему ты тянула до последнего. Нзинга потребовала бы от тебя прервать беременность. А сейчас – поздно.
– Поздно, – эхом откликнулась Эмилия. – Я намерена рожать.
– У тебя артериальная гипертензия. Во время первой беременности, насколько я помню, произошло отслоение плаценты, и ребенок погиб. Впрочем, гипертензия – пустяки. Впридачу у тебя целый букет…
– Я знаю, папа. Можешь не перечислять.
– И ты все равно будешь рожать.
– И я все равно буду рожать. Нзинга – волшебница.
– Эта волшебница предупреждала тебя. Помнишь?
– Да. После ее предупреждения Морис подал на развод. Он очень хотел иметь детей.
Гематр в зеркале изобразил брезгливость. Получилось скверно – неубедительно и фальшиво. Он попробовал еще раз.
– Ты никогда меня не слушалась. Я договорился с ректором Хаддского экономического университета – ты поступила в Кринн и стала генетиком. Мы с мамой нашли понимание в семье Зандерхаров – ты отказала их мальчику, выйдя замуж за Мориса Дидье, неудачника и пустозвона. Я бы простил ему бесталанность, нищету, пустое фанфаронство… Будь он наш, я еще смог бы понять. Но техноложец…
Банкир изобразил сложное чувство. Трудно сказать, какое именно, но получилось замечательно. Лючано даже зааплодировал.
– После развода мы готовы были принять тебя дома, найти достойную работу. Нет, ты увлеклась курьезными прожектами, о каких стыдно говорить в приличном обществе. И вот теперь…
Он повернулся к зеркалу спиной, устав гримасничать. На лацкане пиджака ярко блеснул золотой значок: спираль со звездой наверху. Спираль покрывала сложная гравировка: буквы и цифры. Если это была гематрица, она никак себя не проявляла.
– Ты вышла замуж, Эми?
– Нет, папа.
– Ты не меняешься. Капризы, причуды. Отец ребенка – наш?
– Да, – без колебаний ответила Эмилия.
– Не верю. В глупостях ты отличаешься завидным постоянством. Зная, что твой отец – человек с идеалами, один из лидеров движения «За чистоту»… Иногда мне кажется, что ты меня ненавидишь.
– Я люблю тебя, папа. Тебя и Айзека.
– Ты забыла добавить: и маму.
– Мама умерла. Ты это отлично знаешь.
– Знаю. Ответь еще раз: отец ребенка – наш?
– Да.
– Если роды пройдут успешно, это будет легко проверить.
– Разумеется. Ты увидишь внука, и поймешь, что я говорю правду. Уверена, ребенок родится похожим на тебя.
Она была гематрийка. Беременная гематрийка. Средних лет. Без косметики. С пигментными пятнами на лице. С большим, некрасивым животом. Страдающая токсикозом. Кроме этого, она лгала. Лючано, как никто другой, знал: она лжет. И тем не менее, если бы его на суде под присягой заставили отвечать на вопрос: «Красива ли эта женщина?» – он без колебаний ответил бы:
«Да. Очень красива».
Декорации в ящике внезапно изменились. Кабинка дальней связи превратилась в отдельную каюту звездолета – комфортабельного лайнера типа «Садху». Эмилия сидела на койке, держа в руках гигиенический пакет: ее тошнило.
– …можете наблюдать живописный пояс астероидов, расположенный между Н'голой и Амбвенде, седьмой и восьмой планетами системы. Наш лайнер входит в систему под углом к плоскости эклиптики…
Пакет упал в утилизатор. Бледная, утомленная женщина легла, стараясь поудобнее устроить живот. С изнанки происходящего еле-еле брезжила поляна с цветущими маками. Лючано полагал, что это – его личные домыслы.
Сон есть сон.
– …пока перед нами разворачивается захватывающее зрелище, позвольте кратко ознакомить вас с историей и основными особенностями планеты Китта. Четвертая от центрального светила…
И почти сразу, едва не вырвав пучки из сотен ладошек:
– Мар Шармаль? Это я, Нзинга.
– Я слушаю вас.
