Читать книгу "Муж под елочку"

Глава 9

Денис Сосновский

– Ну а теперь, дискотека. Честным пирком, да за свадебку, как говорится.

Ах, как мне нравится её выводить из себя. Я женат, черт бы меня подрал. Женат не пойми на ком. Пикантно? Совсем даже нет. Скорее сумасшествие. Будоражит? О, да. И ещё реакция Полины на каждое моё слово вызывает во мне бурю отнюдь не противоречивых желаний. Нет, не тех, о которых вы подумали. Она слишком не в моём вкусе. Тощая, угловатая, вся какая-то крошечная, того гляди переломится. Нос этот её кнопкой, вечно наморщенный. Женщина, которая в нормальных обстоятельствах никогда бы не стала моей женой.

– Я поеду домой. А вы празднуйте, – ах, как она старается скрыть плаксивые нотки. Жалеет, дурочка, что сделала мне предложение. И правильно делает. Дурочка Снегурочка в платье голубом. Точнее, в белом. Я дурак. Я женился. Чёрт.

– Как это? Без новобрачной? А потом, мы теперь семья. Домой ехать вместе должны. Я, как настоящий муж, просто обязан перенести тебя через порог на руках.

– Вы не настоящий, не забывайте, – подбородок она впячивает так, что кажется, хочет меня насквозь проткнуть. – И мой дом – это мой дом. Точнее, я снимаю квартиру. Не важно… Так что закатайте губу.

– Жаль. Я-то думал… Слушай, а можно я у тебя ночь перекантуюсь? А то мне в общагу не в жилу ехать. Да и утром оттуда на работу фиг доберёшься. А я сегодня из-за тебя не отдохнул. У тебя наверняка квартирка прямо возле метро. И душ у тебя есть горячий. У нас в общаге…

Генку я убью. Стоит, фырчит, как ехидна. Того гляди заржёт. Тоже мне, артист погорелого театра, блин. Но я его понимаю. Сам едва держусь.

– Я скоро моржом стану и скукожусь местами, – выдыхаю я. Глазища у моей жены как плошки. И цвет такой странный – зеленовато-жёлтый, как у кошки. – Обещаю, никаких посягательств на твою девичью честь. Ну, если ты сама…

– А я ведь почти согласилась, – снова морщится жена.

– Слушай, ты завязывай супиться. А то морщинами обрастёшь ещё до старости. Обещаю, я буду паинькой, – складываю руки молитвенно и глаза делаю как у кота из Шрека. Генка всё-таки не сдержавшись, хмыкает. Точно урою. – Исключительно мытьё мощей в твоем душе, ну может быть, чай с малиной. Есть у тебя малина? Если нет, купим.

– У меня и душа-то нет. Ну… Там дырка в полу, как это называется. Трап вроде, – она всё ещё надеется, что я откажусь? Глупая.

– Шикарно. Обожаю такое. У нас в общаге и того нет. Пошли уже. Гендос, отвезёшь нас в хоромы моей женушки?

– Я согласилась только потому, что нам нужно обговорить детали. Вы должны знать, что говорить моим родственникам и как себя вести. Завтра вечером нам к ним ехать. Только вот… – на полуслове всхлипывает Полина. Не перегнул ли я палку? Она в состоянии, близком к панике, судя по дрожащей губешке. – И ещё… Дом моих родителей за городом. А я вам все деньги свои отдала. И на такси у меня нет. И…

– Не плачь, жена. У меня машина есть. Так себе, конечно, не такая, как у моего хозяина. Но вполне сойдёт, чтобы доехать до твоего родового гнезда. Не парься. Я ещё и подарки для твоих родственников на себя возьму. Муж я или не муж?

Теперь в её глазах адская паника. Красиво. Ей идёт.

– Машину мне организуй, – шиплю я Генке, когда мы уже идём к его пепелацу. – Купи какую-нибудь постремнее. Чтобы шарабан на колёсах. Коробчонка, как у лягушонки.

– Ты заигрываешься, – Генка прямо голос разума и совести. Надо бы ему объяснить, кто у нас всегда прав. – Девчонка же не виновата, что у твоего деда крыша поплыла.

