Читать книгу "Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали"

Глава 5

Люба

Неделя пролетела так, что к вечеру у меня не оставалось ни рук, ни ног, ни маникюра – маникюр пал первым, смертью храбрых, на расчистке второй теплицы. Спина ныла, ладони покрылись мозолями, о существовании которых московская Любовь Петровна знала только теоретически, из курса «работа с возражениями».

Но было и странное. Каждый вечер, выходя из летнего душа и глядя на небо – настоящее, со звёздами, а не как в Москве, где вместо неба подсветка торгового центра, – я ловила себя на том, что улыбаюсь. Просто так. Без повода. Бесплатно.

Подозрительно. Надо будет провериться.

А в среду утром я вышла к теплицам и увидела оккупацию.

Гуси. Штук сорок. Белые, наглые, организованные. Они ели мою рассаду – мою, выхоженную, политую, лично мною отвоёванную у слизней рассаду – с деловитостью рейдерского захвата. Один, самый жирный, стоял на грядке, как на трибуне, и, кажется, руководил.

– А ну!!! – заорала я так, что с крыши снялись воробьи.

Гуси лениво повернули головы. Оценили. И продолжили есть. В их глазах читалось: «Женщина, не мешайте, у нас фуршет».

Через три минуты я влетала во двор Сергея – в резиновых сапогах, в рабочем комбинезоне, с растрёпанной головой, и из ушей у меня, по ощущениям, шёл пар, как из самовара.

– Конопля!!! Твои проклятые птицы сожрали мою рассаду!

Он сидел на крыльце. Пил чай. И выглядел до того довольным жизнью, что за одно это выражение лица надо было давать административку.

– Доброе утро, соседка, – сказал он. – Чаю?

– Рассаду! Мою! Сожрали! Сорок клювов! У них там главный есть, жирный такой, он вообще прораб!

– А, это Богдан, – кивнул Сергей с теплотой в голосе. – Он у них за старшего. Умница. Гуси – умные птицы, Люба. Они сами знают, где вкуснее.

– Ты специально их туда пускаешь!

– Докажи.

Я задохнулась. Стояла посреди его двора, сжимала кулаки и понимала две вещи. Первая: как же он меня бесит. Вторая – к делу не относится, вычеркнуть из протокола, – как же он хорош в этой футболке, с этой кружкой, с этой наглой физиономией. Вторую мысль я арестовала и увела в наручниках.

– Я поставлю забор!

– Ставь, – он пожал плечами так безмятежно, что захотелось кинуть в него сапогом. – Только вот межа у нас общая. Колодец один на двоих. И дома, если ты не заметила, соседствуют: твой с одного края участков, мой с другого. Так что договариваться, – он отхлебнул чаю, – всё равно придётся. Соседка.

«Соседка» он произнёс с такой интонацией, что где-то в райцентре, наверное, вздрогнул сейсмограф. Я почувствовала, как эта интонация проехалась по мне от макушки до резиновых сапог, и разозлилась ещё сильнее – уже на себя.

– Договариваться? – я улыбнулась. Медленно. Фирменно. От этой улыбки у моих поставщиков начинал дёргаться глаз, а особо чувствительные пересматривали прайс в мою пользу. – Серёженька. Я двадцать лет договаривалась с людьми, которые таких, как ты, ели на бизнес-ланч и не давились. Я переживала налоговые, рейдеров и свекровь. Ты только что объявил войну не той женщине.

Он поставил кружку. Посмотрел на меня – долго, внимательно, с искрой, которую я предпочла не расшифровывать.

– А я, – сказал он и отсалютовал кружкой, – на это и рассчитываю.

Что?!

Я развернулась и пошла прочь – спина прямая, подбородок вверх, походка «увольнение целого отдела». Красиво пошла, годы тренировок. И только за калиткой сообразила, что последняя реплика опять осталась за ним. Вторая встреча – второй раз. Тенденция, Гусева. Недопустимая.

У теплиц меня ждали Валюха с Галюсей. По лицам было понятно: всё видели, всё слышали, ставки сделаны.

– Ну чего, – деловито спросила Валюха, – война?

– Война, – сказала я, закатывая рукава.

