Читать книгу "Царская гончая. Книга 1"

Глава 5
Можно без имени

Стивер

«Недостаточно хорош. Можно без имени». Такой могла быть надпись на надгробии Стивера Ландау, единственного сына военного врача и учительницы музыки при дворе.

* * *

Чертежи и бесконечные списки заполонили дощатый пол. Сижу посреди бумаг, нервно оглядывая листы в поисках нужного. Теплые солнечные лучи греют спину, заставляя выпрямиться. Рыжая кошка лениво потягивается, царапая листы. Мама без ума от этого комка шерсти и даже назвала ее чудаковато – Катей. На все возражения, что это глупо, она виновато опускала взгляд и замолкала.

Кошку мы так и не переименовали.

В небольшой комнате царила тишина, изредка нарушаемая пением матери. Музыкальный слух редко ее подводит, но менее странным от этого исполнение не становится. Она родом с Юга близ Рваных Берегов, тамошний говор отличается от того, как звучит речь в средней полосе, не говоря уже о землях княжества Гуриели, где мы поселились после смерти отца. Невольно устремляю свой взгляд на инструменты, разложенные на столе. Свирель, гусли, балалайка и совершенно неведомое в здешних землях изобретение – виола со смычком. По форме инструмент напоминает крупную грушу с веточкой. На подоконнике забытая чашка остывшего иван-чая. Через дверной проем в комнату вбегают два котенка. Катя поднимается и нехотя плетется к своим детям. Хватаю чернильницу и убираю ее с пола на стол, так же заваленный бумагами.

– Стивер, солнце, время обеденное, – зовет мама. Вздыхаю и поднимаюсь.

Нужно придумать что-то гениальное. Настолько новое и хитроумное, что обеспечит мне место при царе, где-то в теплом уголке именитых чертежников.

Когда мама проходит в комнату, я замечаю, как посерела ее кожа. Рыжая копна вьющихся волос стала вдвое короче. Истончившиеся пряди прилипли к щекам и плечам. Я отшатываюсь к противоположной стене. Чертежи и наработки мнутся и рвутся под ногами. Мать улыбается, обнажая обломки зубов.

Комната наполняется сладким гнилостным запахом плоти и водоема, где я нашел ее два года назад.

Просыпаюсь в холодном поту. В комнате слышится мерное дыхание Катуня Нахимова. За годы я привык к его компании, хоть прежде мне никогда не приходилось делить с кем-то спальню. Переворачиваюсь на спину, протирая ладонью лоб. Небо на востоке уже розовое. Рассвет наступит совсем скоро. Сажусь в кровати и чувствую, как тонкие доски прогибаются под моим весом. Простыни смятые и влажные. Отбрасываю вытертое одеяло и опускаю ноги на прохладный пол из утоптанной земли. Катунь, лежащий недалеко от меня, открывает глаза.

– Чего не спишь, малец?

Его и без того грубый голос в полумраке звучит угрожающе. Я потираю шею.

– Думаю, – отзываюсь я. Нахимов тихо хихикает, затем ложится на бок и с выжиданием глядит на меня. Я молчу какое-то время, прежде чем Катунь заговаривает вновь:

– Ты постоянно думаешь.

– Это проблема? – Я скрещиваю руки на груди. Он задумывается на мгновение дольше обычного.

– Да, если ты от этого раскисаешь.

Катунь отворачивается, накрываясь с головой, оголяя ноги до колен. Это самый высокий человек, которого я когда-либо видел. Претендент на звание «Самый странный убийца и варвар всех времен и народов Райрисы».

Амур был личным следопытом царя, он выслеживал и загонял в угол неугодных своему господину. Он был его гончей. Позднее, когда Амур лишил жизни престолонаследника, в народе его прозвали не просто царской гончей, а еще и приписали множество нелестных слов. Начиная от «жестокий» и заканчивая «последней поганью». Катунь совсем не похож на своего близкого друга. Напротив. Не поджарый и бесхитростный, Нахимов, скорее, представитель тех больших и неповоротливых собак, чьи слюни остаются повсюду, а его аппетиту можно позавидовать.

Он веселый и жизнерадостный, пока не берется за ружье. Или лук. Или просто не начинает ломать шеи и откручивать головы, отпуская шуточки. Но мне ли его судить?