– Вообще-то это она мной пользуется. Ты не забыл? – ухмыляюсь я. Ситуация, конечно, абсурдная, прав Генка. – Я продался за горячий душ и сто тысяч. И заметь, я почти отказался от гонорара. По-джентльменски. Закинешь нас к ней и свободен. Утром меня заберёшь. Я обещал подарки.

– Слушай, Дэн, а можно я опоздаю немножко? – опа. Это что за новости? И почему мой верный оруженосец так странно косится на адскую свидетельницу с говорящим именем Ада?

– Гена, ты же не серьёзно? – ну я и вправду ошарашен. Обычно бабы у Генки все модели, как на подиум, а тут… – Её же можно в кунсткамере выставлять. Гендос, тебя что, потянуло в маньяки?

– Ну не всё же только тебе, – обиженно бухтит Генка. А ведь я его не знаю совсем, получается.

– Тачку мне пригони и свободен, – сегодня я в нормальном расположении духа. Мне весело. Вот только обычно моё веселье всегда заканчивается каким-нибудь глобальным звездецом. Всегда. И моя жена, которая стоит сейчас возле Генкиной тачки с видом задумчивого цыплёнка, скорее всего станет жертвой этого фатума. Хотя… Она же сама предложила мне супердурацкий план. Так что сама виновата.

Живёт она у чёрта на рогах. Дом, к которому мы подъезжаем спустя полтора часа стояния в пробках, похож на кривую коробку, которую кто-то перевернул и поставил посреди двора колодца, где у людей, страдающих клаустрофобией, вообще нет шансов выжить. Чёрт, тут мне, громадному и тренированному амбалу, ходить страшно. А это мелкое недоразумение как тут живёт и существует? Того и гляди, из подворотни выскочит какое-нибудь плотоядное чудище. Генкина машина в этом дворе смотрится как кусок мяса в капкане для волков.

– Пойдёмте? Или передумали? – выдергивает меня из восторженного созерцания окрестностей женушка. – У вас ещё есть время, кстати. Ваш друг не уехал еще, ну или кто он там вам. Я живу на девятом этаже. Лифт не работает. Ну и в подъезде у нас не Версаль.

Ехидничает? Надо же, нахалка какая. Как она тут живёт? Куда смотрят её родители? Тут же ужасно. Может быть, ей и имело смысл выйти замуж за сосватанного родителями придурка? Они-то наверняка ей добра хотели. Чёрт.

– В следующий раз ко мне ночевать поедем, – хмыкаю я.

– В общагу? – её глаза в свете из окон дома кажутся вообще какими-то космическими.

– Ну, можно и так сказать. Слушай, а малину то мы не купили.

– Ничего, у меня есть ежевичное варенье. Я сама варила. Денис, послушайте, вы мне не должны ничего. И вообще. Это глупая была затея.

– Пойдем домой, жена, – выдыхаю я. – Завтра у нас трудный день

У нас теперь дней на десять трудных дней. Бедная девчонка. Прав Генка.

Нужно будет при разводе ей подарить квартиру. Дам задание Генке, пусть подберёт нормальный район. Бывшая жена Сосновского, все-таки. Надо будет записать в ежедневник.

Глава 10

Полина

Интересно, что можно делать в душе сорок минут? Не интересно. Совсем не интересно. Господи, как же мой муж там поместился? Там же мне места не хватает. Крошечный санузел со шторкой и душевой лейкой, торчащей из стены. Позорище. Я же не думала гостей принимать. Я же…

Черт, я думаю совсем не о том. Там за дверью поет во весь голос песню про районы и кварталы посторонний мужик, который по совместительству является моим мужем. Мужем. У меня есть МУЖ.

