Читать книгу "Слева от Маркса. Учение о гегемонии"

* * *

Пойдем дальше:

«Мы знаем классический пример революции, – писал я в 1908 г. против меньшевика Череванина, – в которой условия господства капиталистической буржуазии были подготовлены террористической диктатурой победоносных санкюлотов. Это было в эпоху, когда главную массу городского населения составляло ремесленно-торговое мещанство. Якобинцы вели его за собой. Главную массу населения городов России составляет в настоящее время индустриальный пролетариат. Уже одна эта аналогия подсказывает мысль о возможности такой исторической ситуации, когда победа „буржуазной“ революции оказывается возможной только через завоевание революционной власти пролетариатом. Перестает ли от этого революция быть буржуазной? И да, и нет. Это зависит не от формального определения, а от дальнейшего развития событий. Если пролетариат будет сброшен коалицией буржуазных классов, в том числе и освобожденного им крестьянства, революция сохранит свой ограниченный буржуазный характер. Если же пролетариат сможет и сумеет все средства своего политического господства привести в движение для того, чтобы разбить национальные рамки русской революции, эта последняя может стать прологом мирового социалистического катаклизма. Вопрос о том, до какого этапа дойдет русская революция, допускает, разумеется, только условное решение. Но одно несомненно и безусловно: голое определение русской революции, как буржуазной, ровно ничего не говорит о типе ее внутреннего развития и ни в каком случае не означает, что пролетариат должен приспособить свою тактику к поведению буржуазной демократии, как единственного законного претендента на государственную власть». (Л. Троцкий, «1905», стр. 263 русск. издания).

Из той же статьи:

«Буржуазная по непосредственным, ее породившим задачам, наша революция, в силу крайней классовой дифференциации промышленного населения, не знает такого буржуазного класса, который мог бы стать во главе народных масс, соединяя свой социальный вес и политический опыт с их революционной энергией. Предоставленные самим себе угнетенные рабочие и крестьянские массы должны в суровой школе беспощадных столкновений и жестоких поражений вырабатывать необходимые политические и организационные предпосылки своей победы. Иного пути у них нет». (Л. Троцкий, «1905», стр. 267-8).

Необходимо еще привести цитату из «Итогов и перспектив», по наиболее обстреливаемому пункту – о крестьянстве. Вот что говорится в особой главе «Пролетариат у власти и крестьянство»:

«Пролетариат не сможет упрочить свою власть, не расширив базы революции.

Многие слои трудящейся массы, особенно в деревне, будут впервые вовлечены в революцию и получат политическую организацию лишь после того, как авангард революции, городской пролетариат станет у государственного кормила. Революционная агитация и организация будут проводиться при помощи государственных средств. Наконец, сама законодательная власть станет могучим орудием революционирования народных масс…

Судьба самых элементарных революционных интересов крестьянства – даже всего крестьянства, как сословия – связывается с судьбою всей революции, т. е. с судьбой пролетариата.

Пролетариат у власти предстанет перед крестьянством, как класс-освободитель.

Господство пролетариата не только будет обозначать демократическое равенство, свободное самоуправление, перенесение всей тяжести налогового бремени на имущие классы, растворение постоянной армии в вооруженном народе, уничтожение обязательных поборов церкви, но и признание всех произведенных крестьянами революционных перетасовок (захватов) в земельных отношениях. Эти перетасовки пролетариат сделает исходным пунктом для дальнейших государственных мероприятий в области сельского хозяйства. При таких условиях русское крестьянство будет во всяком случае не меньше заинтересовано в течение первого наиболее трудного периода в поддержании пролетарского режима, чем французское крестьянство было заинтересовано в поддержании военного режима Наполеона Бонапарта, гарантировавшего новым собственникам силою штыков неприкосновенность их земельных участков…

Но может быть само крестьянство оттеснит пролетариат и займет его место?

Это невозможно. Весь исторический опыт протестует против этого предположения. Он показывает, что крестьянство совершенно неспособно к самостоятельной политической роли» (стр. 251).

* * *

Все это писалось не в 1929 и не в 1924, а в 1905 году. Похоже ли это на «игнорирование» крестьянства, хотел бы я знать? Где тут «перепрыгивание» через аграрный вопрос? Не пора ли, друзья, и честь знать?