Мысли возвращаются к изуродованному телу матери. Пытаюсь отвлечься и перестать ощущать запах разложения, но увязаю в воспоминаниях с головой.

– Расскажи мне.

В голосе Нахимова нет привычной насмешки. Большие черные глаза уставились с выжиданием.

– Рассказать? Что?

– Тебя что-то мучает. Поделись, и станет легче.

Нахимов разминает крепкие руки и хрустит пальцами. На нем нет такого обилия шрамов, как на Звере, но это не мешает ему выглядеть устрашающе.

Как Амур.

Теперь для меня он сообщник, и нет повода бояться произнести его настоящее имя.

– С чего ты взял?

Катунь устало потирает глаза, прогоняя сон. Он никогда не злится. Во всяком случае, по-настоящему. За годы, что мы провели вместе, вычисляя пути, которыми Алые Плащи водят заключенных, он никогда не срывался. Катунь мог рваться в бой, а потом ужинать зажаренной на палке белкой, не смыв с себя чужую кровь. И сегодня он крайне терпелив. В отличие от Хастаха.

Катунь хрустит шеей, коленями и даже спиной. Он разваливается на глазах.

– Может, к врачевателю? – пытаюсь сменить тему я. Безуспешно.

– Ты видел нашего штопаного красавчика? – Я догадываюсь, что речь идет об Амуре. Это я его шил. Я не врачеватель, но вдруг попаду в руки к такому же любителю?

Тело непроизвольно дергается, а руки покрываются мурашками. Нахимов усмехается.

– Давай так: ты говоришь, что мучает тебя, а я расскажу тебе какой-нибудь свой секрет?

Обреченно опускаю голову. Я ничего не потеряю, если скажу ему. Может, даже узнаю что-то важное.

– Мне снилась мама, – выпаливаю как можно скорее, чтобы не успеть передумать. Нахимов хмурится. На левой брови белеет небольшой шрам.

– Так в чем проблема?

Правая нога начинает трястись. Катунь бегло оглядывает мою кровать, делая вид, что не замечает того, как я вцепляюсь пальцами в матрас.

– Ты не понимаешь.

– Я и не пойму, если ты продолжишь молчать.

Глубоко вдыхаю. И начинаю рассказ:

– Я нашел ее тело ниже по течению, в половине дня ходьбы от нашего дома. Она плавала на мелководье, лицом вниз. Волосы, те, что убийца оставил, солнечными змеями колыхались вокруг.

Поднимаю глаза лишь на пару секунд, но и их хватает, чтобы заметить, как замер Катунь. Он склонил голову набок, и даже звякающие змеи его волос недвижимы.

– По голой спине и плечам ползали мясные мухи. Помню, как пытался затащить ее в лодку. Ее блестящие волосы клоками оставались на пальцах. Я вылез из лодки, оказался по грудь в воде. Когда я перевернул маму, то буквально почувствовал, что значит фраза «сердце споткнулось». Казалось, что весь мир споткнулся и перевернулся с ног на голову. Они изуродовали ее лицо.

Раньше она была так похожа на меня. Как отражение. Произнести это вслух мне не хватило сил.

– Кому это могло быть выгодно? – Нахимов натягивает штаны, игнорируя существование нижнего белья. Отворачиваюсь.

– Не знаю.

Не то чтобы я не думал над этим вопросом. Думал. И много за все эти годы, но без толку. Мой скудный ум не переваривает ничего больше, чем нотная грамота и расчеты.

– Ты не пытался найти убийцу? – буднично интересуется он, застегивая манжеты на мятой серой рубашке. Как и все вещи, она ему немного мала. Ткань обтягивает широкие плечи и крепкие руки.

Руки убийцы.

– Надеюсь, господин Разумовский сможет помочь мне и в этом.

Нахимов замирает на последней пуговице и усмехается своим мыслям. Едва заметно качает головой и тянет:

– Амур из-под земли достанет ответы на все твои вопросы.

Меня удивляют его слова. К Разумовскому у меня всего две просьбы и все как к поисковому бюро. Найти убийцу матери и сестру, которая может и не существовать. Могут ли его слова значить, что моя сестра мертва?

Нахимов затягивает ремни кожаной перевязи. Крепит пару небольших ножен с торчащими из них блестящими рукоятями. Он не мечется по комнате. Все его движения четко выверены: шаг к стулу, где с вечера была оставлена сумка с патронами, три шага к кровати, под которой лежит ружье.