– Примите мои соболезнования. Ваша дочь умерла родами. Мы сделали все возможное, но к сожалению…
– Эми называла вас волшебницей, Нзинга.
– Эми ошиблась. Я не волшебница.
Тишина.
Сон уплывал, умирал, растворялся в небытии.
– А ребенок?
– Двойня. Мальчик и девочка. Оба живы.
Тишина.
– Дети – гематры?
– Безусловно.
– Вы уверены?
– Раньше, мар Шармаль, вы не сомневались в моих профессиональных способностях.
– Я и сейчас не сомневаюсь. Ждите, я скоро приеду.
Тишина поглотила все, кроме поляны, где цвели маки.
Вскоре исчезли и они.
Глава третья
День сюрпризов
I
– Ну и что мне с тобой делать?
Вопрос был риторическим. Ответа Лючано не ждал.
Безропотно поужинав вчера, сегодня «овощ» игнорировал завтрак. Сидел, глядел, как обычно, мимо, гладил кормильца по плечу. И не реагировал, когда в губы ему тыкалась ложка с «замазкой». Ни уговоры («Надо кушать! Иначе сдохнешь, дебил. Давай, за маму-папу…»), ни личный пример эффекта не давали.
Лючано даже рявкнул на подопечного, помня, как окрик подействовал на лысого.
Никакого результата.
«Не нравишься ты мне, малыш, – сообщил маэстро Карл. – Злым становишься».
«Прозвище обязывает!» – огрызнулся Тарталья.
«Злым и мелочным. Не злодеем – злодейчиком. Брюзгой. Такие плюют в чужие кастрюли и пинают кошек, пока никто не видит. Ну а ты орешь на убогого…»
«Надавай ему лучше тумаков, – поддержал маэстро Добряк Гишер. – Помнишь, как я тебя учил? – чтоб следов не осталось… Хочешь на ком-то злость сорвать – сходи к ланисте, обложи его по матушке. Или к Тумидусу. Дорожку указать?»
Лючано не нашелся, что ответить. В припадке самоуничижения, которое психолог назвал бы «гиперкомпенсаторной реакцией», он вдруг принялся жаловаться «овощу» на свои проблемы – словно оправдываясь, как дошел до жизни такой.
– Извини, что наорал, приятель. День с утра не заладился. Понимаешь? Ничерта ты не понимаешь, огурец… Вот ты меня по плечу гладишь – а знаешь, что там, под рубашкой? Татуировка там. И не простая, а самостоятельная. Расти ей, заразе, вздумалось. Тебе бы понравилось, если б по тебе всякая пакость ползала?
«Ему бы понравилось, – заметил издалека Гишер. – Обратил внимание, какое плечо он тебе гладит?»
А ведь верно! Что-то чует, собака…
– Ты гладь, я не против. Она ведь не от этого растет. А ланиста предупредил, что у меня сегодня – арена. Вот и думай, чего ждать. Ты-то думать не умеешь, тебе хорошо! А мне…
Его несло, как вчера на шоу.
– Еще и сны эти! Шастаю, понимаешь, в прошлое. Мироздание, будто куклу, за ниточки дергаю. Ближе, дальше, быстрее, медленнее, вперед, назад… Страшно мне, приятель. Оно, выходит, сидит внутри. Дышит. Помогает, суетится – а мне страшно…
«Тебе в самом деле страшно, малыш?»
«Издеваетесь, маэстро?
Лючано прислушался к себе. И с удивлением понял, что на самом деле ему ни капельки не страшно. Более того, интересно. Даже мысль, что за новоприобретенное «ясновиденье» однажды придется расплачиваться, не слишком беспокоит.
«Мечтал стать супером, дружок? Радуйся, вот оно..»
Секундой позже губы овоща разжались. Блондин проглотил ложку «замазки» и, словно птенец, раскрыл рот в ожидании следующей. На третьей или четвертой ложке до Лючано дошло, что он, оказывается, крепко держит «овощной» пучок моторика – корректируя двигательные рефлексы, побуждая вовремя открывать рот, жевать и глотать.
Детская работа для опытного невропаста.