– Славно, – Галюся мечтательно вздохнула. – А то у нас с прошлого лета, как клуб закрыли, никаких культурных мероприятий.

Глава 6

Сергей

Каюсь: воду я перекрыл не совсем случайно. Если совсем честно – совсем не случайно. Вентиль сам себя не закрутит, я проверял: стоял рядом минут пять, ждал. Не закрутился. Пришлось помочь.

Зачем? Хороший вопрос. Официальная версия – профилактика коммуникаций. Неофициальную я себе не озвучивал, потому что неофициальная звучала как «хотел, чтобы она пришла». А сорокапятилетнему мужику, главе сельсовета, такое озвучивать стыдно. Это ж уровень третьего класса: дёрнуть за косичку, чтобы обернулась.

Результат превзошёл ожидания.

В десять вечера калитка грохнула так, что гуси в сарае проснулись и заматерились по-своему. По двору неслась Люба – мокрая, босая, в халате, с намыленной головой. Пена стекала по виску. Глаза метали молнии категории «повышенная опасность».

– Конопля!!!

– Добрый вечер, – сказал я, изо всех сил удерживая лицо. Лицо удерживалось плохо.

– Я стою в тазике! В тазике, понимаешь?! Как в девятнадцатом веке! С шампунем на голове! Намылилась – и ХЛОП! Всё! Тишина! Я думала, у меня в жизни уже было всё дно, но нет – сегодня я узнала, снизу могут постучать!

– Авария, наверное, – я задумчиво изучил вечернее небо, а в груди поднимался нездоровый азарт. – Коммуникации изношенные. Я, как глава, обязательно подниму вопрос на совете. Заседание в четверг. Приходи, кстати. Внесёшь предложение в порядке общественной инициативы.

– Я тебе покажу заседание! Я тебе такую общественную инициативу устрою, что ты протоколы до пенсии писать будешь! Стоя! В тазике!

Она стояла посреди моего двора – мокрая, злая, в халате, с пеной на виске, – и я поймал себя на том, что улыбаюсь. Широко. Непозволительно. Потому что передо мной была не московская бизнес-леди с бронированной улыбкой, которую она носила, как каску. Передо мной была Любка. Та самая, которая в восемнадцать гонялась за мной с крапивой вокруг колодца. Двадцать лет, салоны, каблуки, Louis Vuitton – а поскреби, и вот она. Настоящая.

– Чего лыбишься?! – она сощурилась. – Так. Ты специально. Ты. Специально. Перекрыл. Воду. – она отчеканила каждое слово.

– Докажи, – сказал я. Второй раз за две недели. Начинаю злоупотреблять.

– Знаешь что, Конопля... – она набрала воздуха. Я приготовился к лексике, не предусмотренной протоколами сельсовета. Но она вдруг выдохнула и сказала почти спокойно, что было страшнее: – Ладно. Хорошо. Запомни этот вечер, Сергей Семёныч. Потому что, когда я закончу, ты будешь вспоминать его как последний спокойный.

– Жду с нетерпением, – честно сказал я.

Она развернулась и пошла к калитке. Халат при ходьбе делал что-то такое, о чём главе сельсовета думать не положено. Я а думал. Каюсь второй раз.

– Вода будет через десять минут! – крикнул я вслед. – И, Люб!

Она обернулась.

– Тебе идёт шампунь.

Звук, который она издала, я не возьмусь передать в официальном документе. Что-то между рычанием и обещанием. Калитка грохнула второй раз. Гуси в сарае одобрительно загоготали – они за движуху.

Я пошёл откручивать вентиль. А у забора обнаружился дед Митяй – стоял, опершись на палку, и качал головой с видом человека, наблюдающего гибель цивилизации.

– Семёныч. Ты ж глава. Должностное лицо. А ведёшь себя как пацан зелёный.

– Митяй, – я крутанул вентиль, и труба довольно загудела. – А я, может, впервые за двадцать лет себя живым чувствую.

Дед пожевал губами. Посмотрел на Любкин дом, где как раз зажглось окно. Посмотрел на меня.

– А-а-а, – протянул он с бесконечным пониманием. – Ну, тогда крути обратно. Пусть ещё побегает.

– Иди домой, вредитель.