Я натягиваю ботинки на протертые носки и выхожу из спальни. В узком коридоре темно. Этот дом не имеет ничего общего с тем, где я вырос. Южане живут просторнее. В наших домах много света и окон, обрамленных воздушными, как морская пена, занавесками. Нам не нужны громоздкие печи, чтобы отапливать дома. Небольшого камина в общей комнате хватает, чтобы греться всю зиму. Пару лет назад я увидел свой первый снег. Отец часто бывал у Северных границ и рассказывал мне о нем. Однажды он даже видел Кроноца из семейства Раннсэльв, властителя Крайнего Севера. Правда, побывать на его землях отцу так и не удалось. Не успел.

Кухонная арка ослепительно сияет впереди. Когда я вхожу, то не чувствую ничего, кроме дыма. Он окутал лавки и человека за столом. Разумовский задумчиво оглядывает мои чертежи, аккуратно перебирая их. Его темные волосы торчат в стороны, будто он едва проснулся. Или не засыпал.

Легенда.

Я не могу сдержать улыбку, наблюдая за тем, как, без всякого преувеличения, самый известный человек Райрисы перебирает мои научные труды. Своими руками. С ума сойти!

– Ты еще долго будешь зыркать? Сядь, – недовольно хрипит Амур, не отвлекаясь от схемы построения механизма, обеспечивающего передвижение колесницы без участия лошадей. Я усаживаюсь напротив, с трудом унимая нервную дрожь.

– Доброе утро. – Слова прозвучали глупо. Разумовский неохотно отрывает глаза от бумаг и оглядывает меня с нескрываемым недоверием. Расправляю плечи, пытаясь впечатлить его.

– Доброе. – Его высокомерный тон сквозит недовольством. – Рассказывай. – Это скорее приказ, чем просьба. Я ерзаю на лавке, вытирая вспотевшие ладони о плотную ткань штанов.

Я так ждал и одновременно боялся этого момента, что, когда он наступил, не чувствую ничего, кроме страха опозориться.

Амуром меня пугали с самой юности. То присказками о его нечеловеческом нюхе на предателей царя. Правда, иногда эти же байки обрастали все новыми подробностями, и вот у него уже не чуйка на предателей, а желание рвать глотки врагов зубами, как охотничий пес. То о перекрестке четырех главных дорог Райрисы – городке, что славился торговлей на все княжества, – Тунгусе. Там он грабил и убивал купцов. Не для наживы. Просто оттого, что нрав Разумовского был поистине чудовищен, а значило это лишь одно – никто не смеет зарекаться, что однажды царская гончая не возьмет его след во имя хозяина и жажды кровавой расправы.

Амур отложил мою тетрадь в кожаном переплете, и на его лице проскользнула усмешка.

Бледный, как луна, он не похож на человека. Во всяком случае, живого. Может, виной тому байки о кровожадном Демоне?

Разумовский действительно имел поражающий воображение нюх! Правда, на неприятности. Многие гадали, почему же он все-таки убил царевича Виндея, но мнения их разнились во всем, кроме одного – поступок был нечеловечески жестоким, а значит, Разумовский точно вылез из преисподней. Прозвище «Демон» было одним из множества кличек, но пришло скорее не из народа, а с Запада. Покойный граф Витим написал письмо царю, где прозвал Амура «Демоном Четырех Дорог, разнесшим траур по всем сторонам света Райрисы».

– Идэр говорит, что ты собрал всех. – Пауза. Разумовский потирает рубец на переносице. Он продолжает нехотя, выдавливая каждое слово: – Проси, что хочешь.

– Это шутка? – Я, не в состоянии скрыть удивления, таращусь на него. Он устало потирает нижнюю челюсть, где заканчивается еще один шрам.

Ему будто… некомфортно находиться рядом со мной. Может, мне показалось? Я ляпнул лишнего? Или Нахимов меня оболгал?

– Ты сыграл ключевую роль в моем освобождении. Скажи, когда надумаешь.

Моя мать, верующая до одурения, часто наказывала мне не молиться в дни, когда луна убывала настолько, что на небе висел лишь один острый месяц. Мол, в те дни Смерть отворачивает от людей взор, чтобы Бесы и всякая нечисть могли всласть нарезвиться. Как зла и своенравна судьба! Матери давно уж нет среди живых, а Амур, что по жажде крови и страданий мог бы легко сравниться с Бесами, теперь мне должен!