Надо пожарить картошку. Где-то у меня была банка солёных огурцов. Колбаса докторская закончилась ещё вчера. Можно яиц сварить, с картошкой вкусно. Чем богаты. Как говорится. Гостей-то я не ждала сегодня. Ни гостей. Ни наглых захватчиков. Хотя он-то тут при чём. Это же я заставила Дэна на мне жениться. Купила себе свободу от навязанного брака, сунув глупую башку в фиктивный. Только так у меня и могло получиться. Я же вечное разочарование моей мамули. Кстати, она бы поставила на стол вазочку с крекерами, сырную тарелку и лимонад. Всё должно быть правильно и красиво. У меня нет такого эстетического вкуса. Да и сыра, откровенно говоря, у меня нет. Гонорар мой работодатель за сделанную работу задерживает уже на полмесяца. А «подкожные» свои я заплатила певуну, намывающемуся в моем душе.

– Как ты тут живешь? – Дэн появляется в кухне так неожиданно, что я подскакиваю, едва не сбив с плиты раскалённую чугунную сковородку. Оборачиваюсь медленно. Чего я так боюсь увидеть? В общем, ожидаемое. Он стоит близко, распаренный, в клубах пара, испаряющегося с голого торса, покрытого капельками воды. И моё полотенце, обхватывающее узкие мужские бедра, расписанное цветными утятами, смотрится абсолютно неуместно. Я бы даже сказала – кощунственно.

– Это было моё любимое полотенце, – вздохнула я. – Теперь его точно придётся сжечь. – И оденьтесь, вы не в общаге. Извольте соблюдать правила этого дома. Голым за стол я вас не пущу.

– Ты предлагаешь мне, чистенькому, натянуть на себя тряпки, в которых я на тебе женился? – насмешка в его глазах сейчас уж слишком издевательская. Он играет со мной. И, честно говоря, я не знаю, куда деть взгляд, и очень хочу провалиться к моим соседям-маргиналам, с которыми дружбы у нас не задалось.

– Я всё сказала. Не хотите есть – идите в зал. Я вам постелила на диване.

– Ну, зал – это, конечно, громко сказано, – хмыкает муж. – Вся эта квартира похожа на собачью конуру. Может, стоило согласиться на брак с богатеньким буратино, которого тебе сосватала матушка?

– В общаге лучше? – зло выплевываю я и тут же жалею о своей несдержанности. Дэн же не виноват, что живёт так, как живёт. Он работает, и… Господи, о чём я думаю? Он надо мной насмехается, а я ещё умудряюсь ему посочувствовать. Права мама, я ворона белая. – Так не держит никто.

– Ой, да не злись. Тебе не идёт. Ты сразу на чихуахуа похожа. Они мелкие тоже и любят крыситься, – хмыкнул Дэн. Я покосилась на сковородку, борясь с острым желанием треснуть его по нахальной черепушке. – Кстати, у тебя же одна комната. Почему зал?

– Не знаю, – честно вздыхаю я. – У мамы все комнаты, в которых принимают гостей, зал. Я привыкла. Глупость несусветная.

– И диван у тебя один. Неужели ты всё-таки решилась на первую брачную ночь и мы с тобой…

– Ещё одно слово, и я выставлю вас из своей квартиры прямо в полотенце. Поверьте, местный бомонд будет в восторге.

– Я разочарован, но ладно. Не больно-то и хотелось. Ты не в моем вкусе. Тощая слишком. И вредная. Полька вреднюга, мелкая дюдюка. Кстати, а ты где спать будешь? На коврике?

– Картошка готова, – перебиваю я разошедшегося мужа. – Остынет. Вы пойдёте одеваться? Или я сажусь есть без вас?

Он уходит смолча. Без этого своего вечного насмешливого протеста. Странный он и страшный. Я притащила в свой дом не пойми кого. А может, этот Дэн маньяк? На них же не написано, что они серийники, ни на ком. Жены вон годами не подозревали, что их любимые благоверные крошат народ. Некастоящие жены.

Две тарелки на стол. Странно и непривычно. У меня один набор приборов. Придётся отдать его захватчику. Где-то в ящике были вилки одноразовые и палочки для суши. Хорошо, что я догадалась их сохранить. А то бы сейчас ела руками. Так, огурцы я сложила в хрустальную лодочку. Эстетично и красиво смотрится. Хлеб на блюдце. Салфетки.

