Читать книгу "Нечистая сила. Темные духи русского фольклора"

Схему добывания Кощеевой смерти записал когда-то Василий Жуковский в «Сказке о Иване-царевиче и Сером Волке» (1845):

 
Я научу, как смерть тебе Кощея
Бессмертного достать; изволь меня
Послушать: на море на Окиане,
На острове великом на Буяне
Есть старый дуб; под этим старым дубом
Зарыт сундук, окованный железом;
В том сундуке лежит пушистый заяц;
В том зайце утка серая сидит;
А в утке той яйцо; в яйце же смерть
Кощеева. Ты то яйцо возьми
И с ним ступай к Кощею, а когда
В его приедешь замок, то увидишь,
Что змей двенадцатиголовый вход
В тот замок стережет; ты с этим змеем
Не думай драться, у тебя на то
Дубинка есть; она его уймет.
А ты, надевши шапку-невидимку,
Иди прямой дорогою к Кощею
Бессмертному; в минуту он издохнет,
Как скоро ты при нем яйцо раздавишь.
 

Фактически эта схема-«матрешка» превратилась в наши дни в своего рода культурный мем, который используется даже вне сказочного контекста. Что касается второго варианта гибели персонажа, в сказках он встречается довольно редко, а современной культурой, по сути, забыт.

Когда в 2019 году в российских продовольственных магазинах вдруг появились упаковки яиц емкостью по 9 штук вместо привычных 10, по Рунету мгновенно разошлась шутка: «А в каждом десятом яйце смерть Кощея».

Пожалуй, всем перечисленным «сказочная генеалогия» образа Кощея Бессмертного исчерпывается (да, многие подробности были сознательно опущены, но для любознательных читателей в конце книги приводится список рекомендуемой литературы), и можно подвести промежуточный итог.

* * *

Итак, Кощей русских сказок – злокозненный чародей, похититель женщин и противник богатырей; действия, которые он совершает, стоят в одном ряду с поступками других сказочных злодеев – змеев (чуд-юд), чертей, колдунов; от собратьев по злу Кощея отличает назначенный ему способ гибели (игла в яйце и т. д.), который самой своей изощренностью предполагает авторское воздействие на народную сказку, поскольку иных столь же хитроумных вариантов прятания смерти собственно народная сказка не знает; из сказок нельзя понять положение Кощея в иерархии власти русской нечисти.

Что ж, если народные сказки, с одной стороны, ничем не выделяют Кощея из ряда сказочных злодеев (кроме способа смерти) и если, с другой стороны, Кощей впоследствии возглавил в массовом восприятии русскую нечисть, значит, должно было произойти некое радикальное переосмысление его статуса. Когда же и каким образом оно состоялось?

В возвышении Кощея значительную роль сыграло так называемое «русское возрождение» второй половины XIX столетия – эпоха правления императора Александра III. Император покровительствовал искусствам и всячески поддерживал развитие национальной русской традиции; как вспоминал организатор Русских сезонов в Париже и «Русского балета Дягилева» Сергей Дягилев, «при нем начался расцвет и русской литературы, и живописи, и музыки, и балета. Все, что потом прославило Россию, началось при Александре III». Обращение к «национальным корням» в музыке ознаменовалось появлением сочинений «на русские темы» Милия Балакирева, Александра Бородина, Петра Чайковского и других композиторов. Среди них был и Николай Римский-Корсаков, автор таких опер, как «Снегурочка», «Млада», «Садко», а еще одноактной оперы «Кащей Бессмертный» (1902). Художником по костюмам и декорациям к этой опере был известный живописец, иллюстратор сказок, первым, кстати, расписавший русскую матрешку, – Сергей Малютин. Во многом его стараниями, а также стараниями художников Александра Головина, Ивана Билибина и Петра Ламбина начал складываться тот облик Кощея, который позднее сделался привычным, – это глубокий старец, жутко худой, в буквальном смысле обтянутый кожей скелет. Отсюда было, как говорится, подать рукой до визуального превращения Кощея в скелет (возможно, под влиянием европейской традиции изображения danse macabre – пляски скелетов) и до фактического отождествления Кощея со Смертью. Последняя же, как известно, царит над всем и вся, а раз Кощей подобен Смерти, то он, следовательно, должен быть царем и властвовать над своими подданными – над нечистью.

