Текст книги "Пляска фэйри. Сказки сумеречного мира"

– Ты это про что, папа́? Ты можешь посидеть спокойно, а?

Я как раз метила ему в глаз каплями. Он сидел на нашем комковатом диване; раз отец у меня человек, придется влить в него все, что осталось.

– Я больше не якшаюсь с женщинами… ведьмами, феями, свечных дел мастерицами и, наверное, с самками омаров тоже.

– Тогда мы помрем с голоду, – логично заметила я. – А ну, сиди спокойно!

Пришлось подождать, пока бальзам впитается в один глаз, и тогда приниматься за другой. Потом вторая доза, потом третья.

– Ты будешь кормить нас обоих на зарплату свечницы.

– Долорес меня, в конце концов, уволит.

– О, нет, только не надо про Долорес! – отец аж взвизгнул, и глаза его налились огнем.

Флакон опустел.

Он заглянул в Шани, за покров ее милой внешности, и увидал великолепную душу. А еще – что она скучает по своему мертвому мужу, и что папа́ ей на самом деле не нужен.

Иногда, объяснил он мне, человек тебе достаточно дорог, чтобы взять и уйти от него, бросить.

Долорес (ф-фух, пронесло!) тоже была не для него, хотя душу имела одинокую, а не просто сволочную.

– Тереза? – сказал он.

Мы с ним сидели за столом, а вода из крана выкапывала нам маленькую утреннюю серенаду. Мы завтракали пропитанным медом хлебом и запивали его кофе, густым и сладким, как патока. Я кивнула в ответ: я слушала.

– Я не могу перестать любить твою маму. И не хочу переставать.

Схватил чашку с эспрессо и выхлебнул содержимое, как спиртное – словно в глотку себе выстрелил. Жилы у него на руках после долгих лет тягания сетей были как синие веревки.

– Я знаю, – сказала я.

Во мне крови фэйри только половина, так что откуда мне было знать, что Аврора нарушила правило? Все фэйри подчиняются строжайшему кодексу дарения подарков. В обмен на то, что они для тебя делают, фэйри всегда ожидают дара. Меньший дар в ответ – страшное оскорбление, но и больший тоже.

– Я слишком сильно ее любил и никак не мог перестать дарить ей всякие вещи. Но прежде всего прочего я никак не мог перестать дарить ей себя, – сказал папа́. – Я нарушил равновесие, хранящее нашу жизнь спокойной и обычной. Кто-то должен был заплатить за нарушение правил, и ей надо было уничтожить меня, и глазом не моргнув. Но твоя мама тоже меня любила и вместо этого решила уничтожить себя. Она заплатила свободой. Оставила мне записку, что бросится обратно, в море.

На фабрике Долорес разрешила мне взять канистру парафина с ланолином, который мы продаем в баиянские[35]35
  Баия – штат Бразилии, расположенный в северо-восточной части страны, на атлантическом побережье. – Примеч. ред.


[Закрыть] салоны красоты. Дамы погружают кисти рук в расплавленный, остывающий парафин и вынимают такие белые восковые перчатки. Кожа делается мягкой и пахнет лавандой. Отработанный воск выглядит как призраки рук. В оранжевых волосах у Долорес красуется бабочка из страз. Я похвалила – мол, мило выглядит. Она чуть не села от неожиданности, но сказала только:

– Спасибо, Тереза.

Я сунула руки в парафин и сняла слепки.

Мы с отцом пошли на залив, неся эти призраки моих рук, и пустили их по волнам. Надеюсь, Йеманья найдет их, призовет к себе Аврору и скажет:

– Смотри, это для тебя.

И мои призрачные руки погладят ее по щекам и скажут: погляди на нас, мы ждем тебя.

– Аврора! – закричал отец.

Мамины гранатовые глаза сияют во тьме. Она показывает мне осьминога, который проводил ее сквозь каверны и расселины морского дна – он умеет делать голову совершенно плоской, если надо куда-то пролезть.

– Тереза… – говорит мама́.

Обнимать ее – как обнимать водоворот, только вот утонуть не боишься. Она обрезала волосы коротко, на современный манер: все такое зазубренное и стоит дыбом. Длинные, говорит, путаются в кораллах. Мы обе хохочем над этим. Я кладу голову на ее мягкое, как губка, плечо. Дышать тут получается без проблем. Глаза у нее совсем алые, цвета страсти.