Хочется сесть на табуретку и зареветь. Я такая бестолковая. И в холодильнике у меня мышь повесилась. И квартира эта… Может, он и прав, этот несносный Дэн. Может, стоило снова пойти на поводу у родителей. Но тогда… Тогда бы я совсем перестала себя уважать.

– А вот и я.

Как у него так получается, возникать из ниоткуда? Мне кажется, что табуретка подо мной качается, как при землетрясении. Мой халат, из-под которого торчат крепкие длинные волосатые ноги, смотрится весьма кокетливо на захватчике. Совсем освоился и обнаглел мой муж.

– Нравлюсь?

– Бесите. Кто разрешил вам рыться в моих вещах и брать их, уж тем более?

– Голым ты мне запретила ходить, – дергает он плечом, выхватывая из лодочки огурец. – Ты скучная.

– Зато вы слишком веселый. И не хватайте со стола, я не люблю этого.

Он валится на табуретку. Смотрит, как я раскладываю по тарелкам румяную картошку. Молчит, и слава богу. Чай наливаю. Я люблю жареную картошку запивать горячим чаем. Пододвигаю к мужу тарелочку с тремя отварными яйцами, последними, найденными мной в холодильнике. Он приподнимает бровь.

– Мяса не будет?

Мне кажется, он сейчас, как громадный ребёнок, надул обиженно губу, но нет, он снова насмехается, и это меня раздражает.

– Я не ждала гостей, – бурчу я. Хочу выглядеть строгой. Но снова слышу в своём бурчении виноватые нотки. – Слушайте, если вам не нравится…

– Ой, горе ты, луковое, – вздыхает муж. Чистит яйцо, кладёт мне на тарелку. Мне? Это что? Забота? – Диван у тебя фуфло, я попробовал. Сама на нём спи. Я тут, вон, на полу одеяло раскину. Молчи, ешь давай.

– Мы хотели обсудить поездку к моим родителям, и…

– Очень вкусная картошка. Сто лет не ел такой. И огурцы… – задумчиво перебивает меня Дэн. – Слушай, ты не переживай. Я умею быть очень милым и убедительным. Твоей маме я понравлюсь, обещаю.

А вот это очень вряд ли. Моей маме не нравится никто. Но я молчу. Просто жую опостылевшую картошку, которую ем каждый день на обед и на ужин. И огурцы эти… Уксуса в них многовато.

Глава 11

Дэн Сосновский

Тихо-тихо. Я и не думал, что в наше время может быть настолько тихо. В этом ужасном доме стоит какая-то гробовая тишь. Странные у жены соседи. Самое время сверлить, орать, слушать музыку. Семь утра.

С трудом поднимаюсь с импровизированного ложа, которое соорудил себе в крошечной нише, которую эта дурочка называет гардеробной. Видела бы она гардеробную моей маман.

Слишком тихо. Либо эта странная Полина мне приснилась, либо…

Её нет в квартире. Испарилась, как Снегурочка.

В кухне на столе тарелочки, трогательно прикрытые салфетками. Рот наполняется слюной. Жрать охота после вчерашнего ужина. Голоден, просто как зверь.

Омлет с овощами проглатываю, не заметив. В кофейнике какао. Ужасное какао, сваренное на молоке, даже с пенкой. На блюдечке недорогое печенье, намазанное маслом и тонким слоем мёда. Ничего вкуснее я в жизни не ел. Я – человек, который может позволить себе любой ресторан, избалованный кулинарными изысками личного шефа-итальянца, – глотаю остывшее какао, заедаю импровизированными «пирожными» и жмурюсь от удовольствия, забыв совершенно, что моя фальшивая жена исчезла из своей же квартиры.

Генка скоро приедет. И я просто уйду. Уйду и не вернусь, потому что… мой друг прав – всё это неправильно и глупо. Вчера я просто на адреналине не мог анализировать степень звездеца. Сегодня мыслю здраво.

