Текст книги "Рифмы большого города. от финалиста премии «Поэт года»"

Рифмы большого города
от финалиста премии «Поэт года»
Игорь Балдин

© Игорь Балдин, 2016

ISBN 978-5-4483-0770-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Воскресное

 
Если б я был рожден в день и год нулевой,
Когда небо зажглось Вифлеемской звездой,
А спустя 30 лет повстречал бы Тебя,
В Галилейской земле, в Иордане-реке,
Догадался ль б тогда, Сын, Отец, Дух Святой,
Что Создатель, которым повержена тьма,
А не просто бедняга, сошедший с ума,
Не обманщик искусный стоит предо мной?
Я бы стал верным воином Рима и гвоздь
Вбил в ладонь твою, царь Иудейский, пророк?
Кровь бы тихо сочилась в терновый венок,
И сжимал бы в руках то ли Вакх, то ль Бог
Виноградную гроздь.
Или все же, Спаситель, я был бы из тех,
Кто, три раза отрекшись, пошел за тобой,
Не к Голгофе, но Аппиевой тропой;
Принял смерть на кресте, только вниз головой,
Искупляя свой грех?
Вот я снова у гроба. Священник и мать
Произносят молитву, пытаясь принять
Смерть как перерожденье для жизни иной-
Из земли – к облакам, да к Господним рукам.
Голосят трое певчих – что ангелов рать,
Тихо плачет отец… Над Голгофой-горой
Божий сын наконец обретает покой,
Небеса безмятежны как водная гладь.
На иконе Твой Лик, время движется в спять
И стремится к нулю. Ты стоишь предо мной.
 

Революция

 
У моей постели тени пляшут словно чертенята.
Кровь на белом, кровь на красном – дробь свинцовая стучит —
Там, вдали, в сетях экранных, этой музыки солдаты
Бьются, рвутся за пределы, в небо, в Лету да в гранит.
 
 
Кружит огненная лопасть, скачут мины по оврагам —
Всё плывёт Харон по Стиксу на Полтаву и Тузлов.
Любит смерть цветные флаги, страсть, идейность, боль отваги,
Ну а я – бетонный кокон необстрелянных домов.
 

Сны и фантазии

 
Мне снилось, в наши окна бьются волны,
Ты смотришь сквозь стекло, и шторм стихает,
Вода уходит в небо, обнажая
Скелеты недостроенных домов,
 
 
Мой город детства пуст – песок да камень,
Я мерю время тихими шагами,
Ты засыпаешь, ангел, а над нами
По звездным рекам проплывает Бог.
 
 
Быть может, вы в одной ладье сидели,
И звуки полуночной колыбели
Слагали вместе, там, где будто рыбы,
Во тьму ныряют тысячи комет,
 
 
Всё шли вперед, до самого причала,
Пока наутро с первыми лучами
Твоей улыбкой, вечной, безначальной
Не загорелся для меня рассвет.
 

Последний полёт

 
Ты улыбаешься мне из гроба,
Детство уходит в Рай —
На глинистый берег Кумы,
Туда, где мы оба
Пололи грядки и пили чай.
 
 
Этот парад
Опять о тебе не забыл.
Девятого с боем курантов
Ты влился в отряд,
Что с неба смотрит на нас в визир.
 
 
Встречного ветра тебе под крылья,
Чтоб как и когда-то на шестнадцатом ТУ
Сквозь облако пыли, сквозь сказки и были
Ты взмыл на расчетную высоту.
 
 
Помнишь, как хотелось снова подняться в воздух?
Вот и сбылось… Теперь ты ангелам под стать.
Земным – земное: прах да слёзы.
Им до тебя уже не достать.
 

Монмартрские фантазии

 
Кружат мельницы Ван Гога в синем небе над Монмартром,
Пыль клубами поднимают Ланжерона казаки,
В полумраке за собором – призрак Жана Поля Сартра
Или Партра, что родился от Виановой руки…
 
 
Я же здесь лишь жалкий пиксель в телефонов море гладком,
Буква, тонущая в бездне непонятных мне речей.
Лучше спрячусь-ка за Тертром, в старой антикварной лавке,
Чтобы Эйфеля фигуру вдеть в кольцо своих ключей.
 

Крымск в моем телеобъективе

 
Под моим потолком – серебристые рыбы, в легких кружит вода,
Где-то там – наверху – шепот лодок моторных.
Завтра утром бескровное солнце взойдет, и тогда,
Превратившись в муляку, за эфирным зловоньем
Я дыхание ваше наполню собой
Навсегда.
 