Я оставляю маму с папой наедине и отправляюсь играть в кегли с морскими звездами. Что-то светящееся поднимается из глубин, а с ним чувство, что я просыпаюсь и пробиваюсь обратно, к поверхности.

Нет, мне надо назад! Я забыла сказать мама́, что глаза у нее – цвета рубиновой крови на шедевре раба.

Мой отец-человек и я – часть часового механизма этого мира. Мы высаживаемся в самом сердце карнавала. Куда девалось несколько дней? Мимо протанцевала Шани, одетая почти ни во что. Она помахала нам и уплясала дальше – одна, но с улыбкой. Кружащиеся женщины в юбках на обручах, топочущие ногами барабанщики, ма-де-санту и пай-де-санту[36]36
  Пай-де-санту (порт. Pais de santo) – мужчина-священник в афро-бразильских религиях. – Примеч. ред.


[Закрыть], которые помогают людям уйти в транс. Я и свой-то между тем стряхнуть не могла и помирала от желания еще раз увидеть багряные глаза матери. Блестки и стразы на костюмах заставляли меня изнывать от тоски и желания.

Что же, в этом-то и есть опасность любви? Теперь у меня больше нет снадобья для защиты, и я не могу обдирать с людей шкурку, как с фруктов, и изучать их гнилое нутро – и вот вам, пожалуйста, я уже любуюсь парнем, показывающим капоэйру. Это наши уличные бойцы, наши факиры: они скачут так, будто из воздуха для них спускаются невидимые лестницы. От этих прыжков с кувырками они превращаются в крутящиеся белые шутихи, забивают земную силу тяжести ногами, пока она не запросит пощады. Парень махался с другими, такими же, похожими на остроконечные звезды. Когда-то давным-давно рабы учили друг друга драться так, чтобы снаружи было похоже на танец… чтобы никто не разглядел кипящего у них внутри гнева.

Я как раз допивала сок маракуйи. Плод страсти… розовый и сладкий. Разве шалость не лучше любви? Я вытащила из кармана зеркальце и поймала луч. Он пронзил понравившегося мне парня, и тот рухнул наземь. Всякий раз, как он поворачивался, я кидалась в него вспышками света, и он валился в пыль. Да что такое на меня нашло? После матча я побежала к нему.

– Тебе не больно?

Он взялся рукой за бок и попробовал отряхнуть от пыли белые штаны. Звали его Жайме, и он мне улыбался: я решила, что сейчас умру – это ж надо какой добрый!

– Не самый лучший мой день, – сказал он, ухмыляясь.

Я уже собиралась возразить, что зато у меня день выдался хоть куда, но тут примчалась какая-то девица в золотом платье-трубе и схватила его за руку. Чуть не плакала, бедняжка, от страха, что вдруг он переломал себе чего-нибудь, когда падал.

– Моя жена, – сообщил Жайме, обнимая ее за плечи и подгребая к себе поближе.

Я по-быстрому чмокнула ее на прощанье, и Жайме, раз такое дело, тоже.

Дома я сижу в ночи за столом. Хорошо, когда гроза заглушает плач. Слезы – соленая вода, мир наших тел, мир морских глубин. Моя мать плывет внутри меня… Как же мне нести ее, надежно укрытую, в радости – дальше?

В кухню на цыпочках прокрадывается отец. Я выпрямляюсь, он вытирает мне лицо, и мы вместе садимся пить ананасную газировку. Болтаем о том, как я вернусь в школу… или поеду в Рио. Мы скверно шутим и стонем от хохота. Он хочет знать, намерена ли я работать на свечной фабрике до конца моих дней. Буду ли я от этого счастлива?

Счастье! Мы оба ржем над этим словом. Я встаю и иду мыть стаканы. Они сверкают, и я убираю их в наш щербатый буфет. Когда лопнет время, как переспевший плод? Я снова навещаю кровоточащую рубинами статую и терпеливо жду, чтобы она рассказала, как боль становится красотой. А потом, в один прекрасный день, я все понимаю. Отец встает рано и отправляется в море на лодке – добывать омаров. Я машу ему с берега. И когда он опускает в воду ловушки и сети, искры Авроры летят вверх, словно желая надавать ему пощечин, а ярость солнца на волнах заставляет поднять взгляд (как и меня – мой) к нашему гигантскому городу. Он тоже весь сверкает – искрится, что твой океан, в котором можно дышать. Сокровища – любовь и ее ослепительные опасности – ждут нас там, словно бы говорит моя мать. Там, среди живущих, – когда мы будем готовы пойти и найти их.