Послушайте, как обстоит дело с этой самой «честью» у Сталина. По поводу моих нью-иоркских статей о февральской революции 1917 г., совпадающих во всем основном с женевскими статьями Ленина, теоретик партийной реакции пишет:

«Письма т. Троцкого „совсем не похожи“ на письма Ленина ни по духу, ни по выводам, ибо они отражают целиком и полностью анти-большевистский лозунг т. Троцкого: „без царя, а правительство рабочее“, лозунг, означающий революцию без крестьянства». (Речь на фракции ВЦСПС, 19 ноября 1924 г.).

Замечательно звучат эти слова об «анти-большевистском» лозунге (будто бы Троцкого): «без царя, а правительство рабочее». По Сталину большевистский лозунг должен бы гласить: «Без рабочего правительства, но с царем». О мнимом «лозунге» Троцкого у нас, однако, еще речь впереди. А теперь послушаем другого почти что властителя дум современности, может быть менее невежественного, но с теоретической совестью распрощавшегося окончательно: я говорю о Луначарском.

«Лев Давидович Троцкий в 1905 году склонялся к такой мысли, что пролетариат должен быть изолирован (!) и не должен поддерживать буржуазию, так как это был бы оппортунизм, но выполнить революцию одному пролетариату очень трудно, потому что в те времена пролетариата было 7–8 % на все население, и с таким небольшим кадром не повоюешь. Тогда Лев Давидович решил, что пролетариат должен поддерживать в России перманентную революцию, т. е. бороться за возможно большие результаты, до тех пор, пока головешки от этого пожара не взорвут всего мирового порохового склада». («Власть Советов», N 7, 1927 «К характеристике октябрьской революции», А. Луначарский, стр. 10).

Пролетариат «должен быть изолирован», пока головешки не взорвут склада… Хорошо пишут иные наркомы, которые пока еще не «изолированы», несмотря на угрожающее состояние их собственной «головешки». Но не будем так уже строги к Луначарскому: всякий делает, что может. В конце концов его неряшливые нелепости не нелепее многих других.

Но как же, все-таки, по Троцкому, пролетариат «должен быть изолирован»? Приведем на этот счет одну цитату из моего памфлета о Струве (1906). Кстати Луначарский пел в свое время этому памфлету неумеренные хвалы. В то время – говорится в главе о Совете Депутатов – как партии буржуазии «оставались совершенно в стороне» от пробуждающихся масс, «политическая жизнь концентрировалась вокруг рабочего Совета. Отношение обывательской массы к Совету было явно сочувственное, хотя и малосознательное. У него искали защиты все угнетенные и обиженные. Популярность Совета росла далеко за пределами города. Он получал „прошения“ от обиженных крестьян, через Совет проходили крестьянские резолюции, в Совет являлись депутации сельских обществ. Здесь, именно здесь концентрировалось внимание и сочувствие нации, подлинной, не фальсифицированной демократической нации». («Наша революция», стр. 199).

Таким образом во всех этих цитатах – их число можно бы удвоить, утроить и удесятерить – перманентная революция, изображена, как такая революция, которая сплачивает вокруг организованного в Советы пролетариата угнетенные массы деревни и города; как национальная революция, которая поднимает пролетариат к власти и тем самым открывает возможность перерастания демократической революции в социалистическую. Перманентная революция не есть изолированный скачок пролетариата, а есть перестройка всей нации под руководством пролетариата. Так я представлял себе и так я истолковывал перспективу перманентной революции, начиная с 1905 года.

И в отношении Парвуса, с которым мои взгляды на русскую революцию в 1905 г. тесно соприкасались, не доходя, однако, до тождества, Радек не прав, когда повторяет шаблонную фразу о «скачке» Парвуса от царского правительства к социал-демократическому. Радек в сущности сам себя опровергает, когда в другом месте статьи он мимоходом, но совершенно правильно указывает, в чем собственно мои взгляды на революцию отличались от взглядов Парвуса. Парвус не считал, что рабочее правительство в России имеет выход в сторону социалистической революции, т. е., что оно может перерасти в социалистическую диктатуру в процессе выполнения им задач демократии. Как показывает приводимая самим Радеком цитата 1905 года, Парвус ограничивал задачи рабочего правительства задачами демократии. Где же в таком случае скачок к социализму? Парвус и тогда уже имел в виду установление, в результате революционного переворота, рабочего режима «австралийского» образца.