* * *

Такова, собственно, история появления в отечественной культуре образа «повелителя русской нечисти», который впоследствии был подхвачен и во многом закреплен советским сказочным кинематографом.

Когда в 1945 году на экраны страны вышел фильм режиссера Александра Роу «Кощей Бессмертный», зрители и не догадывались, что премьере предшествовали жаркие споры между сценаристами и администраторами, которые привлекли на свою сторону даже «красного графа» писателя Алексея Толстого. Писатель отозвался о сценарии крайне резко: «Считаю этот сценарий конъюнктурным, художественно лживым, не народным, патриотизм его поистине квасным и посему – негодным… Авторы просто не ощущают стихию русской народной сказки, опираются на лженародные сказочные рисунки Поленовой…» Имелась в виду художница Елена Поленова, представительница так называемого национально-романтического направления в русском искусстве конца XIX века, иллюстратор таких сказок, как «Сивка-бурка», «Злая мачеха», «Сказка о царе Берендее», «Жар-птица», и других. Еще утверждалось, что сценарий «является фальсификацией русского сказочного фольклора… грубо искажает содержание народной сказки… произвольно включает в нее отдельные куски из других сказок и былин, недопустимо модернизирует народные сказочные образы». Тем не менее сценарий был одобрен, фильм выпустили – и на премьере в Москве кинотеатр не смог вместить всех желающих, так что экран вынесли на площадь.

С этого фильма началась «кинокарьера» Кощея Бессмертного в советском кинематографе с большим количеством фильмов, где действуют отрицательные персонажи, очень похожие на Кощея по своим злодейским функциям. Причем Кощей, как правило, выступает именно главным злодеем, который всячески досаждает героям киносказок и пытается их извести; в некоторых фильмах он прямо выводится главарем нечистой силы. Учитывая популярность советского сказочного кино – популярность, можно сказать, непреходящую, ведь эти фильмы охотно смотрят по сей день, – неудивительно, что образ Кощея Бессмертного как главы русской нечисти постепенно закреплялся в отечественной культуре и сделался в итоге своего рода всеобщим достоянием.

Хрестоматийное визуальное воплощение Кощея на экране создал знаменитый советский актер Георгий Милляр, причем его Кощей для фильма 1945 года был «срисован» с одной из фигур на картине художника Виктора Васнецова «Воины Апокалипсиса» (1877), а именно с фигуры Голода – всадника на вороном коне: вид у него полубезумный, «дикий», как сказали бы в позапрошлом столетии, длинные седые волосы развеваются по ветру. По признанию самого актера, перед съемками, чтобы вжиться в роль злодея, он ходил по московским церквям и смотрел, как иконописцы изображали зло. Позднее Кощей в кино совсем лишился волос – видимо, для большего сходства со скелетом (голова-череп). Если не считать Кощеев в исполнении Олега Табакова («После дождичка в четверг») и Виктора Сергачева («На златом крыльце сидели»), этот облик без волос неизменно воспроизводился поздним советским кинематографом; да и в наши дни голый череп у Кощея – опять-таки за редким исключением – обыкновенно сохраняется, вспомним такие киноленты, как «Книга мастеров» (2009) или «Последний богатырь» (2017).