Кэтрин Вас – приглашенный лектор в литературно-творческой мастерской Гарвардского университета (программа Бриггз-Коупленд), а также автор двух романов – Saudade и Mariana. Второй из них был переведен на шесть языков и выбран Библиотекой Американского конгресса для списка тридцати лучших международных книг 1998 года. Ее сборник Fado & Other Stories в 1997 году выиграл литературную премию Друэ Хайнц, а рассказы выходили во многих журналах, среди которых «Глиммер Трейн», «БОМБ», «Зе Сан», «Зе Антиох Ревью» и «Тин Хауз».

Также ее произведения вошли в антологии A Wolf at the Door, «Зеленый рыцарь» и Swan Sister. Кэтрин Вас живет в Кембридже, штат Массачусетс.

От автора

У меня есть кое-какие дальние родственники, эмигрировавшие в свое время с Азорских островов в Бразилию. Я с ними никогда не встречалась и никогда не бывала в Бразилии, но эта страна овеяна для меня флером легенд. Говорят, одна моя тамошняя кузина покончила с собой, бросившись в море. Мне повезло иметь много друзей бразильского происхождения, и они всегда привозят мне волшебные ленточки О Носсо Сеньор до Бомфим из Баии – повязываешь такую на запястье, и если она сама собой порвется, значит твое желание исполнится. У меня была зеленая, и она порвалась, когда я преподавала в Калифорнии, – на той неделе я продала издательству мой сборник рассказов. А зеленый как раз символизирует предпринимательство, удачу и деньги.

Мне всегда очень нравились сказания о Йеманье, королеве океана, и этот чудесный ритуал, когда в день ее празднества люди отправляют по волнам бумажные лодочки с помадой и прочими сокровищами. Эта картина так долго жила у меня в голове, что я сама почти чувствовала морской бриз на коже. Так что вот вам история моей любви и родства с далеким краем, с которым меня связывают только друзья, талисманы, чувства да мысли.

Кэтрин Вас

Гора Тэнгу

[37]37
  “Tengu Mountain” copyright © Gregory Frost, 2004.
  Блейз А. И., перевод с англ., © 2018.


[Закрыть]

Андо встретил свою судьбу, когда карабкался вверх по горному склону к дому тетушки Сакуры. Судьба явилась в обличье монаха – и Андо чуть на него не наступил.

Монах лежал поперек тропы, словно бревно, скатившееся с вершины и застрявшее между двумя скальными выступами. Поначалу Андо и принял его за бревно. В лучах заходящего солнца оранжевые одежды монаха казались то ли осенними листьями, то ли хлопьями облупившейся коры. И только подойдя вплотную, Андо заметил остальное: закрытые глаза, до смешного огромный нос и седую бородку. Голову спящего венчал черный токин[38]38
  Токин – небольшая черная кожаная коробочка в форме полусферы, традиционно носящаяся на лбу японскими монахами-отшельниками в качестве отличительного знака; также использовалась как чашка для питья. В иудаизме аналогом токина является тфилин. – Примеч. ред.


[Закрыть], и по нему, да еще по одеждам, Андо понял, что перед ним – ямабуси, один из горных отшельников, объявленных вне закона.

Андо опасливо огляделся по сторонам, а рука его сама собой потянулась к мечу. Уж не сбросил ли этого монаха кто-то сверху? Может, какой-нибудь гневливый сёгун послал за ним самураев? Но пятен крови на одежде не было, да и голова лежала, по всей видимости, удобно. Похоже, ямабуси и впрямь решил прикорнуть и нарочно пристроился между камнями так, чтобы не скатиться.

Между тем солнце уже садилось, и Андо заволновался: ему предстоял еще долгий путь. С тропы сворачивать не хотелось. К тому же, если монах все-таки мертв, то ему уже ничем не поможешь, а если спит – тем более, лучше его не беспокоить.

Андо поудобнее вскинул мешок на плечо и занес ногу, собираясь переступить через монаха и идти себе дальше.

Из складок оранжевых одежд взметнулась рука, ухватила Андо за подошву сандалии и резко дернула, отрывая от земли. Андо взлетел и, перекувырнувшись через собственный мешок, приземлился, как ни странно, на обе ноги – хотя ни малейшей его заслуги в этом не было.

Теперь он стоял по другую сторону от монаха, а тот по-прежнему лежал как бревно. Глаза так и не открылись, и рука уже снова исчезла в складках одежд.

– Господин? – окликнул его Андо.