В ванной не нахожу одноразовой зубной щётки. Точно не «Хилтон» здесь. Приглаживаю волосы рукой, вздрагиваю, услышав сухие щелчки ключа, поворачиваемого в замке. Она что, меня заперла? Офигеть просто.

– Ой, а вы уже проснулись?

Улыбается жена. Стоит на пороге, когда я выскакиваю из её уродского санузла, пахнет морозом. И в помпоне её шапки путаются снежинки. Не могут сбежать, поэтому тают.

– Ты где была? – глупо я звучу. Слишком резко, сам замечаю. Неоправданно грубо.

– С Пушкиным гуляла, – дёргает плечиком Полина. Снимает свою идиотскую шубку, вешает на плечики так аккуратно, словно это не доха из чебурашки, а баргузинский соболь.

– С Пушкиным? – ну да, я озадачен. Мало ли, вдруг мне фортануло жениться на сумасшедшей. А что, запросто. Я умею эпатировать.

– Это тёти Валин шпиц. Она в больнице, а пёсик один дома. Я присматриваю. Хотела к себе забрать, но хозяйка квартиры запретила. Вот приходится… Вы поели?

– А у родителей своих ты мне тоже выкать будешь? – скалюсь я, совсем забыв о своём желании сбежать. – Может, ещё по имени отчеству называть будешь?

– Я думала, вы передумали. И не осудила.

Чёрт, эта её улыбка мягкая… Бесит неимоверно. И губу она кусает, пытается отодрать зубами кусочек обветренной кожи. Она вся какая-то… не такая, к каким я привык. Не стервозная, не злая, не капризная. Идиотка, звать её.

– Я привык деньги отрабатывать, – морщусь. Только сейчас понимаю, что стою перед женушкой в одних трусах и её футболке с медвежонком, которая на мне выглядит как секси-топ. Нашёл в шкафу, еле натянул. И, судя по тому, как она на меня смотрит, ей совсем не понравился мой лук.

– Там ваш друг вас внизу ждёт, – задумчиво бурчит Полина. – Слушайте, тогда… вы во сколько приедете? Родители ждут нас к семи. Только…

– Что ещё? – приподнимаю бровь. Она совсем не похожа сейчас на храброго воробья, который мне вчера сделал идиотское предложение.

– Пушкина придётся с собой взять. Вы же не против мне помочь его донести до метро. Нам надо ещё на электричку успеть и…

– На Пушкина мы не договаривались, – морщусь я. Терпеть не могу псин. К кошкам отношусь примерно так же. У меня страшная аллергия на мешки с блохами.

– Вы не любите животных? – спрашивает она так, словно я сейчас признался, что инопланетянин. Я и людей-то не очень люблю. Поэтому на все встречи с людьми, рвущимися стать партнёрами моего концерна, никогда не езжу сам. Для этого у меня есть Генка. Не царское дело ручкаться с людьми, которых я в конечном итоге поглощу, разорю и оставлю за бортом. Да, вот такое я чудище. Но иначе не выжить. Эту дуру я тоже в конечном итоге выкину из своей устоявшейся прекрасной жизни. Но пока она мне выгодна. Точнее, мы взаимовыгодны. Как в бизнесе. Ничего личного.

– Обожаю. Но только в зоопарке, когда они спят в своих вольерах. Ладно, если твоя псина не заблюёт мне тачку, я согласен. Только сделай милость – не приволоки ещё какого-нибудь Лермонтова. Двух мой Боливар не потянет. Всё, мне некогда. В семь буду. Не заставляй меня ждать. Моё время стоит денег.

– Моя любимая футболка тоже стоит денег, – вредно фырчит это недоразумение. – А вы её растянули. И вообще, я не разрешала вам лазить по моим вещам.

– Лучше бы было, если бы я встретил тебя голышом. Или… это был твой коварный план, признавайся, – злодейски скалюсь я, глядя на женушку, которая сейчас цветом похожа на огнетушитель.

– Ваши вещи, выглаженные и стиранные, висят на плечиках в шкафу. Но вы, как любой обычный мужчина, не заметили их. Поэтому с вас футболка. Новая. Я не ношу пропотевшие чужим человеком тряпки. Брезгую.