С ума сойти!

Щеки горят, и нога сама собой дергается под столом. Амур откидывается назад и упирается спиной о бревенчатую стену. Его взгляд теплеет.

– Как много времени прошло?

Задумываюсь лишь на пару секунд. Разумовский устало прикрывает глаза.

– Два года.

Он молчит и не открывает глаз. Мне показалось, что он уснул, но Амур хрипит:

– Крупской жив?

– Живее всех живых, – нехотя признаю, отмечая новую перемену в его бледном лице. Брови слегка выгибаются, а уголки губ ползут вверх, обнажая ровные белые зубы.

– Ну, это ненадолго, – ухмыляется Амур, и я ему верю.

Глава 6
Сделка с Демоном

Инесса

Пытаюсь поднять руки, но ничего не выходит. Нет веревок, сдавливающих кисти. Только слабость. Вязкая, удушающая, грозящая утащить в небытие. Справа раздается недовольный голос – что-то между тихим пением и бормотанием. Меня охватывает паника.

Старуха сгорбилась над миской. Узловатые пальцы вцепились в каменную ступу. Седые волосы распущены. Гладкие блестящие пряди спадают до поясницы. Под потолком развешаны пучки сухой травы. Ведьма.

Заметив мое пробуждение, старуха откладывает пестик.

– Попутный ветер коварен, занес много гостей. – Голос звучит, как скрежет сухих ветвей. – Во славу Триединой Богини, у Собирательниц душ будет много работы.

* * *

Гнилые потемневшие балки заглядывают в мое сонное лицо. С них свисает паутина. Потолок из черных досок. Между ними кое-где можно увидеть торчащее сено. Ни пучков травы, ни ведьмы.

Где я?

Всю ночь я ворочалась с бока на бок. Куталась в толстовку, не в силах подняться на поиски пледа и еды.

Склад, охранник, шкаф. Они ведь были. Или нет?

Чем меня накачали?

Тело словно онемело, стало чужим.

Где бы я ни была, это место заметно отличается от склада. Здесь холоднее, и даже воздух ощущается иначе. Он чище. Все попытки вспомнить, как я оказалась в чужом доме, ни к чему не приводят. Клочки воспоминаний обрываются на пыльном шкафу и жутком отражении моего лица.

Даже злиться на себя сил нет.

Оглядываюсь. Никого. Облезлая печка посреди единственной комнаты. Вряд ли я все еще в Москве.

Теперь я в безопасности? Или нет? Меня вывезли за город? Почему не сдали в полицию? Они хотят меня убить?

Время тянулось ужасно медленно. В метаниях между сном и явью я успела пожалеть, что меня не арестовали. Стало легче с рассветом, окрасившим небо за маленькими деревянными окнами в огненно-рыжий.

Ноги с трудом разгибаются, когда сажусь на кровати из досок, покрытой тонким одеялом вместо матраса. Колени щелкают.

– Ну вот, пожили и хватит, – ворчу я, когда убеждаюсь, что кроме меня здесь никого нет.

Пыльно и слишком много паутины, свисающей с потолка, словно мишура на Новый год. Обвожу взглядом комнату и нахожу причудливый лиловый шкаф, несколько старых сундуков возле трехногого обеденного стола и громадные оленьи рога, прибитые у единственной двери. На них накинули бесформенные серые тряпки.

Кто-то здесь живет, и он вполне может пожелать вернуться. Судя по вещам, хозяин достаточно внушительных размеров.

Впервые с пробуждения мне становится страшно. По-настоящему. Хлопаю ладонями по карманам и быстро нахожу телефон и украшения. Камни и металл холодят пальцы. Приятная тяжесть в ладони зажигает искру надежды.

Раз эти олухи не додумались обыскать меня, то уйти отсюда будет легко.

Сжимаю телефон в руках в ожидании.

Сейчас посмотрю на картах, где нахожусь, и закажу такси. Меня ждет самая лучшая поездка в моей жизни.

Вот только телефон не включается. Судорожно жму на кнопки, но ничего не происходит. Черный экран блестит, не желая загораться. Делаю глубокий вдох и приступаю к совершенно непривычному для меня занятию – успокаиваюсь.