Монах даже не шевельнулся.

«Ну и что мне теперь сказать?» – озадачился Андо и почесал за ухом. Солнце уже почти скрылось за горным кряжем по ту сторону долины. Раздумывать над загадкой монаха было некогда.

– Спасибо, – сказал Андо и зашагал дальше.

– Я не дал тебе наступить на меня, а ты, вместо того чтобы извиниться, говоришь мне «спасибо»? – донеслось у него из-за спины. – Это очень необычно. Чрезвычайно странно.

Андо чуть не подпрыгнул от неожиданности.

– Я ни за что бы на вас не наступил! – заверил он, обернувшись к монаху.

– И верно. – Одним движением монах вскочил на ноги, точно молодое деревцо, которое согнули, привязав веревкой, а та внезапно возьми да и лопни. – И, надо думать, ни за что не стал бы заливать мне в глотку расплавленную медь.

Андо заморгал в удивлении:

– Мне бы такое и в голову не пришло! Расплавленную медь?

Монах досадливо отмахнулся:

– Бывало и хуже. Проклятые сюго[39]39
  Сюго (шуго) – в средневековой Японии титул, наиболее близкий к военному губернатору. Сюго назначались сёгунами для надзора над одной или несколькими провинциями. В конце XV в. сменились даймё. – Примеч. ред.


[Закрыть] всё шлют и шлют своих самураев, чтобы извести нас под корень… А тебе, парень, не стоило бы шататься по этой горе совсем одному на ночь глядя.

– Хороший совет от человека, который прилег поспать на этой горе на ночь глядя!

– На самом-то деле, – словно не слыша его, продолжал монах, – тут человека вообще редко встретишь.

И с явным подозрением прищурился на Андо.

– Я иду на вершину этого хребта, – пояснил тот. – Там, под горой Курами, живет моя тетушка, и до конца года я намерен прогостить у нее. Так что уже очень скоро я не буду совсем один… если ты перестанешь меня задерживать своей болтовней, – добавил он и снова закинул мешок на спину.

– Вот, значит, каким манерам нынче учат молодых в городе? Или ты среди тануки[40]40
  Тануки – традиционные для японской мифологии звери оборотни, обычно изображаемые в виде енотов или енотовидных собак. – Примеч. ред.


[Закрыть] вырос?

– Что? – Андо закаменел от гнева. – Я вырос в приличной семье! И мне больше не о чем с тобой говорить, ты, жалкий бродяга! Сдать бы тебя местному сюго – и пускай делает с тобой, что захочет! Льет тебе в глотку расплавленную медь или что там ему еще взбредет в голову…

И с этими словами он ринулся вверх по тропе.

Ярость подхлестывала его, и Андо не сбавлял шагу. До тетушкиного дома, должно быть, уже подать рукой, думал он. Но в последний раз он был здесь еще ребенком. Напрягая глаза, Андо вглядывался во мрак перед собой: быть может, среди деревьев мелькнет огонек, укажет ему дорогу?

Тропа, до сих пор забиравшая направо, круто вильнула влево – и Андо застыл, как вкопанный, едва не столкнувшись нос к носу с тем самым монахом, с которым только что распрощался. Монах опирался на какой-то странный посох и выглядел так, будто стоит тут уже не первый час. Андо невольно оглянулся назад, недоумевая, каким чудом его так опередили. А может, этих монахов двое и они просто решили его разыграть?

– Я хотел попросить у тебя прощения, добрый юноша, – сказал монах. – Не надо мне было возводить напраслину на твое почтенное семейство. Теперь я вижу, что тебя воспитали должным образом. Прошу тебя, дозволь мне сопровождать тебя в этих горах. Нет-нет, я вовсе не хочу сказать, что тебе требуется помощь! Я уверен, что ты и сам прекрасно отыскал бы дорогу. Но все же я знаю эти горы лучше всех, кто живет в округе, и мог бы послужить тебе провожатым во тьме этой безлунной ночи.

– Откуда мне знать, что ты из вредности не заведешь меня куда-нибудь на край обрыва?

Монах задумчиво подергал себя за нос.

– Ну, коли так, разреши мне идти за тобой следом, охранять твою спину, – предложил он.

– От кого?

– Как знать…

– Ну, так или иначе, помешать тебе идти за мной я не смогу. Пришлось бы пятиться спиной вперед.

– Было бы трудновато, – кивнул монах.

– Только держись подальше, – предупредил Андо. – А то вдруг ты все-таки задумал столкнуть меня с обрыва.