Что касается анимационного кино, то в советский период образ Кощея в мультфильмах в целом соответствовал образу безволосого, худого и старого Кощея из большого кино; только сравнительно недавно – с середины 2010-х годов – анимационный Кощей стал, если можно так выразиться, стремительно гламуризироваться: если в первом фильме франшизы «Иван-Царевич и Серый Волк» (2011) он еще традиционно лыс и зрел годами, а его темный наряд расшит светлыми горизонтальными полосами, что напоминает о скелете, то уже в «Сказочном патруле» (2016) Кощей молод, импозантен, густоволос и носит стрижку «из барбершопа», как и фильме «Царевны» (2018), где по сюжету он возглавляет школу волшебства, а также в производной от «Сказочного патруля» ленте «Кощей. Начало» (2021). Возможно, такое изменение облика связано с желанием современных режиссеров и сценаристов переосмыслить роль Кощея, превратить его в положительного персонажа. Трудно сказать, продержится ли эта альтернативная трактовка образа сколько-нибудь долго, но факт остается фактом: в нынешней российской анимации Кощей позитивен во всех отношениях и не повелевает нечистью, а воюет с ней.

Почти положительным героем Кощей становится и в позднесоветских и нынешних детских условно фольклорных спектаклях, где он выводится не как вселенский злодей, а как своего рода хулиган из соседнего двора, вредный, но «добрый в душе», которого вполне возможно перевоспитать. Такая трактовка восходит, опять-таки, к советскому сказочному кино – в качестве примера здесь вполне уместен фильм «Новогодние приключения Маши и Вити», – где мрачная героика русских народных сказок о злодействах Кощея и победе над ним последовательно «высветлялась» и получала «потешное», комическое выражение, в соответствии с советскими представлениями о потребностях юного зрителя – будущего строителя коммунизма, которому совершенно ни к чему «всякая мистика».

Налицо конфликт двух образов, причем этот конфликт не сводится к противостоянию игрового и анимационного кино: позитивный образ резко противоположен тому, который укоренен в отечественной культуре, и потому, думается, окажется недолговечным – в конце концов, в русском фольклоре, к которому по сей день продолжают обращаться творческие люди в поисках сюжетов и персонажей, не так уж много подлинных злодеев, чтобы жертвовать «каноническим» образом Кощея-злодея ради сиюминутной оригинальности.

* * *

В отечественной художественной литературе конфликт «злого» и «доброго» Кощеев отсутствует – Кощей по умолчанию олицетворяет зло. Так повелось с первого посвященного ему литературного произведения – романа Александра Вельтмана «Кощей Бессмертный. Былина старого времени» (1833). По Вельтману, Кощей в незапамятные времена был богатырем из «владычного рода», но предал побратимов и воссел правителем в стольном граде Киеве, а один из товарищей по оружию его проклял, отчего Кощей и стал, собственно, бессмертным:

Будь ты проклят, побрат Кощей, отныне до века! обратись кровь твоя в пламень! иссохни в собственном огне зависти и злобы! не покорствуй тело твое душе твоей! воспротивься душа твоя похотям тела! Жажди идти на Восток, а стопы твои да несут тебя на Запад! Богатей желаниями; нищай волею! Желай смерти и будь бессмертен! Желай жизни и умирай каждое мгновение! Будь в глазах твоих добро злом, а зло добром, хлад пламенем, а пламень хладом, любовь ненавистью, а твердая опора пропастью! Будь пленником и рабом самого себя, рабом людей, рабом жизни, рабом природы, рабом тварей, птиц, рыб, насекомых, рабом всего дышащего и неодушевленного, рабом движения и недвижности, рабом света и тьмы, рабом звука и тишины; да заключится смерть твоя в яйцо птицы Мувы, и да потонет в волнах Ливийского моря!

В том же году была опубликована «Сказка о царе Берендее, о сыне его Иване-царевиче, о хитростях Кощея Бессмертного и о премудрости Марьи-царевны, Кощеевой дочери» Василия Жуковского. В этой сказке Кощей тоже наделялся демоническим обликом:

Видят дворец Кощея бессмертного; высечен был он

Весь из карбункула камня и ярче небесного солнца

Все под землей освещал. Иван-царевич отважно

Входит: Кощей сидит на престоле в светлой короне;

Блещут глаза, как два изумруда; руки с клешнями.