Сколько себя помню, я всегда слишком много нервничала. Дома и в школе, обворовывая чужие дома и, даже когда все было просто прекрасно, я боялась того, что это затишье перед бурей.

Но, кажется, то, что я проснулась Бог знает где, – не шторм, а лишь передышка перед ураганом.

* * *

Инстинкты молили рвать когти куда угодно и сию же секунду, но я просидела несколько часов у окна, разглядывая прохожих.

Мне нельзя выделяться. Вдруг кто-то из них стукач?

«Если домишко настолько запущенный и здесь давно никого не было, хозяин не обязательно вернется прямо сейчас», – успокаиваю себя.

Живот сводит от голода, но я продолжаю следить, цепляясь за каждую деталь.

Сгорбленные от тяжелой работы женщины и измученные бородатые мужчины в серых и черных одеждах, которые напоминают старые наряды. Платья в пол, платки на головах, безликие костюмы. Местные жители сосредоточены на извилистой брусчатой дороге и почти не смотрят по сторонам. Я будто оказалась на сцене в разгар представления.

Быть может, я просто сошла с ума? Безумна я или нет, нужно как можно скорее уходить отсюда.

Руки дрожат то ли от холода, то ли от нарастающей паники. Моя одежда и внешность будут выделяться.

Пора сделать то, что я умею лучше всего.

Плакать.

Издаю нервный смешок, запуская пальцы в волосы.

Нужно затеряться.

Откопав в потрепанном сундуке штаны и камзол пепельного цвета, натягиваю поверх своей одежды. Штанины пришлось закатать и запихнуть в кроссовки. Небольшие пуговицы едва поддаются окоченевшим пальцам и с трудом попадают в петли камзола. Хватаю плащ с рогов. Дверь за мной закрывается без единого звука.

Весна весной, но вчера было нестерпимо жарко, а сегодня лужа перед порогом покрылась льдом. Хватаю черенок, приставленный к заиндевевшей бревенчатой стене.

Теперь у меня есть оружие.

Мышцы отзываются ноющей болью при каждом шаге, но я заставляю себя двигаться вперед. Крадусь между бедными и кособокими сельскими домами с несвойственной мне сноровкой, с легкостью скрываясь от редких прохожих за сараями и в тени плетеных заборов из ивовых прутьев.

У меня ушло несколько часов на то, чтобы пересечь несколько улиц. Солнце стояло уже высоко над головой, почти скрытое мутной пеленой серых облаков, когда я наконец обошла последние дворики и вышла в поседевшее от инея поле. Трава, серая и пожухлая, напоминает космы ведьмы из моего сна. Грунтовая дорога – две глубокие колеи.

Три проблемы в стране – дураки, дороги и потерявшиеся дураки на разбитой дороге.

На пустыре ничего, кроме камней и редких чахлых деревьев, покрытых слоем прозрачного льда. Никогда не видела ничего подобного. Небо, затянутое бесцветными тучами, плавно перетекает в тропу. Будто у моего пути больше нет конца.

Пальцы в кроссовках замерзли быстрее, чем я рассчитывала. Холодный ветер толкает в спину, проникая под плащ. Ноги так и норовят разъехаться в стороны. Опираюсь на черенок, чтобы не убиться, когда в очередной раз поскальзываюсь на ровном месте. Секунды растягиваются в минуты, а те в мучительно долгие часы. Конца у моего пути действительно нет. После нескольких часов ходьбы все, что меня ждало, – это обрыв за небольшим плетеным ограждением. Опасный, местами очень крутой. Черный камень, заключенный в объятия блестящего льда, исчезает в дымке.

Как далеко земля?

Сердце ушло в пятки. Поднимаю глаза, чтобы высмотреть хоть что-то на горизонте, но и там меня ждет лишь бледная пустота. Абсолютно серое ничто. Мир исчез в густом тумане.

Теперь я одна. Одна на краю мира.

– Эй, ты кто такая? Чего забыла на границе? – слышится позади мужской голос.

Оборачиваюсь, отскакивая от пропасти. Трое мужчин в алых одеждах снимают ружья с плеч. Одетые в одинаковую форму, напоминающую балахон, незнакомцы даже не пытаются казаться дружелюбными. Как я могла не заметить их на открытом пространстве? Самый нетерпеливый шагает вперед, направляя раздвоенное серебристое дуло на меня.