В сомнениях покачав головой, он двинулся вперед по тропе – и поначалу оглядывался чуть не на каждом шагу, но его непрошеный спутник честно держался поодаль.

– Как зовут твою тетку? – через некоторое время спросил монах.

– Тетушка Сакура, – ответил Андо. – Она живет на вершине этого хребта, в красивом доме. Мои родители называют его летним домиком, но на самом деле тетушка живет там круглый год, с тех пор как умер дядя, – а умер он давненько. Тетушка Сакура – сестра моего отца, а мать с ней не ладит. Я с шести лет у нее не бывал.

– Четырнадцать лет прошло, – заметил монах.

– Да… Эй, а ты откуда знаешь? – Андо обернулся и уставился на монаха.

– Просто догадался, молодой воин.

– Ха! Я вовсе не воин. Я… в общем, я… я – художник.

И тут впереди, среди деревьев, блеснули огни.

– Туда! – крикнул Андо и припустил по тропе, которая уже превратилась в едва различимую полоску земли под ногами.

Наконец, он остановился перед открытыми воротами. За ними, на плато, стоял просторный дом, сияющий фонарями.

– Ну, вот и он! – объявил Андо.

– Дом твоей тетушки? – растерянно переспросил монах.

– Просто изумительный, да?

– Да уж. Изумительный. Как и ты сам, молодой… человек.

– Ты ведь знаешь мою тетушку?

– Не в этом качестве.

Внезапно вежливость превозмогла здравый смысл, и Андо спросил:

– Поужинать не хочешь? Мы с тобой долго шли. Наверняка ты проголодался.

– Голод есть нужда телесная, – промолвил монах. – Я же много пощусь, чтобы отринуть все подобные нужды и проникнуть взором в тайную суть вещей. Нет, я не поддамся соблазну! Здесь я должен с тобою проститься.

Он подошел к Андо, наклонил свой посох, покрытый причудливой резьбой, и снял одно из железных колец, привешенных к набалдашнику. Андо так и не понял, как он этот сделал.

– Это тебе, – сказал монах, протягивая ему кольцо.

Андо поблагодарил и сунул кольцо в мешок. А монах добавил:

– Если тебе что-нибудь понадобится, я всегда здесь. Я не покидаю этой горы.

С этими словами он двинулся вниз по склону и вскоре растаял во мраке.

– По-моему, кое-кто чересчур много постится, – пробормотал Андо себе под нос, перевалил мешок на другое плечо и вошел в ворота.

* * *

Тетушка Сакура была одного возраста с отцом, но осталась такой же красавицей, какой Андо ее запомнил. Она вышла к племяннику в алом кимоно и ждала на верхней ступеньке. Андо поднялся по лестнице, тетушка его обняла, и в ноздри ему ударил запах цветов, влажных от росы, – такой свежий и чистый, что у него закружилась голова.

– Милый, милый племянник! О, да ты стал мужчиной! Неужто столько времени прошло?

– Да, тетушка. Я как раз об этом говорил с одним путником – четырнадцать лет…

– Еще один путник на этой горе? Посреди ночи? – перебила тетушка, вглядываясь в темноту за спиной Андо. – И ты не пригласил его в дом?

– Пригласил. Но он отказался, да так, словно я пытался заманить его в ловушку.

Тетушка закатила глаза.

– И кто же он был, этот безрассудный путник, не способный отличить честного юношу от разбойника?

– Какой-то монах, ямабуси. Я с ним случайно встретился. Такой высокий, с огромным носом картошкой. И ужасно нахальный.

Тетушка отступила на шаг и прижала пальцы к губам.

– Ты встретился с ним? – Она снова бросилась к Андо и крепко сжала его в объятиях, а он подумал – надо бы почаще давать ей повод вот так его обнимать. – Ах ты, бедный мой племянничек! Ты даже не представляешь, как тебе повезло! Припозднись ты еще на час, не больше, – и тебе конец.

– Как это? Почему?

– На этой горе водятся страшные твари, Андо! Они тут повсюду рыщут, и не приведи боги тебе с ними столкнуться! Это тэнгу, злые духи. И они могут прикинуться кем угодно, хоть бы и монахом! Они воруют и едят детей. И у них огромные носы – точь-в-точь, как ты говоришь, у того путника. Наверняка это был кто-то из старших тэнгу. Дай ему волю – и он увел бы тебя прочь с тропы, прямиком на погибель.