Только завидел его вдалеке, тотчас на колени

Стал Иван-царевич. Кощей же затопал, сверкнуло

Страшно в зеленых глазах, и так закричал он, что своды

Царства подземного дрогнули…

* * *

Пропустим остаток XIX столетия в истории русской литературы и перенесемся сразу в век двадцатый, точнее, в последнее его десятилетие. Именно тогда в отечественной культуре утвердилось новое явление, или культурный жанр, – славянское фэнтези. В текстах этого жанра в изобилии присутствуют представители славянской демонологии, иначе говоря, фольклорной нечисти – бесы, кикиморы, домовые, Змей Горыныч, Баба Яга и, конечно, «повелитель русской нечисти» Кощей Бессмертный.

Как правило, Кощей славянского фэнтези – персонаж сугубо отрицательный, могущественный чародей и противник условной Руси.

В современной отечественной сетературе (сетевой литературе), в первую очередь в любительском славянском фэнтези и в любовных романах, Кощей не менее популярен, чем вампиры. Литературный облик Кощея в духе театрально-музыкальной и кинематографической трактовок – он правит нечистью и является главным злодеем русского фольклора для человека наших дней. Этот вывод подтверждают и результаты социологических исследований: наиболее известными антигероями сказок жители России назвали именно Кощея и Бабу Ягу. Причем за Кощея как за самого неприятного сказочного персонажа высказались 26 процентов опрошенных, по данным 2024 года.

* * *

Интересно отметить еще вот какое обстоятельство: приблизительно с начала 2010-х годов по всей стране началось состязание регионов за право владеть конкретными фольклорными персонажами как собственными брендами – то есть за право считаться родиной того или иного персонажа. Материальным воплощением этого состязания стала «Сказочная карта России», которая на самом деле имеет крайне отдаленное отношение к фольклору в строгом толковании этого термина, поскольку на ней сказочные и былинные персонажи – те же Емеля, Иванушка-дурачок, Илья Муромец, Добрыня Никитич и другие благополучно соседствуют с персонажами литературными – Чебурашкой, Хозяйкой Медной горы, Снегурочкой, Левшой, Буратино и персонажами низшей мифологии – Кикиморой, Водяным и прочими. Конечно, в этом состязании не обошлось и без Кощея Бессмертного, который, как уже не раз отмечалось, принадлежит к числу фольклорных образов, наиболее прочно укорененных в современной массовой культуре.

На сказочной карте родиной Кощея указан город Старица в Тверской области (на полпути между Тверью и Ржевом); как сказано в описании «Сказочной карты России»: на «старинном гербе Старицы изображена горбатая старуха с клюкой. По мнению местных краеведов, это и есть та самая Баба Яга, которая помогала Ивану-царевичу победить Кощея». При этом за право считаться родиной Бабы Яги выступает село Кукобой в Ярославской области. Даже на столь шатком основании место связывается с фольклорным «брендом» и ведется работа по дальнейшему укреплению этой связи. Известно даже о планах поставить в Старице памятник Кощею.

Так или иначе, Кощей продолжает жить в русской культуре – и в этом смысле в точном соответствии своему прозвищу оказывается действительно бессмертным, недаром каждый високосный год 29 февраля, в Касьянов день по старинному крестьянскому календарю, в СМИ и социальных сетях появляются призывы отметить «день Кощея».

* * *

Можно предположить, что фольклорный образ Кощея восходит к архаическим обрядам посвящения (отсюда сюжет о похищении девушки, которая временно «умирает», выходя замуж, то есть начинает новую жизнь) или к обрядам наследования власти через насильственную смерть старого правителя (по Дж. Фрэзеру). Постепенно обрядовая составляющая образа подверглась эрозии, и Кощей превратился во враждебное человеку демоническое существо, столетие за столетием обретавшее все более зримые и узнаваемые черты и занявшее определенное положение в иерархии «потусторонних» злодеев. Сегодня это положение, за редким исключением, не подвергается сомнению, и Кощей, если судить по книгам, фильмам и другим культурным продуктам, прочно владеет титулом «повелителя нечисти», пусть и присвоенным в ходе эволюции образа.