«Но я же не спрашивал у него разрешения!»
«Вспомни йонарей. От них тоже не требовалось согласия».
Ну да, мог бы и сам догадаться. У «овощей» не психика – руины. Защита отсутствует, пучки обнажены – бери не хочу. Можно, при должной сноровке, заставить клиента плясать джигу или маршировать строевым шагом. Только кому оно надо?
Впрочем…
А почему бы ему сегодня не позавтракать самому?
Поудобнее взявшись за пучок, Тарталья вручил блондину миску с «замазкой» и ложку.
– Давай-ка, приятель. Взрослый парень, пора кушать без няньки…
Он увещевал блондина, будто малыша-несмышленыша. Необходимости в этом не было – Лючано вел «овоща» не словами, а колебаниями нитей, как марионетку, послушную движениям невропаста в меру собственной инерции.
«Надо бы дать парню имя, – думал он, выскребая ложкой, зажатой в чужих пальцах, остатки еды со дна миски. – Как его назвать-то?»
Ничего подходящего на ум не приходило. Арлекин? Бригелло? Пульчинелло? Остряк-весельчак, шутник-озорник, антагонист мрачному злодею Тарталье? Бессловесный «овощ», отрешенно глядя в одну точку, соответствовал имени ничуть не лучше, чем тилонский рудовоз – колесам от кареты, прикрепленным к маневровым соплам. Однако насиловать воображение не хотелось.
Пусть будет Пульчинелло.
Побуждаемый кормильцем, «овощ» встал, отнес миску с ложкой в посудомойку, неловко умылся под краном, вытер лицо и руки бумажным полотенцем и, отправив полотенце в утилизатор, вернулся на койку.
К счастью, нужные рефлексы лежали на поверхности.
– Так-то лучше, Пульчинелло. Запомнил? Пуль-чи-нел-ло…
Что, если закрепить имя в памяти «овоща», используя обратные связи вербального пучка? Куклы запоминают реплики, подброшенные невропастом. Обычно куклы воспринимают их как свои собственные, но в данном случае это несущественно. Наиболее удачные фразы клиент с удовольствием повторяет и после окончания сеанса.
Воспользоваться эффектом?
Раньше он не задумывался над применением невропастического искусства в целях обучения. В конце концов, попытка – не пытка, как любил говаривать Гишер.
Вербальный пучок у блондина оказался кошмарный. Все нити перепутаны, как снасти у горе-рыболова, часть концов уходит не пойми куда… А это еще что такое?! Подобных нитей, мерцающих и ворсистых, Лючано раньше видеть не доводилось. Видимо, последствия разрушения психики. Того, к чему вели нити, больше не существует – и «бесхозные» связи обвисли, перепутались, мутировали…
Ладно, пробуем.
– Пульчинелло. Тебя зовут Пульчинелло.
Манипулируя пучком, он постарался как можно убедительнее донести до куклы идею имени. Если в опустошенном мозгу сохранились остатки воспоминаний, словарный запас, достаточный для выстраивания ассоциативных цепочек – есть шанс достучаться. Невропаст – не телепат. Он может лишь правильно организовать материал, уже имеющийся у клиента, вытащить на поверхность сокровище, похороненное в глубине…
– Пульчинелло. Это имя. Тебя так зовут.
Он проник глубже, стараясь дотянуться до основания вербального пучка, до системы понятий, знаков и образов. Ну же, еще чуть-чуть…
Мерцающие нити завибрировали крупной дрожью, как басовые струны. Ворс на них встал дыбом, напомнив шерсть на загривке разъяренного хищника. Нити утолщались, разгорались все ярче; казалось, по ним пустили электрический ток. Возникло низкое гудение, резонансом отдавшись в сознании Тартальи. Рой басовито гудящих шмелей ворвался в голову, и теперь бился в стенки черепа, силясь освободиться.
Хорошо хоть жалить не спешили!