 
Вы пройдете по тем, кто был жив
С микрофоном, дешевой бравадой —
Крымск-герой, Крымск-спасительный миф —
Будь ты проклят, восторженно-лживый язык
Вездесущего Ленинграда.
 
 
Только дайте мне жабры, чешую, плавники,
Ну я уж уйду, миновав телесети,
Рыбаки, – по течению мутной реки —
Далеко, глубоко. И без вашей руки
Окажусь в тихой Лете.
 

На шкафуте

 
Под кипрскими пальмами гуляют моряки,
Стучит волна прибрежная о корабельный ют.
За окнами московскими шумят грузовики,
Да дворники продрогшие на мокрый снег плюют.
 
 
Три тысячи шестьсот секунд отсчитывают час.
А крейсер встал на якорь, он застрял на полпути.
Следят за черной стрелкой вновь две пары детских глаз,
Хоть и не знают, сколько в порт «Сметливому» идти.
 
 
Кафе, песок и лабиринт светящихся витрин,
А за стеклом – пучина звезд, божественный Парнас,
Но он – в ловушке, он устал, он здесь совсем один,
Ведь где-то там безмолвно ждут две пары детских глаз.
 

Признание в любви у зиккурата

 
Твои тонкие пальцы, дыханья елей —
Мы ушли в невесомость, застряли в веках.
Зиккурат у Кремля, пражский лес, Колизей —
Под землей, на земле, ну а ты – в небесах.
 
 
Для меня голос твой – шепот майского сна,
А глаза – острова в океанской глуши.
Вновь под сердцем твоим созревает весна,
Пуповиной связав сто миров, две души.
 
 
И однажды уснув, мы шагнем за черту,
Взявшись за руки, – в мир белокрылых теней.
Ты поднимешь меня на свою высоту,
Я в ответ улыбнусь и вдохну твой елей.
 

Наивное – сыну

 
Когда ты закрываешь глаза, опускаются в море
Сотни звезд,
А по морю идут корабли, пенят черные волны.
Вот каюта и койка. В ней дремлет матрос.
Под кормою плывет кит огромный и сонный.
И он видит, как ярко горит небосвод
В толще вод, светом звезд озаренной.
 
 
Когда ты закрываешь глаза, фонари
Освещают опять миллионы дорог опустевших,
Наклонясь и ссутулясь, – им бы тоже поспать до зари.
Только где уж!
 
 
Когда ты закрываешь глаза, над тобою дыхание мамы, а еще
Два больших белоснежных крыла – это ангел-хранитель.
Он слагает молитвы, а потом составляет небесный отчет
Для того, кто однажды нас всех призовет
На войну или в Рая обитель.
 

Таджик

 
Экскаватор с дороги счищает снег.
Вдоль сугроба идет человек с лопатой —
Наблюдает, как фары берут разбег
Уроженец Нурека или Караарты;
 
 
А на рыжем утесе его кишлак
Обжигает снова властитель-солнце,
Там лепешек дым в глиняных печах,
Там зима похожа на нашу осень,
 
 
Там вершины гор режут горизонт,
Раскаленным камнем терзая небо…
Руку положив под комбинезон,
Человек нашел полбуханки хлеба.
 

Пляшет солнце на крапиве

 
Пляшет солнце на крапиве, тянет жгучими лучами
В этот танец, опьяняя светозарною игрой.
Мне б рвануть с груди рубашку, да по-русски со всей силы,
Только ветер-заговорщик шепчет вновь: ведь ты другой.
 
 
И парит мой ангел в белом, в снега облаке колючем —
От предела до предела он раскинул два крыла,
Все поет о чем-то тихо, все поет о чем-то грустном.
Я сижу под старым кленом, с листьев сыпется зола.
 
 
В голове озябший город, грязь, свинцовый блеск Амура,
Ветра визг, природа-дура в одеяньи ледяном.
Провода трещат и стонут, тучи стынут, сопки тонут
В девятиэтажных дебрях, где-то на краю Земном.
 

первомай

 
Нам что Пасха, что Первомай
В колесе всепогодных застолий,
 
 
Лишь бы только не жали тугие тиски
Первородного русского горя.
 
 
Мы не помним, что нужно забыть,
Напол

...

конец ознакомительного фрагмента