Сопоставление России с Австралией Парвус производил и после Октябрьской революции, когда он сам давно уже стоял на крайнем правом фланге социал-реформизма. Бухарин утверждал по этому поводу, будто Парвус «выдумал» Австралию задним числом, чтоб прикрыть свои старые грехи по части перманентной революции. Но это не так. Парвус и в 1905 г. видел в завоевании власти пролетариатом путь к демократии, а не к социализму, т. е. он отводил пролетариату только ту роль, какую он у нас действительно выполнял в первые 8-10 месяцев Октябрьской революции. В качестве дальнейшей перспективы Парвус и тогда уже указывал австралийскую демократию того времени, т. е. такой режим, когда рабочая партия управляет, но не господствует, проводя свои реформистские требования, лишь как дополнения к программе буржуазии.

Ирония судьбы: основная тенденция правоцентристского блока 1923–1928 г. г. состояла именно в том, чтобы приблизить диктатуру пролетариата к рабочей демократии австралийского образца, т. е. к прогнозу Парвуса. Это станет особенно ясно, если напомнить, что русские мещанские «социалисты» 2–3 десятилетия тому назад сплошь изображали в русской печати Австралию, как рабоче-крестьянскую страну, которая, оградившись высокими пошлинами от внешнего мира, развивает «социалистическое» законодательство и таким путем строит социализм в отдельной стране. Радек поступил бы правильно, если бы выдвинул эту сторону дела, вместо того, чтобы повторять побасенки о моем фантастическом прыжке через демократию.

Три элемента «демократической диктатуры»

Отличие «перманентной» точки зрения от ленинской выражалось политически в противопоставлении лозунга диктатуры пролетариата, опирающегося на крестьянство, лозунгу демократической диктатуры пролетариата и крестьянства. Спор шел вовсе не о том, возможно ли перепрыгнуть через буржуазно-демократическую стадию, и нужен ли союз рабочих и крестьян, – спор шел о политической механике сотрудничества пролетариата и крестьянства в демократической революции.

Радек чересчур высокомерно, чтоб не сказать легкомысленно, говорит, что только люди, «не продумавшие сложности метода марксизма и ленинизма», могли выдвигать вопрос о партийно-политическом выражении демократической диктатуры, тогда как Ленин сводил будто бы весь вопрос к сотрудничеству двух классов во имя объективных исторических задач. Нет, это не так.

Если полностью отвлечься от субъективного фактора революции, от партий и их программ, в данном вопросе – от политической и организационной формы сотрудничества пролетариата и крестьянства, то исчезнут все разногласия, не только между мной и Лениным, которые отражали два оттенка революционного крыла, но, что гораздо хуже, исчезнут и разногласия между большевизмом и меньшевизмом, исчезнет, наконец, различие между русской революцией 1905 года и революциями 1848 и даже 1789 года, поскольку в отношении этой последней можно говорить о пролетариате. Все буржуазные революции были основаны на сотрудничестве угнетенных масс города и деревни. Это и придавало революциям в большей или меньшей степени национальный, т. е. общенародный характер.

И теоретически, и политически спор шел у нас не о сотрудничестве рабочих и крестьян, как таковом, а о программе этого сотрудничества, об его партийных формах и политических методах. В старых революциях рабочие и крестьяне «сотрудничали» под руководством либеральной буржуазии или ее мелкобуржуазного демократического крыла. Коминтерн повторил опыт старых революций в новой исторической обстановке, сделав все для подчинения китайских рабочих и крестьян политическому руководству национал-либерального Чан-Кай-Ши, а затем «демократического» Ван-Тин-Вея. Ленин ставил вопрос о союзе рабочих и крестьян, непримиримо противостоящем либеральной буржуазии. Такого союза еще не бывало в истории. Дело шло о новом, по методам своим, опыте сотрудничества угнетенных классов города и деревни. Тем самым вопрос о политических формах сотрудничества ставился заново. Радек это попросту проглядел. Поэтому он возвращает нас не только от формулы перманентной революции, но и от ленинской «демократической диктатуры» назад – к пустопорожней исторической абстракции.