На периферии восприятия что-то творилось. Чудилось: Пульчинелло растет, раздувается, напрягает чудовищные мышцы, заполняя собой все пространство, прижимая невропаста к решетке, не давая вдохнуть. В ответ из татуировки, визжащей в недоступном для человека диапазоне, начинают змеиться лианы, усеянные пятипалыми детскими ладошками, опутывая противника…
Какие лианы? Какие змеи?
Какой противник?
Пустоголовая марионетка-Пульчинелло?!
Лючано с усилием разорвал контакт. Разумеется, блондин по-прежнему сидел на койке, а сам он стоял посреди камеры, и никаких лиан из него не росло. На всякий случай он ощупал плечо через ткань рубашки. Припухлость? вздутие? шевеление под кожей? – нет, ничего. Как и следовало ожидать.
«Ладно, пусть хотя бы ест самостоятельно…»
– Извини, Пульчинелло. Виноват. Больше не буду.
«Овощ» не ответил. Но, услышав свое новое имя, он впервые посмотрел на Лючано, а не просто в стену.
– Ты меня слышишь? Эй, Пульчинелло?
Тарталья прошелся по камере из угла в угол, искоса наблюдая за реакцией «овоща». Сомнений быть не могло: тот повернул голову, отслеживая перемещения! В голубых глазах Пульчинелло царила вселенская пустота, не замутненная и призраком случайной мысли, но взгляд следовал за Лючано как на привязи.
– Не скучай тут без меня. Увидимся вечером.
II
Вместе с одеждой Тарталье вернули персональный уником. Перед завтраком он подключился к терминалу в номере и скачал карту города, не желая блуждать в поисках снятого Юлией дома. Выйдя за ворота гладиатория, он ввел в устройство адрес, запустил поиск и запомнил кратчайший маршрут до цели.
Путь пролегал через квартал брамайнов – тот углом вклинивался в помпилианский сектор Эскалоны. Можно было взять наземное такси, карету или аэромоб, но Лючано решил пройтись пешком. Времени до вечерней арены у нас в избытке, а к дому Юлии, судя по карте, не более получаса ходу. Развеемся, город посмотрим…
Вскоре он пожалел, что не взял такси.
В квартале брамайнов царила толчея. Началось столпотворение незаметно: смуглые, благожелательные люди выходили отовсюду – из домов, магазинов и лавок. Они никуда вроде бы не торопились. Мало ли зачем уважаемому человеку приспичило оставить четыре стены и выбраться на свежий воздух? Вежливые, они извинялись, стараясь никого не толкнуть; деликатные, если и прижимались к тебе, то быстро норовили юркнуть в сторону – и вскоре Лючано оказался намертво притиснут к стене «улья», а улицу запрудили брамайны Эскалоны.
Они ничего не делали – просто стояли.
Казалось, над кварталом только что кричали сирены гражданской тревоги. Но ни тени озабоченности не возникло на лицах брамайнов. Счастливые, приветливые, они чего-то ждали, тихо перешептываясь на родном, певучем языке.
– Прошу прощения! Разрешите!..
Работая локтями, Лючано стал пробираться к улочке, огибавшей ритуальное здание с куполом из нефрита. «Храм» располагался на окраине квартала – дальше, за крайним «ульем», опять начинался район помпилианцев. С облегчением он заметил, что следом, подстраиваясь в кильватер, на свободу стремится багровый от натуги техноложец – судя по одежде, напичканной гаджетами, ларгитасец. Обождав нечаянного спутника, Лючано двинулся вперед с удвоенной энергией – в компании он чувствовал себя уютнее.
Кто их знает, этих брамайнов? Вот они улыбаются, а вот уже и не улыбаются…
Миновав крошечный ресторанчик, откуда так пахло специями, что хотелось чихать, беглецы оказались совсем близко к розовому мрамору ступеней «храма». Здесь толпа стояла не слишком плотно, раздваиваясь на манер ножниц. Обрадован, Лючано ринулся было в наметившийся просвет, но ларгитасец придержал его за воротник.