– Значит, псами чужими ты не брезгуешь, а мной…

Она молча разворачивается, идёт в кухню. Я замираю, отвесив челюсть до пола. Никто и никогда не позволяет себе так меня игнорировать. Никто и никогда.

Через десять минут, злой как сто чертей, выхожу из подъезда. Жена не вышла меня даже проводить. Не приеду я к семи. Не приеду. Дура чёртова. Брезгует она. Овца.

Оглядываюсь по сторонам в поисках моей машины премиум-класса, сделанной на заказ. Неужели эта мелкая выдра меня обманула? Я сейчас вернусь и её…

– Дэн, – вздрагиваю, услышав голос Генки. Он выбирается из… Боже… – Как тебе аппарат? – спрашивает Генка, даже не поздоровавшись. Да и плевать. Я ответить всё равно не могу. Дар речи пропал. Я не поеду на этом «самом добром в мире привидении с мотором». Он за кого меня… – Вот, как ты просил. Стремнее не было. Дэн, поехали. Дубак адский. Печка в машине – фуфло. Я задубел как цуцик. Дед твой рвёт и мечет, не может тебя найти, все телефоны оборвал. Да и сегодня нужно подписать контракт с тем лохом, как там его… забыл. Русланом, точно. Дэн, ты где вообще витаешь?

– Это что, машина? – выдыхаю я облачком пара, рассматривая нечто ужасное, похожее на монстра Франкенштейна.

– Круть, да? На вид вообще аллес. Под капотом мотор от «Ламборджини». За ночь склепали. Скажи, я крут? Хотел водилу заслать за тобой, но решил сам насладиться твоей рожей.

– Офигеть. Поехали.

– Куда? – интересуется Генка.

– Домой. Мне нужно переодеться и смыть с себя запах нищеты в моём джакузи. Пожрать нормально, чтобы превратиться обратно. К пяти мне тачку подгони. Хотя… к двум. Я ещё подарки должен новой родне замастырить. Что смотришь?

– Ты сам поедешь за подарками?

– Тебя что-то не устраивает? – ухмыляюсь я. Не говорить же мне другану, что я ещё и футболку торчу жене. А кто может купить футболку с медвежонком, если не знает какую?

– Кто вы? И куда дели Дэна Сосновского? – Генка откровенно стебётся. И, в принципе, он прав. Я чувствую себя оборотнем в полнолуние.

– Рот закрой. Вези меня быстро. Что там, дед, говоришь, бесится? Шикарно. Сейчас я его вообще уделаю.

Глава 12

Дэн Сосновский

– Горячая ванна, чистое бельё, хороший стейк медиум прожарки и два часа сна. Всё остальное после.

– Где ты шлялся? – голос матушки звенит, хотя она пытается выглядеть равнодушной. И, кстати, у неё бы это легко получилось, если бы она молча меня прожгла взглядом. Потому что мимика у мамули, как у резинового пупса. Слишком много уколов красоты. Кстати, при более тусклом освещении мамулю можно принять за мою ровесницу. Если ещё не знать, сколько вложено в эту её «молодость», я бы мог гордиться родительницей и её усилиями. – Дед из меня душу вынул.

– Мусик, вынуть душу можно только если она есть, – целую мать в натянутую щёчку, которую она подставляет, будто делает одолжение. – Ты как всегда прекрасна.

– А ты как всегда…

– Где этот подонок? – голос деда похож на рокот грома в горах. Несётся, кажется, отовсюду. Отскакивая эхом от стен и высоченных потолков особняка, выстроенного в стиле рыцарского замка. – Зря ты мне не позволяла его пороть.

– Он нервничал, потому что не мог до тебя дозвониться, – шепчет мамуля. – Всю ночь гонял прислугу, как сидоровых коз. Ты хоть предупреждал бы деда, когда снова уходишь в загул. Я понимаю, молодой, успешный, богатый. Имеешь право побуянить, выплеснуть усталость, но…

– Не имеет, – дедова коляска, которая ему на фиг не нужна, грохочет по подъёмнику, как предтеча апокалипсиса. – Ему лет уже, этому Митрофанушке… В его годы у меня уже ты была. И я знал ответственность перед семьёй. А ты родила этого балбеса во сколько лет? Ну-ка напомни…

– Папа, это нескромно указывать мне на мой возраст, – пытается поморщиться мама. Выходит отвратительно. Мимики в её лице просто нет.