P.S. И вот, напоследок, единственное упоминание Кощея в былинах о русских богатырях «Иван Годинович»:

На ту пору, да на то время

Не шум шумит, да не гром гремит, —

Налетел-то Кощей Бессмертный,

Зарычал Кощей да во всю голову,

Мать сыра земля всколыбалася,

Сыры дубья пошаталися…

Они секлися-рубилися три часа,

И пособил ему Господи, молодцу Ивану Гудинову,

Одолеть Кощея Бессмертного.

Баба Яга

Пусть Кощей Бессмертный и повелевает русской нечистью, в фольклорных текстах гораздо чаще встречается другое имя главного «нечистого» противника сказочных героев – Бабы Яги. Конечно, утверждать следом за советским фольклористом В. П. Аникиным, что редкая волшебная сказка обходится без рассказа о ней, будет явным преувеличением, но это и вправду безусловно популярнейший персонаж русского фольклора, как традиционного, так и современного. При всем том образ Бабы Яги чрезвычайно противоречив и до сих пор во многих отношениях ставит исследователей в тупик. Что ж, попытаемся разобраться в этих хитросплетениях и раскрыть, насколько получится, хотя бы отдельные факты «биографии» Яги.

Варианты написания этого имени разнообразны и равноправны: Баба Яга, Баба-Яга, баба-яга, яга-баба, ягая баба и др. В настоящей книге принят первый вариант, когда словосочетание «Баба Яга» понимается как имя собственное.

Если появление Кощея в русской словесности, то есть в письменных источниках, удается датировать только приблизительно, то с Бабой Ягой все обстоит несколько проще: первым письменным упоминанием о ней мы обязаны М. В. Ломоносову, который в материалах к своей «Российской грамматике» (1755) сделал такую запись:

Леший, полудница, шуликун, водяной, домовой, бука, нежить, кикимора, яга баба… – вспомятовать все их действия. <…> Мы имели бы много басней, как греки, если бы науки в идолопоклонстве у россиян были.

Из этой записи следует, что, во-первых, фигура Яги уже в ту пору была широко известна, хотя бы в словесной, устной передаче, а также в лубочных картинках, и что, во-вторых, русские люди XVIII столетия почти не питали склонности к изучению собственной истории и культуры, эта склонность вошла в моду лишь в следующем веке.

Известен лубок первой половины XVIII века под названием «Баба Яга едет с крокодилом драться на свинье с пестом»; вариант: «Баба Яга деревянная нога…».

Правда, развернутое описание Бабы Яги – вполне фольклорное по своим подробностям – встречается в сочинении Василия Левшина «Повесть о дворянине Заолешанине» (1783):

Вдруг поднялся великий вихрь, деревья раздавались на обе стороны, и я увидела Бабу Ягу, скачущую на ступе, которую она, словно лошадь, погоняла железным пестом. Она была так страшна видом, что я, увидев ее, затрепетала. И можно ли не испугаться? Представьте себе пресмуглую и тощую бабу семи аршин ростом, у которой на обе стороны торчали, равно как у дикой свиньи, зубы, аршина полтора длиною, притом же руки ее украшали медвежьи когти; она приблизилась, схватила меня и помчала с собою. И хотя телохранители, со мною бывшие, и пустили в нее тучу стрел, но те ей никакого вреда не сделали. Я плакала безутешно, а особенно когда увидела, что Баба Яга, готовясь обедать, вынула из печи зажаренного мальчика лет шести; я не могла ожидать и себе иной участи, кроме как насытить алчность моей хищницы. Но Баба Яга обнадежила меня тем, что она, почитая мое происхождение, удостаивает меня принять в свои дочери и поверяет потому свое стадо. Я участь мою сочла счастливою, и всякий бы тех же, надеюсь, был мыслей, потому что лучше княжеской дочери быть пастушкою Бабы Яги, чем жарким на ее столе.