– Я-то пойду, – Митяй заковылял вдоль забора и уже из темноты добавил: – А ты, Семёныч, имей в виду: у Нюрки на вас ставки принимают. Я на тебя поставил. Не подведи, у меня пенсия маленькая.

Глава 7

Люба

Месть – блюдо, которое подают холодным. Или, в моём конкретном случае, – свежим, дымящимся и в объёме одной тонны.

КамАЗ пришёл в семь утра. Водитель, дядя Коля, уточнил дважды:

– Точно сюда? Прям вдоль забора Семёныча?

– Прямо вдоль. Аккуратненько. С любовью.

– С любовью навоз ещё не сгружал, – крякнул дядя Коля, но сгрузил. Профессионал.

Несколько тон отборного, душистого, наисвежайшего удобрения легла живописной грядой ровно по меже. С подветренной стороны – я лично сверилась с прогнозом. Не зря я в Москве на йогу ходила: дыхательные практики и работа с потоками, всё пригодилось.

Сергей вышел на крыльцо через двадцать минут. Постоял. Понюхал. Медленно повернул голову в мою сторону – я как раз завтракала на своём крыльце, с видом на его лицо. Прекрасный вид. Рекомендую.

– Гусева. Это что?

– Это удобрение! – я помахала ему бутербродом. – Для будущих грядок! Полежит месяцок, дозреет. Агротехнология!

– У тебя грядки с другой стороны участка!

– Логистика – моё слабое место! – крикнула я счастливо. – Я же баба, что с меня взять!

– Ты ненормальная!

– Я аграрий!

На следующее утро в пять ноль-ноль над Гусиновкой взошло солнце. А в пять ноль-одну – Филипп Киркоров. Колонку я выставила в открытое окно, направив, как орудие, на дом соседа.

«Зайка моя» на полной громкости – это, доложу я вам, оружие, которое стоило бы запретить какой-нибудь конвенцией. Стёкла дрожали. Собаки выли подпевая. Гуси, по слухам, неслись потом двое суток с перепугу, и Гриша бегал считать яйца с калькулятором.

Ответный удар последовал через день: Сергей начал выгуливать поголовье строго под моими окнами. В пять утра. С комментариями экскурсовода:

– Идём, идём, девочки! Вот тут, обратите внимание, живёт москвичка! Тут у нас памятник культуры: женщина, которая всё сама! Не подходите близко – кусается и включает Киркорова!

Гуси гоготали. Я подозреваю – смеялись.

Село наблюдало за нами, как за сериалом. К концу ещё одной недели, по донесениям Валюхи, бабки на лавочке у магазина официально принимали ставки, а баб Нюра вела ведомость.

– Коэффициенты озвучить? – деловито спросила Валюха, перебирая рассаду. – На «поженятся до Покрова» – один к трём. На «до Спаса» – один к пяти. Митяй вчера удвоил на Семёныча.

– Передай букмекерской конторе, – процедила я, втыкая лопату в грядку, – что скорее его гуси пешком на юг уйдут, чем я... чем мы... В общем, никаких Покровов!

– Ага, – Валюха достала блокнотик и что-то черкнула.

– Ты что записала?

– Ничего, – она спрятала блокнот за пазуху. – Ставочку поправила. Ты только, Любка, вот чего скажи, – она хитро сощурилась, – ты когда про него говоришь, ты почему улыбаешься?

– Я не улыбаюсь. Это гримаса ненависти.

– А-а, – кивнула Галюся. – У меня такая же гримаса на моего Толика была. Тридцать второй год гримасничаю, четверо детей.

Я открыла рот. Закрыла. Воткнула лопату глубже.

Вечером, лёжа в кровати, я поймала себя на том, что продумываю следующий ход в этой войне с азартом, которого не чувствовала со времён открытия первого салона. И что жду пяти утра – гусиной экскурсии под окнами – с чем-то подозрительно похожим на нетерпение.

Диагноз я себе ставить отказалась. Врачебная тайна. От самой себя.

Глава 8

Сергей

Я увидел её у магазина случайно. Ну как случайно – шёл за хлебом. Четвёртый раз за день. Хлеб в доме кончался с подозрительной скоростью, учитывая, что я его не ел.

Она сидела на лавочке с дедом Митяем и бабой Нюрой. И хохотала.