Одна на краю мира. Мертвая.

– Дружина истинного князя Западного, Кегала Крупского, – представляется самый старший. На вид ему неплохо так за сорок. Серые глаза мечутся между мной и его подельниками. Отступаю.

Бред какой-то. Какие к черту князья… Кегли?

Мужчины медленно двигаются навстречу. Они шагают нога в ногу, рассредоточиваясь. Окружают. Их можно принять за братьев. Усатые, в высоких меховых шапках. Я как будто оказалась в фильме с отвратительной актерской игрой.

Дураки, возомнившие себя дружинниками при князе, наигранно злы. Хмурые настолько, что густые выцветшие брови едва ли не смыкаются в одну мохнатую гусеницу на переносице. Они коротко переговариваются, но их слова не имеют смысла.

«Берите дуру с печи, пока она тепла».

«Она могла пройти сквозь пещеры с Диких Земель и потеряться».

«В Соли за нее не дадут и семи серебряников».

Какие к черту серебряники?

Еще один шаг. Язык будто прилип к небу, не позволяя мне выдавить ни слова.

Да и что я скажу? Всем привет, меня зовут Инесса, и я так лихо обнесла склад, что одна очнулась далеко от до…

Нет. Лучше молчать.

Холодный ветер пробирает до костей. Отступать больше некуда. Слезы сдавливают горло.

– Кто ты? – повторяет один из незваных гостей.

И меня прорывает. Слова полились сами, сумбурно и без остановки:

– Не знаю, как сюда попала. Я из столицы. Я… я… я не знаю, как здесь оказалась. Тут все такие странные. Я не местная. Я не знаю, где нахожусь, и хочу домой. Мне нужно домой, понимаете?

– Пора заканчивать это представление.

Двое перезаряжают ружья, пока старший бросается ко мне. Трава скрипит под его ботинками. Раскинув руки в стороны, мужчина настигает меня на краю обрыва.

Мгновение. Такое долгое и такое быстрое одновременно. Земля уходит из-под ног, и я падаю в бездну.

Я не хочу умирать. Я не хочу умирать!

Перед глазами раскидывается безжизненное серое небо. Холодный ветер свистит в ушах и раздувает плащ, словно парашют. Туман висит в воздухе кусками сахарной ваты.

Все замерло, а я наблюдаю ускользающие сквозь пальцы последние секунды жизни.

Переворачиваюсь и едва успеваю обхватить руками голову, прежде чем приземлиться. Падение прерывается мерзким хрустом. Не чувствую земли под собой. Есть только боль, окутавшая все тело. Хватаю ртом морозный воздух, но не могу сделать вдох. Легкие горят, но с губ не слетает ни звуков, ни облачков пара. Скатываюсь с выступа, и вновь меня подхватывает ветер. На этот раз падение совсем недолгое. С размаху бьюсь о склон и качусь вниз вперед ногами. Снег и мелкие льдинки летят в лицо и царапают щеки. Плащ скользит по наледи, и из груди вырывается протяжный крик. Поворот. Еще один. Я ненадолго подлетаю – и вновь жесткая посадка. Все повторяется, снова и снова.

Жмурюсь и последнее, что чувствую, – снег в рукавах и жгучую боль в пояснице. Потом – темнота.

* * *

Я просыпаюсь. Замечаю, что больше не двигаюсь. С трудом открываю глаза. Мир раскачивается, словно вагон метро.

Поле. Пустое и безжизненно-белое.

К горлу подступает тошнота. Присматриваюсь к размытому пятну в паре метрах. В ушах шумит. Не чувствую ни страха, ни паники. Скорее, неприятное удивление и пустоту. Мужчина, представившийся дружинником, лежит, повернутый ко мне заиндевевшим лицом. На посиневших губах застыла тонкая струйка крови.

Он мертв. А я нет.

Кряхчу, переворачиваясь на спину. Каждое движение неловкое и неповоротливое. Надо мной нависает иссиня-черная груда обледенелых камней.

Я жива.

Смех вырывается из груди, по щекам ручьем бегут слезы. Жгучая боль сковывает ребра, не позволяет глубоко вдохнуть. Приходится довольствоваться короткими вздохами, поднимающими за собой клубы густого пара.