Да, Ленин в течение ряда лет отказывался предрешать вопрос, какова будет политически-партийная и государственная организация демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, выдвигая на первое место сотрудничество этих двух классов, в противовес коалиции с либеральной буржуазией. Ленин говорил: из всей объективной обстановки с неизбежностью вытекает на известном историческом этапе революционный союз рабочего класса и крестьянства во имя разрешения задач демократического переворота. Сумеет ли и успеет ли крестьянство создать самостоятельную партию, будет ли эта партия в правительстве диктатуры в большинстве или в меньшинстве, каков будет в революционном правительстве удельный вес представителей пролетариата, – все эти вопросы не допускают априорного ответа. «Опыт покажет!»

Поскольку формула демократической диктатуры оставляла полуоткрытым вопрос о политической механике союза рабочих и крестьян, она, отнюдь не превращаясь в голую абстракцию Радека, оставалась тем не менее до поры до времени алгебраической формулой, допускавшей в будущем очень расходящиеся политические истолкования.

Сам Ленин при этом вовсе не считал, что вопрос исчерпывается классовым базисом диктатуры и ее объективными историческими целями. Значение субъективного фактора: цели, сознательного метода, партии – Ленин достаточно хорошо понимал и нас всех этому учил.

Вот почему в комментариях к своему лозунгу он отнюдь не отказывался от примерного, гипотетического предрешения вопроса о том, какие политические формы может принять первый в истории самостоятельный союз рабочих и крестьян. К этому вопросу Ленин подходил, однако, в разные моменты далеко не одинаково. Надо брать ленинскую мысль не догматически, а исторически. Ленин не принес готовых заповедей с Синая, а выковывал идеи и лозунги у горна классовой борьбы. Он пригонял эти лозунги к действительности, конкретизировал, уточнял их, и в разные периоды вкладывал в них разное содержание. Однако, этой стороны вопроса, которая в дальнейшем приобрела решающий характер, поставив в начале 1917 г. большевистскую партию на грань раскола, Радек совсем не изучил: он просто прошел мимо нее.

* * *

В разные моменты Ленин далеко не одинаково характеризовал возможное партийно-политическое и правительственное выражение союза двух классов, воздерживаясь, однако, от того, чтобы связывать этими гипотетическими толкованиями партию. Где причины такой осторожности? Причины в том, что в алгебраическую формулу входила гигантская по своему значению, но политически крайне неопределенная величина: крестьянство.

Приведу только несколько образцов ленинского истолкования демократической диктатуры, отмечая при этом, что связная характеристика эволюции ленинской мысли в этом вопросе потребовала бы самостоятельной работы.

В марте 1905 года, развивая ту мысль, что базисом диктатуры будут пролетариат и крестьянство, Ленин писал:

«И такой состав социального базиса возможной и желательной революционно-демократической диктатуры отразится, конечно, на составе революционного правительства, сделает неизбежным участие в нем или даже преобладание в нем самых разношерстных представителей революционной демократии» (том VI русск. издан., стр. 132, подчеркнуто мною).

В этих словах Ленин указывает не только классовый базис, но и намечает определенную правительственную форму диктатуры, с возможным преобладанием в ней представителей мелкобуржуазной демократии.

В 1907 году Ленин писал:

«Крестьянская аграрная революция», о которой вы говорите, господа, должна, чтобы победить, стать центральной властью во всем государстве, как таковая, как крестьянская революция» (том IX, стр. 539).

Эта формула идет еще дальше. Ее можно понять в том смысле, что революционная власть должна непосредственно сосредоточиться в руках крестьянства. Но эта же формула, при более широком толковании, внесенном в нее самим ходом развития, объемлет и октябрьский переворот, который привел пролетариат к власти, как «агента» крестьянской революции. Такова амплитуда возможных толкований формулы демократической диктатуры пролетариата и крестьянства. Можно допустить, что в этой ее алгебраичности была – до известного момента – ее сильная сторона; но в этом же и опасности ее, которые у нас достаточно ярко обнаружились после февраля, а в Китае привели к катастрофе.