«Ага, – сказал себе Андо. – Так я и знал». А вслух ответил:

– Он предложил проводить меня, но я отказался. Велел ему, чтобы шел позади.

Тетушка еще раз крепко стиснула его, и Андо основательно ощутил холмы и долины ее тела.

– Это и спасло тебе жизнь, милый племянник. Сюда он, разумеется, не войдет. Такие, как он, не могут войти в дом, если их не пригласят сами хозяева. Так что он не стал и пытаться – побоялся выдать себя.

Андо опустил подбородок на тетушкино плечо. Да, он и впрямь был на волосок от гибели! По телу его пробежала дрожь. Этот злой дух расставил на него силки и наверняка погубил бы его, не будь он так осторожен.

Тетушка поднесла горячее сакэ, и Андо жадно выпил, чтобы прогнать засевший в сердце холод смертельной опасности. Такого вкусного сакэ он в жизни не пробовал!

* * *

Тетушка Сакура приготовила для него комнату. В углу горела свеча, заключенная в бумажный шар, и в ее теплом свете циновки казались особенно уютными. Раздвижные ставни в дальней стене выходили на внутренний дворик огромного дома.

Под хмельком и разомлевший после ужина, Андо сел и растер усталые ноги. Затем потянулся к мешку, достать свои пергаменты и кисти, и тут что-то со звоном упало на пол. Андо наклонился и поднял железное кольцо, которое дал ему монах… то есть, злой дух. Теперь, при свете свечи, на кольце проступили какие-то странные знаки. Андо поднялся и шагнул было к выходу, но так и замер с поднятой рукой, не решившись отодвинуть ширму. Не надо тетушке знать, что он принял подарок от тэнгу, – ей только лишнее расстройство. А завтра можно будет просто пойти и закопать где-нибудь это кольцо, и с глаз долой.

Он задул свечу, рухнул на циновку и уснул.

Но усталость, разговоры о злых духах и муть в голове от горячего сакэ не прошли даром. Андо приснилось, что двери бесшумно разъехались, и в комнату ввалилось какое-то жуткое существо, громадное и корявое. Сопя и громко принюхиваясь в темноте, оно то задирало морду, то наклонялось к самому полу, и медленно, словно вслепую, подходило все ближе и ближе. Андо попытался вскочить, но неведомая сила как будто приковала его к месту. Он даже руки не мог оторвать от циновки.

В дверях между тем собрались другие странные тени. Огромные глаза их горели в темноте и двигались, следя за чудищем, ковылявшим по комнате.

Чудище приблизилось к Андо вплотную и засопело прямо над ним. Чтобы рассмотреть его, Андо пришлось запрокинуть голову, – и чудище, поймав его взгляд, ухмыльнулось сначала самому Андо, а потом столпившимся у дверей тварям.

– Это мой обед! – объявило оно.

Голос его скрежетал, как несмазанные дверные петли.

Чудище потянулось к Андо, явно собираясь начать свое пиршество с глазных яблок.

Андо подскочил с воплем – и проснулся.

В комнате было светло. И никаких злых духов. Андо сообразил, что чудище ему просто приснилось, и схватился за голову. «Больше никакого сакэ», – пробормотал он.

Внезапно дверная ширма снова отъехала в сторону. Андо нахмурился и потянулся к мечу, но на сей раз вместо чудовища в комнату вошла молодая девушка с туповатым лицом, бледным, как мел, и черными волосами, которые свисали патлами на глаза, смотревшие безо всякого выражения.

– Доброе утро, молодой хозяин, ваша тетушка велела мне искупать вас и переодеть к завтраку, – отбарабанила девушка.

– Искупать и переодеть?

– Да.

Андо на четвереньках сполз с циновки. Девушка проскользнула в комнату, взяла его за руку и повела по коридору в купальню. В воздухе клубился пар. Андо в очередной раз подивился размерам тетушкиного дома. Служанка между тем раздела его и помогла забраться в лохань. Несмотря на пар, вода была едва ли теплее воздуха: не сказать, чтобы холодная, но далеко не такая горячая, как он опасался.

Девушка встала на колени и принялась скрести его щеткой.

– Эй! – Андо отпрянул, схватившись за плечо и оглянувшись проверить, цела ли спина. – Ты что, кожу с меня содрать хочешь?

– Прошу прощения. Позвольте, я попробую еще раз.

Андо неохотно кивнул и придвинулся ближе. Служанка снова принялась за него, орудуя щеткой помягче.