Это сочинение Левшина послужило источником для поэмы Некрасова «Баба Яга, Костяная нога. Русская народная сказка в стихах. В осьми главах», опубликованной анонимно в 1841 году. Левшин многое сделал для популяризации русского фольклора у образованной части общества, но все-таки его произведения были далеки от массового читателя и воспринимались как своего рода литературные курьезы.

Первый же собственно фольклорный текст, в котором действует Яга, был записан и опубликован в 1820 году в статье этнографа-любителя М. Н. Макарова о русских праздниках с пометкой: «Баба Яга была страшное и уродливое чудовище».

С этих дат и начинается отсчет бытования образа Бабы Яги в отечественной письменной культуре, а любые ссылки на будто бы найденные более ранние упоминания о ней представляют собой всего-навсего лингвистические и культурологические реконструкции.

В собрании сказок А. Н. Афанасьева Баба Яга выступает персонажем добрых трех десятков текстов и предстает в том своем «хрестоматийном» облике, который закрепился за ней в русской культуре XIX и XX столетий, – это безобразная и злобная старуха-ведьма, обитающая обыкновенно в избушке на курьих ножках, что стоит где-то в лесу: «На краю края земли, где небо ясное / Как бы вроде даже сходит за кордон», если процитировать «Песню о несчастных лесных жителях» Владимира Высоцкого, – или под землей; она враждебна «русскому духу» и так и норовит съесть героя, которого привела к ее избушке путь-дорога; впрочем, герой хитростью или силой непременно одолевает Ягу и получает от нее желаемое – совет, подсказку, чудесный предмет или помощника.

Любопытно, кстати, что на сказочной карте России местом «рождения» и местоположением избушки Бабы Яги указано село Кукобой на северо-востоке Ярославской области, в лесах Пошехонья; действительно, окрестные глухие чащобы даже в наши дни мнятся дикими и непроходимыми, а в былые времена они и вовсе казались, скорее всего, непреодолимой преградой, которая как бы замыкала освоенное человеком пространство, отделяя людское от мира потустороннего. Так что эта географическая привязка фольклорного «элемента» к фактической точке на карте выглядит вполне обоснованной, и неудивительно поэтому, что «сказочный» брендинг в данном случае работает на благо территории, привлекая все новых туристов.

Итак, первые факты «биографии» Яги – условные дата и место рождения – установлены, и можно переходить к следующим, наиболее спорным среди которых является, пожалуй, само имя этого персонажа. По одной из версий, слово «Яга» (или «Ега», как указано в словаре В. И. Даля) восходит к праславянскому корню со значением «досада, раздражение, гнев» или к корню со значением «немощь»; по другой версии, оно образовано от праславянского же корня со значением «змея, гадина» или от корня со значением «яркий свет, обжигающий огонь»; что касается получившего известную популярность в последние годы толкования, будто имя «Яга» связано со словом «йога» (то есть с древними целительными практиками), это толкование в духе так называемой «народной этимологии», примером которой может служить, скажем, печально знаменитое утверждение «этруски – это русские», лишено сколько-нибудь достоверных оснований и должно угодить в копилку лингвистических казусов заодно с прочими образцами полета любительской фантазии.