В июле 1905 года Ленин пишет:

«О захвате власти партией никто не говорит, – говорится лишь об участии, по возможности руководящем участии в революции»… (т. VI, стр. 278).

В декабре 1906 г. Ленин считает возможным присоединиться к Каутскому в вопросе о завоевании власти партией:

«Каутский не только считает «весьма возможным», что в «ходе революции победа достанется с.-д. партии», но и объявляет также обязанностью социал-демократов «внушать своим приверженцам уверенность в победе, ибо нельзя успешно бороться, отказываясь наперед от победы» (т. VIII, стр. 58).

Между этими двумя истолкованиями самого Ленина расстояние никак не меньше, чем между моими формулировками и ленинскими. Это мы еще увидим в дальнейшем. Здесь же поставим вопрос: что означают эти противоречия у Ленина? Они отражают все то же «великое неизвестное» в политической формуле революции: крестьянство. Недаром радикальная мысль называла некогда мужика сфинксом русской истории. Вопрос о природе революционной диктатуры – хочет того Радек или не хочет – неразрывно связан с вопросом о возможности революционно-крестьянской партии, враждебной по отношению к либеральной буржуазии и независимой по отношению к пролетариату.

Решающее значение этого вопроса не трудно понять. Если крестьянство в эпоху демократической революции способно создать свою самостоятельную партию, то демократическая диктатура осуществима в самом подлинном и непосредственном смысле слова, и вопрос об участии пролетарского меньшинства в революционном правительстве получает хоть и важное, но подчиненное значение. Совсем иначе представится дело, если исходить из того, что крестьянство, в силу своего промежуточного положения и неоднородности своего социального состава, не может иметь ни самостоятельной политики, ни самостоятельной партии, и вынуждено в революционную эпоху выбирать между политикой буржуазии и политикой пролетариата.

Только такая оценка политической природы крестьянства открывает перспективу диктатуры пролетариата, вырастающей непосредственно из демократической революции. В этом нет, разумеется, никакого «отрицания», «игнорирования», никакой «недооценки» крестьянства. Без решающего значения аграрного вопроса для жизни всего общества, без большой глубины и гигантского размаха крестьянской революции, не могло бы быть и речи о пролетарской диктатуре в России. Но тот факт, что аграрная революция создала условия для диктатуры пролетариата, вырос из неспособности крестьянства собственными силами и под собственным руководством разрешить свою собственную историческую проблему.

В условиях современных буржуазных стран, хотя бы и отсталых, но уже вошедших в период капиталистической индустрии и связанных воедино железными дорогами и телеграфом, – это относится не только к России, но и к Китаю и к Индии, – крестьянство еще менее способно на руководящую или хотя бы на самостоятельную политическую роль, чем в эпоху старых буржуазных революций. Всемерное и настойчивое подчеркивание мною этой мысли, составляющей одну из важнейших черт теории перманентной революции, и давало повод, совершенно недостаточный и, по сути дела совершенно неосновательный, для обвинения меня в недооценке крестьянства.

О перепрыгивании через исторические ступени

Радек не просто повторяет некоторые официальные критические упражнения последних лет, он отчасти еще упрощает их, если это только возможно. По его словам выходит, что я вообще не делаю различия между буржуазной революцией и социалистической, между Востоком и Западом, как в 1905 г., так и сегодня. Вслед за Сталиным Радек поучает меня о недопустимости перепрыгивания через исторические ступени.

Приходится прежде всего спросить: если для меня в 1905 году дело просто шло о «социалистической революции», почему же я считал, что она в отсталой России может начаться раньше, чем в передовой Европе? Из патриотизма, из национальной гордости, что ли? А ведь, как-никак, это произошло на деле. Понимает ли Радек, что если бы демократическая революция могла завершиться у нас, как самостоятельный этап, мы не имели бы ныне диктатуры пролетариата? Если мы имеем ее раньше, чем на Западе, то именно и только потому, что история сочетала – не смешала, а органически сочетала – основное содержание буржуазной революции с первым этапом пролетарской революции.

Различение буржуазной и пролетарской революции есть азбука. Но за азбукой следуют склады, т. е. сочетание букв. История и произвела такое сочетание важнейших букв буржуазного алфавита с первыми буквами социалистического. А Радек от складов, уже произведенных на деле, тянет нас назад, к азбуке. Печально, но это так.