– Видно, вас плохо кормили, – заметила она. – Будь у вас побольше мяса на костях, ничего бы вам от моей щетки не сделалось. Хорошо, что вы к нам приехали! Поживете месяц-другой у вашей тетушки – сами не заметите, как наберетесь здоровьичка.

Андо попытался поймать ее взгляд, но девушка смотрела мимо него, в пустоту, словно о чем-то задумавшись.

После купания она облачила его в чистую юкату[41]41
  Юката (яп. «одежда для ванны») – традиционная японская одежда – легкое летнее кимоно без подкладки и с широкими рукавами. Носится как мужчинами, так и женщинами. – Примеч. ред.


[Закрыть] и повела через весь дом в кухню, где тетушка Сакура уже ожидала его, сидя на пятках. Андо она показалась еще прелестнее, чем накануне.

– Надеюсь, ты хорошо выспался, племянник.

Андо тут же вспомнил о своем кошмарном сне, но решил не огорчать тетушку.

– Да, спасибо, – сказал он. – Здесь очень… безмятежно.

– Не хватает городского шума. Там-то люди ходят по улицам днем и ночью.

– И верно, я привык к шуму. Когда привыкаешь, перестаешь его замечать. До тех пор, пока не попадешь в какое-нибудь по-настоящему тихое место.

– Так часто бывает, – согласилась тетушка. – Некоторые вещи замечаешь лишь после того, как их лишишься. Но довольно об этом. Пойдем за стол. Ты так отощал в дороге, что смотреть страшно. Надо тебя откормить.

– Девушка, которая меня купала, сказала то же самое.

– Да ну?

– Ну да. Хотя мне показалось, что она совсем дурочка.

– Я держу ее из милости. Сделала одолжение ее родным.

Андо дернул плечом.

– Она меня так скребла, словно я – грязный горшок.

Тетушка нахмурилась.

– Я с ней поговорю. Еще не хватало, чтобы в моем собственном доме кто-то досаждал моему милому племяннику!

И она повела Андо в другую комнату, вторые двери которой тоже выходили во внутренний двор. На низеньком столике уже были расставлены чашечки с рисом, морскими водорослями, рыбой, яйцами и всевозможными соусами и приправами. Настоящий пир!

– Проголодался?

В животе у Андо заурчало.

– Да! Но мы, наверное, ждем еще кого-то?

– Нет, милый, это все для тебя. Я встала рано и уже позавтракала.

– Но здесь так много…

– Ничего страшного, съешь, сколько сможешь. А попозже приходи, расскажешь мне о своем искусстве.

С улыбкой она потрепала племянника по щеке, поклонилась и вышла.

* * *

После еды Андо отправился на прогулку в надежде отыскать какой-нибудь вдохновляющий вид. Великие художники, думал он, должны искать вдохновение. Вот и он, Андо, найдет такое место, которое его вдохновит, а потом вернется туда с тушью и кистями и напишет великую картину, потому что именно так бывает со всеми настоящими художниками. Зимой он вернется домой с такими прекрасными картинами, что родители непременно согласятся найти мастера, который возьмет его в ученики.

Оказалось, что гора вся изрезана тропами, как будто по ней ежедневно ходили сотни путников. И все же Андо не встретил по дороге никого. Может быть, тэнгу, о которых говорила тетушка, всех распугали? Или, чего доброго, переловили себе на обед? Но слишком уж славный выдался день, чтобы всерьез беспокоиться о тэнгу, да и меч у Андо был при себе.

Вскоре он потерял тетушкин дом из виду. Шагая по тропе, Андо рассеянно крутил на пальце железное кольцо – подарок монаха – и не сразу заметил, что откуда-то издали давно уже доносится непонятный шум.

Андо пошел на звук – вниз по каменистому склону. Пришлось на время оставить кольцо в покое и внимательно смотреть под ноги, чтобы не упасть.

Но прежде, чем он добрался до источника звука, склон перешел в ровную каменную площадку над обрывом, поросшую кустарником по краям. Андо остановился, поглядел по сторонам и вниз – и понял, что поманивший его шум доносится от живописного водопада, каскадами низвергавшегося откуда-то сверху и исчезавшего внизу, в огромном облаке тумана. «Вот и оно, – сказал себе Андо. – Вдохновение». Если он сумеет перенести эту красоту на пергамент, то непременно будет причислен к сонму величайших художников всех времен.