Этого просто не может быть. Я выжила! С ума сойти!

Я смеюсь как сумасшедшая, до спазмов в пустом животе.

Когда приступ истерии закончился, мне пришлось заставить себя подняться.

Не хватало пережить такое грандиозное падение и помереть от воспаления легких.

Этот человек… Я могу ему помочь или уже поздно?

Переступаю через отвращение и страх и оглядываю мужчину.

Сомнений в том, что он мертв, не остается.

Он лежит на животе, его руки и ноги неестественно выгнуты. Русая борода потемнела от крови. Рот мужчины открыт. Теперь его мольба о помощи запечатлена на расцарапанном посиневшем лице. Ружье все еще висит на его груди. Замечаю обломанный конец моей палки, торчащий из-под алого плаща.

Я должна забрать его вещи.

К горлу подступает тошнота. На языке чувствуется желчь.

Обокрасть покойника? Я никогда не обчищала неимущих. Скорее, заимствовала у людей то, что они в состоянии приобрести снова. Во всяком случае, так я себя всегда утешала.

Но оно же ему больше не пригодится.

Никто не узнает. Он уже никому никогда не расскажет.

– Это необходимость, чтобы выжить. Мой поступок не делает меня плохим человеком.

И все равно мне отвратительно от себя самой. Подхожу к телу на подгибающихся ногах и плюхаюсь рядом с трупом. Дрожащие пальцы немеют от холода, когда я пытаюсь уцепиться за ремень на груди мужчины.

Что, если он еще жив?

Разглядываю его бледное лицо, готовая в любую секунду умереть от страха, если в пустых глазах промелькнет жизнь. Но он не шевелится. Радужка светлая, будто выцветшая, как у стариков. Подношу ладони к лицу и согреваю их дыханием. Растираю пальцы. Два сломанных ногтя из десяти.

Ремень легко поддается. Разношенный и мягкий, он приятно ложится в руку. Стягиваю с мужчины ружье и, прежде чем подняться, замечаю причудливую резьбу на деревянном прикладе.

Это что, медведь? Прелесть.

Дальше все как в тумане. Холод, пронизывающий до костей, тишина и беспорядочные мысли, переплетающиеся с неуверенными движениями.

Оружие привлечет ко мне внимание. Вытаскиваю из штанов мужчины ремень и затягиваю на бедре, как подвязку для чулок. Закрепляю оружие на себе, просунув его через пояс от своих джинсов и ремень на ноге. Дуло заканчивается у колена, а приклад упирается в подмышку и мешает наклоняться. Обшарив карманы красного балахона, я нахожу три небольших ножа и немного самых настоящих золотых монет. С медведями.

Бред какой-то.

Княжества с настоящими золотыми монетами и дружинниками.

Может, меня чем-то накачали на складе? Или я что-то не так поняла?

Я рассовываю ножи и монеты по карманам.

Чем больше времени проходит, тем хуже самочувствие. Кровь стучит в ушах, глаза застилает пелена слез.

Надо идти. Я должна двигаться дальше.

Подвываю, ковыляя по полю. Труп остается позади. На горизонте чернеет полоса леса. За мной крадется смерть, обдавая холодным дыханием. Коротаю часы, жалея себя.

Глупая, никчемная клуша. Как меня угораздило вляпаться по уши в это дерьмо?

Опираясь на палку, я шагаю по траве, ориентируясь на восходящую над лесом луну. Обернуться мне хватило сил лишь когда солнце садилось за спиной, прячась в камнях. За мной никто не шел. Поле сменилось редким березняком. Ветки, покрытые льдом, издавали причудливые звуки, стукаясь друг о друга при малейшем дуновении ветра. На небе появились первые звезды, и далеко впереди показались тонкие столбики серого дыма, лениво тянущегося вверх.

Я не ощутила внезапно проснувшегося второго дыхания или надежды. Ускорила шаг просто оттого, что с каждой секундой промедления вера в то, что я смогу идти дальше, угасала все стремительнее.

Время идет еще медленнее, чем я. Трудно это представить, но так и есть.

Каждый новый шаг дается труднее предыдущего. Усталость, ноющая боль и голод смешались в одно уродливое отчаяние.

Я никогда не выберусь из леса. Скоро вылезет голодная живность, и наутро моих костей и след простынет.

