Читать книгу "Миссия в Неаполе"

Глава 10
Скорбящая вдова

Ардашев проснулся от яркого утреннего света, пробивавшегося сквозь щель в портьерах. Ночь прошла спокойно, но не принесла желанного отдыха. В голове, словно назойливые мухи, роились мысли о вчерашнем дне: визит в тюрьму, разговор с Чаплыгиным и туманные контуры ещё не до конца понятного дела.

Он принял ванну и, облачившись в строгий чёрный сюртук, идеально подходящий для траурного визита, спустился в ресторан отеля. Утренний Неаполь уже начинал шуметь, но вместе с суетой из открытого окна в залу проникал свежий весенний ветер.

Завтрак в «Бристоле» представлял собой не просто приём пищи, а целый ритуал, выверенный до мелочей. Официант в белоснежной куртке бесшумно сервировал столик: приборы с гравировкой отеля и тончайший лиможский фарфор[31]31
  Лиможский фарфор – знаменитый элитный французский фарфор, производимый в городе Лимож с XVIII века.


[Закрыть]. Сначала подали кофе – тот самый, густой и обжигающий, в начищенном сосуде с длинным носиком. Затем принесли свежевыжатый сок из красных сицилийских апельсинов в запотевшем бокале.

Основное блюдо состояло из двух яиц пашот, идеально сваренных, с дрожащими, как желе, белками и жидкими, янтарными желтками. Их подали на поджаренном куске пшеничного хлеба с тонким слоем масла, рядом с несколькими ломтиками нежной ветчины и горстью свежей рукколы. В плетёной корзинке дымились тёплые булочки-сфольятелле[32]32
  Сфольятелле – традиционная итальянская (неаполитанская) выпечка в форме ракушки из хрустящего многослойного теста с начинкой.


[Закрыть] с рикоттой, а в хрустальной вазочке переливался на солнце густой инжирный джем. Ардашев ел неторопливо, наслаждаясь тишиной и безупречным обслуживанием, столь разительно контрастировавшим с тем миром, в который ему предстояло окунуться.

Закончив трапезу, он подозвал портье и попросил не только заказать коляску, но и объяснить извозчику, что его нужно доставить в похоронное бюро.

Через несколько минут у входа его уже ждал лакированный кабриолет с откинутым верхом.

Кучер, щёлкнув вожжами, направил лошадь вниз по склону холма.

Они ехали не по центральным проспектам, а по боковым улочкам района Кьяйя, где жили состоятельные неаполитанцы. Здесь не было нищеты и суеты старого города. За высокими коваными оградами виднелись сады, где глицинии свешивали лиловые гроздья, а на клумбах уже вовсю цвели ирисы и алые маки. Вскоре экипаж остановился перед витриной, задрапированной чёрным крепом. Над дверью висела скромная вывеска: «Похоронные почести».

Внутри было тихо. Вдоль стен стояли образцы надгробий, а на подставках красовались венки из искусственных и живых цветов. Хозяин, сухой старик в чёрном сюртуке, с лицом, словно обтянутым пергаментом, вышел из-за конторки.

– Мне нужен венок, – проговорил Клим на французском. – Большой, из свежих белых лилий. И траурная лента.

Климу повезло. Старик прекрасно владел языком Дюма и указал на пышный венок, источавший горьковато-сладкий аромат.

– Что написать на ленте, месье?

– «Париж скорбит о тебе, Винченцо», но только по-французски.

Хозяин, не задавая лишних вопросов, вывел золотыми буквами продиктованную фразу каллиграфическим почерком: «Paris te pleure, Vincenzo».

Расплатившись, Клим вернулся в экипаж. Венок занял соседнее сиденье.

– Теперь в переулок Семи Скорбей, к палаццо Монтесано.

– Это в Испанских кварталах, синьор, прямо за Виа Толедо, – уточнил извозчик. – Поднимемся вверх по склону.

Дорога в сердце старого города оказалась путешествием в другую эпоху. Коляска нырнула в узкий каменный проход, где дома теснились так близко, что, казалось, подпирали соседей. Солнечный свет сюда почти не проникал, оставаясь где-то в вышине, на уровне крыш. Экипаж с трудом лавировал между тележками торговцев, ослами, гружёными овощами, и стайками играющих детей. Наконец они вывернули на небольшую площадь и остановились перед массивным зданием.

Палаццо Монтесано представляло собой суровое четырёхъярусное строение из потемневшего от времени серого туфа. Оно выглядело древним и гордым, как старый аристократ, не желающий признавать бедность. Окна второго, парадного этажа были закрыты тёмно-зелёными ставнями, а одно из них занавешено чёрной тканью – знак траура. Внизу виднелась скромная, но изящная вывеска: «Антиквариат Монтесано».

Ардашев расплатился с извозчиком и, взяв венок, вошёл под своды тёмной арки. Швейцар в поношенной ливрее скорбно поклонился и указал на широкую мраморную лестницу, ведущую наверх.

Наверху его встретила почти полная тишина, нарушаемая лишь приглушённым покашливанием. Он оказался в просторной Большой зале под расписным плафоном, где нимфы и сатиры безучастно взирали на земную скорбь. Большую часть стены укрывала шпалера – вполне сносно сохранившийся старинный гобелен, детально изображающий сцену «Охоты Дианы». Из угла доносилось мерное, глуховатое тиканье напольных английских часов. Длинный стол, накрытый плотной скатертью, на время прощания переставили к самой дальней стене, а вдоль левой выстроились деревянные кресла с высокими резными спинками и подлокотниками – так, чтобы скорбящие могли сидеть, обратив взоры на покойного.

В самом центре залы, на специальном постаменте, утопая в цветах, стоял открытый гроб из тёмного полированного дуба. Горели длинные восковые свечи в бронзовых канделябрах, их пламя слегка колыхалось от сквозняка, отбрасывая на стену тени. Вместо фотографии у изголовья висел большой парадный портрет графа в полный рост – высокомерный пожилой господин с тонкими губами и холодным взглядом смотрел на собравшихся.