Не по-московски – вежливо, в четверть силы, с оглядкой на макияж. А по-нашему: запрокинув голову, во всё горло, хлопая Митяя по рукаву.

– ...и он мне заявляет: «Любовь Петровна, у вас нецелевое расходование средств!» А я ему: «Милый мой, у меня вся жизнь – нецелевое расходование! И ничего – рентабельная!»

Баба Нюра утирала слёзы платком. Митяй стучал палкой в землю от восторга, как дятел.

– А ты, Петровна, заходи ко мне, – сипела Нюра, – я тебе рассаду перцев дам. Глафира, покойница, мои перцы уважала. Говорила: Нюрка, у тебя не перцы, а произведения!

– Зайду, Нюра Пантелеевна. С меня варенье. Тёткино. Только вам – из стратегического запаса.

И я стоял с батоном под мышкой, как дурак на выставке, и понимал простую вещь: москвичка из неё вышла, как побелка. Наносная. Дождик прошёл – и проступила та самая девчонка, которая знала по именам всех деревенских собак и таскала со мной ранетки у деда Архипа.

Моя девчонка. Которая двадцать лет была не моей по одной-единственной причине: два гордых барана и одна болтливая деревня.

Она меня заметила. Мгновенно подобралась – спина прямая, подбородок вверх. Флаг поднят, гарнизон к обороне готов.

– О, – сказала она. – Глава. Собственной персоной. Пришёл перекрыть нам хлеб? Или лавочку узаконить под снос?

– Пришёл убедиться, что ты не агитируешь население против законной власти.

– Законная власть сама себя дискредитирует. Гусями. В пять утра. С комментариями.

– Это культурная программа. Просвещение отдалённых территорий.

– Это мелкое хулиганство, – она поднялась с лавочки. – Статья, между прочим. Я узнавала.

– Она узнавала! – восхитился Митяй. – Семёныч, слыхал? Она про тебя узнавала!

– Про статью! – отрезала Люба, но – я видел, я теперь всё про неё видел – кончики ушей у неё порозовели. – Исключительно про статью. Всего доброго, граждане. Пойду, пока представитель власти не оштрафовал меня за громкий смех.

И ушла. С гордо поднятой головой, походкой «пленных не берём». Метров через двадцать, правда, обернулась. На полсекунды. Проверить, смотрю ли.

Смотрел. Ещё как смотрел.

– Семёныч, – Митяй похлопал ладонью по освободившейся лавочке. – Сядь. Разговор есть.

Я сел. Нюра деликатно отвернулась, но уши у неё развернулись в нашу сторону, как локаторы.

– Я тебе как старый человек скажу, – Митяй смотрел вслед Любе. – Я на этой лавке сорок лет сижу. Я тут всё видел. И как ты за ней в юности бегал, видел. И как она уезжала – тоже. Она в маршрутке ревела, я в окно видел, а ты, дурень, на станцию так и не пришёл.

– Митяй...

– Не мычи. Ты вот что пойми: бабы, они как электричка. Одну упустил – жди следующую. А эта, – он ткнул палкой в сторону Любкиного дома, – эта не электричка. Эта – последний поезд, Семёныч. Литерный. Больше по нашей ветке такие не ходят. Так что либо силки расставляй, либо отпускай насовсем. Третий раз она не приедет. Возраст у вас не тот, чтобы по двадцать лет думать.

Я сидел, мял батон и молчал. А внутри что-то поворачивалось – тяжело, со скрипом, как тот вентиль. Двадцать лет я жил на запертой воде. Удобно, между прочим: сухо, спокойно, ничего не течёт. И ничего не растёт.

– Нюра, – сказал я наконец. – Ставки ещё принимаешь?

– А то! – оживилась бабка. – Тебе на какой исход?

– На Покров, – сказал я и встал. – Поставь на Покров. Всё, что там у Митяя накоплено.

– Э! – взвился дед. – Ты мне пенсию не транжирь!

– Я тебе её удваиваю, – сказал я и пошёл домой.

Чего уж тянуть. Силки так силки.