Замираю, тяжело дыша.

Еще вчера на улицах буйствовал май. Снег давно сошел, и парки позеленели, усыпанные мелкими липкими листочками, едва проклюнувшимися из почек. Почему кругом снег? С чего так холодно?

Где бы я ни была, это далеко не Подмосковье. Не думаю, что это вообще средняя полоса России. Где вообще сейчас, на границе весны и лета, может быть настолько холодно? В Мурманской области, кажется, были горы. Ну почему я такая дура и спала на географии, вместо того чтобы слушать?

– Просто иди. Это же не сложно, – убеждаю саму себя.

Лес не спеша расступается. Я выхожу на грунтовую дорогу. Напеваю себе под нос глупые строки, создавая иллюзию нормальности:

«В лесу пропала Инесса, но все хорошо.

Я приду домой и отмокну в ванной.

Оплачу квартиру, и мне будет смешно, что оказалась в такой странной ситуации».

Ветер завывает раненым зверем, плутая в верхушках сосен. Из-за шершавых стройных стволов показываются одноэтажные бревенчатые дома. Стены потемнели от времени и местами покрылись пушистым бледно-голубым мхом.

Не Новая Москва.

На улицах пусто. Осматриваюсь. Окна заглядывают в душу побелевшими на морозе стеклами. Их украшают причудливые резные ставни. Кажется, бо́льшая часть домов пустует. Бреду мимо неогражденных домов и загонов для скота в сопровождении душащей тишины.

Где люди?

Поднимаю глаза к потемневшему небу в попытках сдержать слезы и замечаю тонкую нить дыма. Ковыляю по двору мимо кривых яблонь. Местами на ветках еще висят гнилые плоды и листья. Выхожу на параллельную улицу и не верю своему счастью. Мужчина и женщина средних лет грузят плетеные корзины и ящики в повозку, запряженную парой гнедых коней. Сокрушенно плетусь к местным. Мысли путаются. Мне с трудом удается подобрать слова:

– Извините, но мне нужно в столицу.

Пара удивленно переглядывается. Только подобравшись достаточно близко, я понимаю, насколько эти двое высокие. Каждый из них минимум на голову, а то и на три выше меня.

– Ты чья тут ходишь? – недовольно хрипит незнакомец.

Его лицо едва тронуто морщинками, собравшимися между бровей и в уголках глаз. Он потирает обветренные красные руки, стряхивая опилки. Его спутница расправляет длинную юбку и кутается в короткое красное пальто с меховым воротником. На ее плечах пуховый платок с витиеватым красным узором. Цветы и змеи.

– Сиротка? – вмешивается женщина. Я кратко киваю, боясь сказать лишнего. Она грустно улыбается и, обернувшись к мужчине, шепчет:

– Давай отвезем ее до Тургуса? – Последнее сказанное слово ощутимо режет слух. Мужчина отвечает, не задумываясь ни на секунду:

– Нет.

– Она не доберется одна от Даребета до столицы пешком! Там, может, хоть люди небезучастные найдутся.

Женщина всплеснула руками. Круглолицая и румяная, она с жалостью поглядывает на меня. Поджимаю дрожащие губы, растрескавшиеся до крови на колючем морозе.

Я так устала. Когда я ела последний раз? Как долго пробыла на холоде, лежа в снегу? Сколько я проспала в доме, где очнулась?

– Я… я потерялась, – говорю с трудом, едва ворочая языком. Тело отказывается мне подчиняться. Колени подгибаются, и я заваливаюсь набок. Последнее, что вижу, – посиневшие от холода пальцы, выпускающие палку.

* * *

Семь дней прошли как в тумане: я много спала, укутавшись в плащ с головой. Женщина, представившаяся Ишлей, постоянно интересовалась моим самочувствием.

Спрашивать про странное имя не было желания. Как и про князя, дружину и золотые монеты.

Семейная пара забрала один из ножей, что я оставила в кармане плаща. Два других они не нашли. Видимо, хватило наглости обшарить лишь карманы. Возможно, они не увидели во мне угрозу, раз женщина посчитала меня сиротой. Может, то, что я выгляжу моложе своих лет, сыграло, наконец, на руку? Сомневаюсь, что сама стала бы полностью досматривать заблудившегося ребенка, даже если в кармане он держал парочку ножей.