– Возраст? – вскакивает дед на любимого конька. – Ты в зеркало погляди на себя. Скоро пупок на лбу у тебя будет, дотянешься. Не семья. Паноптикум. Одна превратилась в «Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королём», другой – прохвост и гуляка. Где ты шлялся, паразит?

– Я ночевал у жены, – ухмыляюсь я. Тишина в комнате повисает такая, что кажется, её можно потрогать.

– У кого, прости? – ух ты. А щёкой мамуля всё-таки может дернуть. Я думал, ей это давно недоступно. – Я ослышалась, видимо, мне показалось…

– Ты не ослышалась. Я женился. Вчера.

Показываю безымянный палец, на который натянуто уродливо-дешёвое обручальное кольцо. Я просто не смог сегодня снять его с утра. Палец отёк после сна в позе джохлой креветки.

– Боже, Дэн, твоя жена… Это же Лизочка Жарикова. Или хотя бы Давыдова дочка? Ты же с ней, вроде…

– Рот закрой, – прерывает дед стон моей родительницы. Смотрит на меня прищурившись. Чёртова эта коляска инвалидская. Все пути к отступлению перекрывает. Убить не могу понять, для чего она деду? Для антуража, разве что. С ним побегай-ка наперегонки. – А ты чего замолк? Ты вещай.

– Ни одна из этих зажравших выдр, – радостно гаркаю я.

– Ох, – мама пытается изобразить обморок. В глазах деда появляются искры интереса.

– Я уже большой мальчик и могу сам решать, что мне делать, как вести семейный бизнес и на ком жениться.

– Она хотя бы нашего круга? Дэн, боже. Где же ты нашёл её, эту… жену свою? – тянет мать, словно умирающая лебедь. Пальцами за виски схватилась. Артистка. Жаль, бросила эту стезю, связавшись с моим папашей, благороднейших кровей и нашего круга. Кстати, он сбежал через полгода после моего рождения, кажется. Не побоявшись гнева моего всесильного деда, который прекрасно знал цену своей рафинированной дочери. – Кто она? Ну? Говори сейчас же.

– Она человек. На дороге валялась, я подобрал. Ещё вопросы?

– Только один. Ты её любишь? – опа, а дед спокоен, как удав. Даже улыбается, старый барбос.

Я молчу. Глаза отвожу. Наделал я, конечно, такой кабак. Люблю? Тупее не придумаешь вопроса. Он ведь понял, что я женился на зло.

– И когда ты нас познакомишь со своей… этой…? – мама в своём репертуаре. То, что не по её, – неправильно и мерзко. – Неужели притащишь в наш дом на праздники?

– Нет, мамуля. Я поеду праздновать Новый год к моей новой родне. Кстати, с подарками не поможешь? Я думал теще подарить тот эскиз Кандинского, выторгованный на благотворительном аукционе. Как считаешь, оценит?

– Колхознице? Кандинского? – мать уходит, резко развернувшись. Да уж, если бы я и вправду сошёл с ума и привёл в мой дом Полину, ей бы пришлось ой как несладко.

– Стой тут, – приказывает дед и слишком резво для колясочника вскакивает на ноги. Интересно, что задумал? Дед вприпрыжку взлетает по лестнице. Мошенник. То затащи его на коляске на второй этаж, то вон как сигает.

Кандинского. Придётся дарить, раз уж я уже мамуле анонсировал свою глупость. Чёрт, ещё же подарки покупать. Времени почти не осталось. Ванная мне точно уже не светит, равно как и сон.

– Вот, – дед словно Сивка-Бурка передо мной встаёт. Я аж вздрагиваю. Смотрю на футляр в старческих руках. Красный, бархатный, маленький.