Вздор, будто вообще нельзя перепрыгивать через ступени. Через отдельные «ступени», вытекающие из теоретического расчленения процесса развития, взятого в его целом, т. е. в максимальной его полноте, живой исторический процесс всегда совершает скачки и требует того же в критические моменты от революционной политики. Можно сказать, что в умении распознать такой момент и использовать его и состоит первое отличие революционера от вульгарного эволюциониста.

Марксово расчленение развития промышленности на ремесло, мануфактуру и фабрику относится к азбуке политической экономии, точнее, историко-экономической теории. Но в Россию фабрика пришла, минуя эпохи мануфактуры и городского ремесла. Это уже склады истории. Аналогичный процесс у нас произошел в классовых отношениях и в политике. Нельзя понять новой истории России, если не знать марксовой схемы трех ступеней: ремесло, мануфактура, фабрика. Но если только это знать, то все равно ничего не поймешь. Дело в том, что история России, не в обиду Сталину будь сказано, перепрыгнула через кое-какие ступени. Теоретическое различение ступеней, однако, необходимо и для России, иначе не постигнешь, ни в чем состоял прыжок, ни каковы его последствия.

Можно подойти к делу с другой стороны (как иногда Ленин подходил к двоевластию) и сказать, что все три марксовы ступени были в России. Но первые две в крайне сжатом, зародышевом виде. Эти «рудименты», как бы намеченные пунктиром ступени ремесла и мануфактуры, достаточны для того, чтобы подтвердить генетическое единство экономического процесса. Но тем не менее количественное сокращение этих двух ступеней так велико, что породило совсем новое качество во всем социальном строении нации. Самое яркое выражение этого нового «качества» в политике есть Октябрьская революция.

Невыносимее всего в этих вопросах «теоретизирующий» Сталин с двумя писанными торбами, составляющими весь его теоретический багаж: «законом неравномерного развития» и «неперепрыгиванием через ступени». Сталин не понимает до сих пор, что неравномерность развития именно и состоит в перепрыгивании через ступени (или в чересчур долгом сидении на одной ступени). Против теории перманентной революции Сталин с неподражаемой серьезностью выдвигает… закон неравномерного развития. Между тем предвиденье того, что исторически отсталая Россия может прийти к пролетарской революции раньше, чем передовая Англия, целиком и полностью основано на законе неравномерности развития. Только для такого предвиденья нужно было понять историческую неравномерность во всей ее динамической конкретности, а не просто жевать перманентную жвачку из ленинской цитаты 1915 года, опрокинутой на голову и безграмотно истолкованной.

Диалектика исторических «ступеней» сравнительно легко постигается в периоды революционного подъема. Реакционные периоды, наоборот, естественно становятся временем дешевого эволюционизма. Сталинщина, эта уплотненная идейная вульгарность, достойная дщерь партийной реакции, создала своего рода культ ступенчатого движения, как прикрытие политического хвостизма и крохоборчества. Эта реакционная идеология захватила ныне и Радека.

Те или другие этапы исторического процесса могут оказаться в данных условиях неотвратимыми, хотя теоретически они и не неизбежны. И наоборот: теоретически «неизбежные» этапы могут динамикой развития сжиматься до нуля, особенно во время революций, которые не даром названы локомотивами истории.

Социализм в отдельной стране

Самым, пожалуй, тревожным, в симптоматическом смысле, является место статьи Радека, стоящее, правда, как будто в стороне от интересующей нас центральной темы, но связанное с ней единством сдвига Радека к нынешним теоретикам центризма. Дело идет о слегка замаскированных авансах по адресу теории социализма в отдельной стране. На этом необходимо остановиться, ибо эта «побочная» линия ошибок Радека, при дальнейшем развитии может перекрыть все остальные разногласия, обнаружив, что количество их окончательно перешло в качество.

Дело идет об опасностях, которые угрожают революции извне. Радек пишет, что Ленин «отдавал себе отчет, что при уровне экономического развития России 1905 года эта (пролетарская) диктатура может удержаться, лишь если ей на помощь придет Западно-европейский пролетариат».