– Туда нельзя. Обидятся. Пересечь святой путь – к несчастью…
По ступеням спускались восемь молодых, голых по пояс брамайнов, неся на плечах широкую платформу. Чувствовалось, что парням тяжело. Лица налились кровью, торсы блестели от пота. Сперва Лючано удивился: энергии восьми «толкачей» хватило бы запустить платформу в стратосферу. Но вскоре заметил: носильщики, потея от напряжения, аж светились гордостью – вот, значит, тащим, на горбу, как древние предки в начале эволюционного пути!
Он поднял взгляд и едва не лишился чувств.
С платформы, с высоты резного трона, ему улыбалась Сунгхари.
Рабыня-брамайни сидела, неестественно выпрямив спину. Ее словно нанизали на пластиковый стержень. Правую руку женщина приподняла в благословляющем жесте. Завернута в многослойные, яркие одежды, Сунгхари походила на куклу. Чем дольше Лючано смотрел на рабыню, тем яснее на ее лице, более темном, нежели обычно, проступала улыбка – хотя уголки рта были скорее опущены вниз.
Он дорого дал бы, чтобы никогда не видеть этой улыбки.
Живые люди так не улыбаются.
Так усмехается вечность.
– Еще одна сгорела на работе, – хмыкнул за спиной ларгитасец. Странная, насмешливо-уважительная нотка мелькнула в его голосе, низком и хриплом. – Что, раньше не видели? Завидую. Любуйтесь на здоровье, а я пошел. У меня через полчаса – совещание…
Платформу несли вдоль улицы. Лючано волей случая оказался в первом ряду. Чувствуя, как подгибаются колени, не в силах отвернуться, он смотрел, как плывет над толпой соплеменников бывшая рабыня. И не знал, жива Сунгхари, мертва, или он просто видит ее копию, продукт работы умелого скульптора.
«Чучело, – подсказал издалека Гишер. – А что, чем не вариант…»
– Вам плохо, достопочтенный?
Стоявший рядом брамайн тронул Лючано за локоть.
– Спасибо, все в порядке. Скажите… Кто эта женщина?
– Святая.
Брамайн поправил «гирлянды Шакры», украшавшие его грудь. Аккумулируя избыточную энергию носителя, цветы тускло светились. В этом квартале практически все носили гирлянды-аккумуляторы, стремясь подзаработать. «Шакру» с радостью скупали торговцы энергоресурсами.
Три связки псевдо-цветов на шее собеседника Лючано, в отличии от одной-двух у прочих, говорили об очень мощном врожденном потенциале.
– Святая?
– Вы не поймете. А я не сумею объяснить. Там, где вы родились, встречались люди, которые однажды сделали больше, чем могли? Гораздо больше? Чтоб у остальных дух захватило?
– Ну… – Тарталья задумался. – Пожалуй, да. Мы называем это – подвиг.
– Вот и святая Сунгхари сделала больше, чем могла. Когда брамайн отдает больше энергии, чем имеет, чем накоплено у него в резерве – он уходит, оставаясь. Делается святым. Извините, я не могу понятней…
– Но ведь она – рабыня! Ее хозяин – легат Тумидус!
«Сейчас побьют, малыш! – охнул маэстро Карл. – Язык твой – враг наш…»
Брамайн наклонился к уху собеседника:
– Уже нет. Когда святая Сунгхари ушла, оставаясь, мы выкупили ее у хозяина. Помпилианцы наивны, как жадные дети, – аскет еле слышно хихикнул. – Они хотели утилизировать нетленное тело святой. И продали святую нам очень, очень дешево. Они смеялись над нами: у этих глупых брамайнов есть глупые предрассудки! А мы смеялись над ними: у этих умных помпилианцев нет ничего святого…
Платформа миновала их, уплыв дальше. Лючано смотрел вслед Сунгхари, видя лишь спинку трона, да головной убор над резным верхом. Брамайни летела над толпой, безмолвной, как море на картине – человек-статуя, объект поклонения, равнодушный к фимиаму, уже не здесь, но еще присутствуя. Казалось, вокруг платформы, похожей на ту, что использовалась для сбора «ботвы», вырастает храм. Храм с демонами и зверями, где свистел бич и танцевала женщина. «Вихрь» вышел на орбиту, три человека были спасены: один хозяин, один раб и одна святая…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?