Оставалось только разобраться с железным кольцом. Трудно было придумать место, более подходящее, чтобы зашвырнуть его куда подальше. Но Андо никак не мог решиться. Филигранная работа по металлу взывала к его чувству прекрасного. Похоже, эти злые духи – искусные кузнецы. Но все-таки оставить у себя кольцо нельзя. Что, если это за ним, за кольцом, приходило ночное чудовище – пыталось разыскать его по запаху? Да нет, что за вздор. Это всего лишь сон. Андо потряс головой. Сейчас он просто возьмет и избавится от этого кольца, пока не передумал.

И с этой мыслью он размахнулся и швырнул кольцо в пропасть.

Да только оно никуда не полетело.

Андо растерянно уставился на собственную ладонь – раскрытую, с растопыренными пальцами… и совершенно пустую. А затем что-то звякнуло над ухом, и на плечо ему легло навершие посоха. Андо скосил глаза: с набалдашника свисала связка железных колец.

Он развернулся рывком.

И оказался нос к носу с давешним монахом. Вот, оказывается, куда подевалось кольцо: монах подцепил его концом посоха на лету!

Пока Андо додумывал эту мысль, монах поднял посох, и спасенное кольцо соскользнуло ему в правую ладонь.

– Да, теперь у меня сомнений не осталось, – промолвил монах. – Определенно, ты – злой дух. Кто еще станет разбрасываться такой могущественной магией? Что, решил от него избавиться? Оно жжет тебе руки? Так и должно быть, если ты – бес.

Монах взмахнул правой рукой и хлопнул Андо кольцом по носу.

Пытаясь увернуться от удара, Андо попятился – и обнаружил, что пятиться дальше некуда. Нога его зависла над пропастью. Он отчаянно рванулся вперед и рухнул на площадку ничком.

– Пожалуй, я поторопился с выводами, – прокомментировал монах. – Сначала ты пытаешься выбросить подарок. Потом пытаешься прыгнуть сам вслед за ним. Создания, познавшие гармонию, так себя не ведут. Разумные создания – тоже. Так что же ты за существо?

Пока монах разглагольствовал, сердце Андо успело вернуться из горла на более подходящее место. Испуг сменился яростью; Андо вскочил и выхватил меч.

– Тэнгу! – выкрикнул он.

Монах уставился на меч с таким неподдельным интересом, будто видел холодное оружие впервые в жизни.

– Тэнгу… – повторил он задумчиво. – Ну конечно, они в этих горах так и кишат – яблоку упасть негде. И плодятся, как бесы, а чего еще от них ждать? Но до сих пор я еще ни разу не видел тэнгу с мечом. Надо признать, ты – любопытный образец. Возможно, новая порода… – Он протянул Андо кольцо. – Ну же, возьми. Просто подержи.

– Нет!

– Я хочу удостовериться.

– Удостовериться? Чтобы ты потом нагрянул к нам в дом со своей стаей?

– Стаей?!

– Стаей, выводком, логовом, гнездом… не знаю! Как хочешь, так и называй!

– Ты имеешь в виду монастырь? – с некоторой растерянностью в голосе предположил монах.

– Какой еще монастырь? Я тут уже все обошел – никакого монастыря не видел.

– Он там, внизу. По ту сторону водопада. Странно, что ты его не заметил. Встань-ка сюда, на край, я тебе покажу.

Монах ткнул своим посохом в сторону водопада.

Стоило ему отвернуться, как Андо сорвался с места и припустил вверх по склону со всех ног. Ну и дурак же этот старый тэнгу! Думал, будто Андо возьмет и за здорово живешь подойдет к обрыву! Злые духи, ха! Может, они и плодятся, как бесы, да только мозгов у них в голове от этого больше не становится.

* * *

За ужином Андо поведал тетушке Сакуре, в какую опасную переделку сегодня угодил. Тетушка ахнула, когда он дошел до того, как тэнгу попытался его убить.

– Не волнуйтесь, прошу вас! Как только я выхватил свой меч, он тотчас же отступил.

– Мой храбрый милый племянник! Но это просто чудо, что ты остался цел. Мог бы лежать сейчас где-нибудь под обрывом с переломанными костями, а я бродила бы по склонам с фонарем и звала тебя… и наверняка накликала бы чудовищ и на свою голову! Даже подумать страшно! – Она жестом велела служанке подойти и снова наполнить тарелку Андо. – Но главное – ты здесь, со мной, и аппетита не потерял. Я уж позабочусь, чтобы с тобой ничего не случилось. Думаю, тебе больше не стоит уходить так далеко от дома.