Ошибка на ошибке и, прежде всего, грубое нарушение исторической перспективы. На самом деле Ленин говорил, и притом не раз, что демократическая диктатура (а вовсе не пролетарская) не сможет удержаться в России без социалистической революции в Европе. Эта мысль проходит красной нитью через все ленинские статьи и речи эпохи стокгольмского съезда 1906 г. (полемика с Плехановым, вопросы национализации и пр.). В тот период Ленин вообще не поднимал вопроса о пролетарской диктатуре в России до социалистической революции в З. Европе. Но главное сейчас не в этом. Что значит: «при уровне экономического развития России 1905 г.»? А как обстоит дело с уровнем 1917 года? На этой разнице уровней построена теория социализма в отдельной стране. Программа Коминтерна разграфила весь земной шар на клетки, «достаточные» и «недостаточные» для самостоятельного построения социализма, и создала таким образом для революционной стратегии ряд безнадежных тупиков.

Разница экономических уровней может несомненно иметь решающее значение для политической силы рабочего класса. В 1905 году мы не поднялись до диктатуры пролетариата, как не поднялись, впрочем, и до демократической диктатуры. В 1917 году мы установили диктатуру пролетариата, поглотившую собою демократическую диктатуру. Но при экономическом развитии 1917 года, как и при уровне 1905 года, диктатура может удержаться и развернуться в социализм только, если на помощь ей своевременно придет западный пролетариат. Разумеется, эта «своевременность» не поддается априорному расчету: она определяется в ходе развития и борьбы. По отношению к этому основному вопросу, определяемому мировым соотношением сил, которому принадлежит последнее и решающее слово, разница уровней России 1905 и 1917 г. г., как ни важна она сама по себе, является фактором второго порядка.

Но Радек этой двусмысленной ссылкой на разницу уровней не ограничивается. Указав, что Ленин понимал связь внутренних проблем революции с мировыми (ну, еще бы, Радек присовокупляет:

«Ленин не обострял только понятия этой связи между сохранением социалистической диктатуры в России и помощью западно-европейского пролетариата чересчур заостренной формулировкой Троцкого, а именно, что это должна быть государственная помощь, т. е. уже победившего западно-европейского пролетариата».

* * *

Признаться, я не поверил глазам, прочитавши эти строки. Зачем понадобилось Радеку это негодное оружие из эпигонского арсенала? Ведь это же просто застенчивый пересказ сталинских пошлостей, над которым мы так основательно всегда издевались. Помимо всего прочего приведенная цитата показывает, что Радек очень плохо представляет себе основные вехи ленинского пути. Ленин не только никогда не противопоставлял, по-сталински, давление европейского пролетариата на буржуазную власть – завоевание пролетариатом власти, но наоборот, ставил вопрос о революционной помощи извне еще острее, чем я. В эпоху первой революции он неустанно повторял, что мы не удержим демократии (даже демократии!) без социалистической революции в Европе. В 1917–1918 и следующих годах Ленин вообще не рассматривал и не оценивал судьбу нашей революции иначе, как в связи с уже начавшейся социалистической революцией в Европе. Он, например, прямо говорил, что «без победы революции в Германии наша гибель неизбежна». Он утверждал это в 1918 году, а не при «экономическом уровне» 1905 г., и имел в виду не будущие десятилетия, а самые близкие сроки, измеряемые немногими годами, если не месяцами.

Ленин десятки раз объяснял: если мы устояли, «то только потому, что специально сложившиеся условия на короткий момент (на короткий момент! – Л. Т.) прикрыли нас от международного империализма». И далее: «Международный империализм… ни в каком случае, ни при каких условиях ужиться рядом с Советской Республикой не мог… Тут конфликт представляется неизбежным». А вывод? Не пацифистская ли надежда на «давление» пролетариата и «нейтрализацию» буржуазии? Нет, вывод такой: «Здесь величайшая трудность русской революции… необходимость вызвать международную революцию» (т. XV, стр. 126). Когда это говорилось и писалось? Не в 1905 г., когда Николай II сговаривался с Вильгельмом II о подавлении революции, и когда я давал свою «заостренную формулу», а в 1918, 1919 и в следующие годы.