Знать бы ещё, кто в них первым попадётся. Хотя, если по-честному, я уже знал. Я в них сидел с той самой остановки. С чемоданом её дурацким. С «Серёжа?» этим, от которого у меня неделю в груди гудело, как в трансформаторной будке.

Гуси у сарая проводили меня понимающим гоготом. Богдан, прораб, посмотрел с уважением.

– Завтра выходной, – сказал я ему. – Экскурсий не будет. Начинаем мирные переговоры.

Знал бы я, что вместо переговоров назавтра будет ливень, – соломки бы постелил. Хотя нет. Не постелил бы. Как оказалось, это был лучший ливень в моей жизни.

Глава 9

Люба

Ливень обрушился на Гусиновку, как обиженный поставщик, – внезапно, с претензиями и без предупреждения. Только что было душное марево – и вот уже небо прорвало по всем швам, и вода лупила по теплицам так, будто у неё с ними личные счёты.

А у меня в четвёртой теплице плёнка держалась на честном слове и двух прищепках. Метафора всей моей жизни, между прочим.

– Куда?! – заорала мне вслед Валюха, но я уже неслась через огород, прижимая к груди рулон плёнки, как эвакуированное дитя.

Дальше события развивались стремительно и глупо, как всё лучшее в моей биографии. Я натягивала плёнку, ветер вырывал её из рук, дождь заливал глаза, и на четвёртой минуте этой неравной борьбы моя нога поехала по раскисшей глине.

Мир кувыркнулся. Красиво так, с оборотом. Я приземлилась в грязь всем, чем богата, лодыжку прошило болью, и я заорала так, что, полагаю, в райцентре сработала пара сигнализаций.

Он прибежал через минуту. Через минуту! По ливню, по грязи, через межу – сломя голову, несмотря на навоз, Киркорова и всю нашу войну.

– Ты чего, дура, в такую погоду по грязи лазишь?! – рявкнул он, падая рядом на колени.

– Сам дурак! У меня плёнка!

– У тебя нога! – он ощупал лодыжку, и я зашипела. – Так. Всё. Едем в травмпункт.

– Никуда мы не едем! Дойду сама!

– Ага, – сказал он. И просто поднял меня. На руки. Как рулон плёнки.

– Пусти! Конопля! Я тяжёлая! Я не девочка, я взрослая женщина с плотной костной структурой!

– Разговорчики, – буркнул он и понёс.

И вот тут случилось страшное. Я перестала брыкаться. Я – женщина, которая двадцать лет всё сама: сама зарабатывала, сама рожала, сама выносила мусор, мужа и приговоры конкурентам, – вцепилась в его шею и позволила себя нести. Через дождь. Молча.

От него пахло дождём, сеном и почему-то домом. Последнее было совсем уж непозволительно, и я на всякий случай списала это на болевой шок.

Он занёс меня в дом, усадил на диван, стянул резиновый сапог – осторожно, как с хрустальной. Лодыжка распухала на глазах и цветом уже напоминала баклажан. Некондицию.

– Надо лёд, – буркнул он.

– В морозилке. Там ещё пельмени, не перепутай.

Он хмыкнул и ушёл на кухню. Я слушала, как он гремит морозилкой, и осматривала диспозицию: я – мокрая, в грязи, с ногой-баклажаном. Он – мокрый, в моём доме, впервые за двадцать лет. Зрителей – ноль. Занавес открыт, суфлёра нет, текст забыт.

Он вернулся, сел рядом, приложил лёд, завёрнутый в полотенце. Большие руки. Осторожные, как будто я фарфоровая, хотя пять минут назад он орал «дура». Капли дождя стекали с его волос на скулы. Я смотрела – на морщинки у глаз, на седину на висках, на упрямый рот – и вдруг поняла с ужасающей, бухгалтерской ясностью: ничего не прошло. Совсем ничего. Инвентаризация показала, что чувства в наличии, все двадцать лет хранения, срок годности не истёк.

– Что смотришь? – не поднимая головы, спросил он.

– Ущерб оцениваю, – соврала я.

– Ну-ну, – сказал он. И поднял глаза.

И вот тут стало ясно, что врушка из меня вышла ещё хуже, чем аграрий. А аграрий из меня, напомню, лежал только что в грязи кверху жопой.

За окном грохотал ливень. Между нами грохотало погромче.