Раз уж речь зашла о «народной этимологии», нельзя не затронуть, хотя бы кратко, такое расхожее суждение, будто в традиционной культуре Бабу Ягу могли еще называть Бабкой Ёжкой. Это суждение сегодня настолько распространено, что выпускаются художественные тексты и мультипликационные фильмы, в названиях которых присутствует данное имя, а уж Рунет и подавно пестрит «доказательствами» тождества Ёжки и Яги: «Ёшка, правильнее – Ёжка, народное уменьшительное от “Яга”», «Ёшкин кот – это кот Бабки Ёжки, Яги» и т. д. Фонетически подобное производное не нарушает принципов и законов русского словообразования, однако пара «Яга – Ёжка» не имеет ни малейшего отношения к традиционной культуре, это изобретение советского времени, той поры, когда русский фольклор после эпохи гонений и запретов 1920-х годов был частично «реабилитирован», но при этом угодил в категорию произведений для детей. Советские поэты стали использовать фольклорные образы в своих стихах – и кто-то из них первым употребил уменьшительно-ласкательное слово «Ёжка» вместо сурового слова «Яга», благо слово «Ёжка» куда больше походило детской тематике произведений и проще рифмовалось («гармошка», «сапожки» и т. п.). Именно так слово «Ёжка» проникло в повседневную речь и постепенно приобрело свое сегодняшнее значение, которое фиксируют даже академические словари; с фольклорной же традицией оно, повторимся, никак не связано.

Облик Бабы Яги внушал отвращение и страх, что подтверждается уже наиболее ранними записями фольклорного материала; так, в статье М. Н. Макарова приводилось такое стихотворное описание Яги:

 
Ростом – древний дуб высокий,
Толщиной – огромна печь!
Красота ее – гриб старый,
Взор – всех хныкать заставлял,
Пешей сроду не ходила,
А любила все скакать!
 

Вообще, если пренебречь привычными для сказок преувеличениями и свойственной сказочным текстам фольклорной ритмикой, красочные описания Бабы Яги отражают архаическую демоническую природу ее образа и позволяют предполагать в этом персонаже существо из другого, нечеловеческого мира.

Особый признак Яги – ее нога, как правило, костяная, а еще золотая, деревянная или железная; эпитет «костяная нога» принято толковать как указание на принадлежность Яги к иному миру, ведь костяные ноги – у скелетов, то есть у мертвецов. В некоторых сказках единичная Яга разделяется на трех сестер-ведуний, и тогда выясняется, что у одной деревянная нога и оловянный глаз, у второй – костяная нога и серебряный глаз, а у третьей – стальная нога и золотой глаз. Металлический глаз и сам факт одноглазия Яги в этом случае тоже служат обозначением потусторонней природы персонажа.

Местом жительства Яги обыкновенно выступает избушка или «хатка» на курьих ножках, стоящая в «дремучем лесу», «в лесу на поляне», или «в лесу за тридцать озер», или «за тридевять земель, в тридесятом царстве, за огненной рекою». Иногда эта избушка может стоять в чистом поле или на горе, но чаще всего она располагается именно в лесу, на границе освоенного, покоренного человеком пространства и дикой природы. Главная отличительная особенность избушки Яги – курьи лапы вместо фундамента: «Стоит хатка на курьих лапках, на собачьих пятках».

Избушка стоит неподвижно, в некоторых сказках говорится, что она «повертывается», но имеется в виду, что она способна вращаться и ее необходимо повернуть; обычно она обращена к герою сказки тыльной стороной, и для того, чтобы попасть внутрь, нужно произнести «заветные» слова: «Избушка, избушка! Стань к лесу задом, ко мне передом!»

Причем избушку нельзя обойти самому, потому что вокруг нее «тьма кромешная» либо дом плотно обнесен частоколом с насаженными на колья черепами, и приходится просить, чтобы изба развернулась. Местоположение избушки Яги в сказках побудило замечательного советского фольклориста В. Я. Проппа увидеть в этом жилище своего рода сторожевую заставу на рубеже человеческого и нечеловеческого миров: «Эта избушка – сторожевая застава. За черту он (герой. – К. К.) попадет не раньше, чем будет подвергнут допросу и испытанию, может ли он следовать дальше». Сама же Яга оказывается сторожем или хранителем границы между мирами.

Иногда вместо избушки сказки поселяют Ягу в каменных палатах или в тереме, но вариант проживания Яги в лесной избушке встречается куда чаще, поэтому другие места ее обитания можно счесть позднейшими вставками в фольклорные тексты под влиянием лубочной литературы и народных представлений о жилищах, подобающих власть имущим.

Курьи ножки избушки Яги – по всей видимости, вовсе не птичьи лапы, а курные столбы, то есть окуренные дымом подпорки, на которые ставились в старину славянские «избы смерти», срубы с прахом покойника внутри. Если Яга – страж дороги в потусторонний мир, на «тот свет», то ее избушка должна обладать соответствующими внешними характеристиками, понятными герою сказки, и курьи ножки как раз и играют роль такого указателя. Позднее, в конце XIX и в XX столетии, выражение «курьи ножки» стали толковать буквально, благодаря чему на картинах, книжных иллюстрациях и в игровом и анимационном кино избушка Яги получила птичьи лапы.

При всем том функции Бабы Яги в русских сказках отнюдь не сводятся только к охране границы между мирами. Тот же В. Я. Пропп, изучив корпус русских волшебных сказок и поведение Яги в этих сказках, выделил несколько типов – это Яга-дарительница, Яга-воительница и Яга-похитительница, а другие исследователи добавили к этому списку Ягу-чародейку, Ягу-мстительницу и Ягу – коварную советчицу. Большинство этих типов отрицательны, и даже условно положительный тип (дарительница) нередко совершает то или иное доброе дело по принуждению, а не по своей воле; в целом же Баба Яга неизменно выступает в сказках как отрицательный персонаж, и такое восприятие бытует по сей день, так что предпринимаемые в современной массовой культуре попытки переосмыслить ее образ, сделать Ягу более «позитивной», склонить к добру вряд ли можно признать успешными.

Яга-дарительница дает герою сказки полезные советы или вручает какой-либо чудесный предмет. Как правило, поначалу она ведет себя неприязненно, кричит: «Фу-фу! Русским духом пахнет!» и даже грозит съесть незваного гостя, но тот напоминает о правилах гостеприимства: «Ну, старая, чего кричишь? Ты прежде напои-накорми, в баню своди, да после и спрашивай», – после чего Яга меняет гнев на милость, становится приветливой хозяйкой и делится с героем чем-то полезным: советом, подсказкой, чудесным клубочком, который укажет путь к цели, сапожками-самоходами, золотым блюдечком, в котором видно происходящее далеко от избушки, конем или птицей.

Если Яга не одна, если в сказке действуют три сестры-Ягишны, то наиболее ценным будет дар от последней (старшей и самой мудрой) сестры. Этот тип Яги в других сказках со схожими сюжетами может меняться на таких персонажей, как мудрый старик, чудесный зять (Ворон Воронович и др.), невидимый помощник и так далее. В частности, во владении Яги или иного персонажа может находиться чудесный конь, источники с мертвой и живой водой, гусли-самогуды, меч-самосек и даже ковер-самолет: «За тридевять земель, в тридесятом царстве, за огненной рекою живет Баба Яга; у ней есть такая кобылица, на которой она каждый день вокруг света облетает. Много у ней и других славных кобылиц» («Марья Моревна»). Герой тем или иным способом получает искомое и отправляется совершать дальнейшие подвиги.

Яга-воительница командует многочисленным войском, которое нужно побить, а затем еще, преследуя убегающую Ягу, спуститься под землю и там расправиться с мастеровыми, собирающими для хозяйки новые силы: это портные, ткачи и сапожники, которые как «кольнут иглою», «шилом кольнут» или «нитку протянут», так «солдат на коня садится и идет воевать». Сама Яга способна держать «лясиночку» весом в тридцать пудов или молот весом в сто пудов и не чувствует ударов противника: «Эх, как русские комарики-то покусывают!» – но герой все равно ее побеждает.