Читать книгу "Волк. Игра на опережение"

Лиза Бетт
Волк. Игра на опережение

ГЛАВА 1

Дождь стучит по жестяной крыше заброшенного склада. Не льет, не барабанит – именно стучит. Методично, как телеграфный аппарат, выбивающий точками и тире шифровку из водяных пуль. Каждая капля – приговор к забвению. Здесь, в этом царстве ржавчины и сырости, кто-то поставил точку. Четвертую по счету.

Я стою на пороге, впуская внутрь не столько тело, сколько внимание. Позволяю картине впитаться через кожу, через запах, через звук. Воздух пахнет озоном, плесенью и… медью. Неприятной сладостью крови, которую еще не успели отмыть.

Мой взгляд начинает свою работу. Он холодный, отстраненный, методичный. Не смотрит – сканирует. Сначала общий план: груды гниющих ящиков, мутные лужи на бетонном полу, граффити на стенах, кричащие матом и безысходностью. Потом сужается. Ползет по контурам тела, лежащего в центре пустого пространства. Мужчина. Дешевый, промокший насквозь пиджак. Непрактичные туфли. Поза неестественная, сломанная.

Сотрудники уже роятся вокруг, как встревоженные осы. Вспышки фотокамер на мгновение замораживают капли дождя в воздухе, превращая их в хрустальную пыль. Я не двигаюсь. Я – ось, вокруг которой вращается этот хаос. Позволяю им делать свою работу, пока моя – только начинается. Мозг, отточенный годами, щелкает, как затвор камеры, выхватывая детали, отбрасывая шелуху. Беспорядок слишком аккуратен. Отсутствие борьбы. Убийство как ритуал.

И тогда я вижу их.

На груди, поверх мокрой ткани, лежит предмет, которому здесь явно не место. Карманные часы. Серебряные, старинные, с витой крышкой. Они отполированы до такого бледного, призрачного блеска, что кажется, светятся изнутри. Моя внутренняя линза фокусируется на них, вырезая из реальности все остальное.

Стрелки замерли.

3:42.

«Четвертый», – звучит во мне констатация, плоская и безэмоциональная, как голос диктора, объявляющий остановку. Бездомный на вокзале. Чиновник в кабинете. Студентка в парке. И теперь вот он. Ни возраста, ни социального слоя, ни образа жизни. Нет связующей нити. Кроме этих часов. Они – не улика. Улики нужны для суда. Это – знак. Послание. И оно адресовано… мне.

Старый шрам на боку, давно затянувшийся, вдруг посылает в мозг короткий, острый импульс боли. Не настоящей. Призрачной. Как эхо от выстрела, прозвучавшего десять лет назад.

– Алексей Игоревич?

Я не поворачиваюсь. Знаю, что это Денисов. В его голосе – напряжение гитарной струны, вот-вот готовой лопнуть. Он молод, рвется в бой, и оттого слеп.

– Пресса уже окрестила, – продолжаю я его мысль, все так же глядя на часы. Мой собственный голос возвращается ко мне приглушенным, хрипловатым от бессонных ночей. Он звучит здесь уместно – как скрип ржавой двери.

– «Хронометрист». Во всех утренних выпусках. – Денисов делает паузу, понижая тон. – Сверху… звонят каждый час. Прокурор требует срочных арестов. Любых. Сказали, нужен результат, а не идеальная картина.

«Идеальная картина». Вот именно ее я сейчас и вижу. Слишком идеальную. Как декорация. Чувство, от которого холодеет внутри, нарастает. Это не просто убийство. Это спектакль. И моя роль в нем уже прописана.

Я наконец отрываюсь от часов и делаю первый шаг вперед. Тяжелый ботинок с глухим стуком опускается на бетон. Звук гулко расходится под высокими сводами, утверждая мое присутствие. Мое право быть здесь хозяином.

Приседаю на корточки, не пачкая колени. Всматриваюсь в циферблат в сантиметре от лица. В остановленных стрелках я читаю не просто время. Я читаю насмешку. Высокомерную, ледяную.

Твое время вышло.

– Результаты будут, – говорю я тихо, почти для себя. Но Денисов за моей спиной выпрямляется, будто получив команду. – Собери все по трем предыдущим. Все. Не только то, что легло в папку. Найди свидетелей, которых отфутболили за «малозначительностью». Уличных торговцев, бомжей, пьяниц. И найди мне часовщика. Не того, что в музее консультирует. Найди того, кто в подворотне у метро чинит «пациков» дедам. Кто знает весь черный рынок этих… железяк.

Поднимаюсь. Моя тень, отброшенная очередной вспышкой, тянется по полу, накрывает тело, сливается с тенью мертвеца в одно бесформенное пятно. Я не испытываю к нему жалости. Жалость – роскошь, которую я не могу себе позволить. Я здесь с одной целью: закончить игру, в которую меня втянули против моей воли.

Но, глядя на холодное серебро часов, я чувствую не страх, не ярость. Я чувствую давно забытый, щемящий спазм в груди. Азарт.

Он вышел на тропу войны. Что ж. Игра началась.

ГЛАВА 2

Кабинет гудит, как растревоженный улей. Папки с фотографиями, распечатки вызовов, карты с булавками – всё кричит о хаосе. Я сижу за столом, но не вижу этого хаоса. Я вижу схему. Четыре точки на карте города. Четыре пары остановленных стрелок. И тишина между ними – громче любых улик.

В голове работает метроном. Такт за тактом. Я возвращаюсь к первому телу, найденному три месяца назад. Бездомный по кличке «Баян» в подсобке вокзала. Часы на 2:17. Тогда это списали на бытовуху, случайно забытые карманные. До второго убийства.

Дверь кабинета распахивается, впуская порцию нервной энергии. Это Денисов, его щёки красные не от мороза, а от адреналина.

– Нашли! – он почти выдыхает слово, хлопая папкой на мой стол. – Игорь Миронов. Сорок четыре года, бухгалтер в управляющей компании «Достояние». Ни семьи, ни близких. Соседи описывают как тихого, странного одиночку.

Я медленно поднимаю на него взгляд, давая ему понять, что одного лишь социального портрета убийцы недостаточно.

– И? – произношу я одним слогом.

– И у него коллекция! – Денисов торжествующе открывает папку, выкладывая фотографии. Снимки, сделанные в обычной «хрущёвке». На полках, в стеклянных витринах, аккуратно разложенные на бархате – десятки старинных карманных часов. Серебро, золото, эмаль. – Такие же, Алексей Игоревич! Такие же, как на местах! Мы уже везем его на допрос.

Мой взгляд скользит по фотографиям. Коллекция впечатляет. Идиотская. Слишком впечатляет. Настоящий маньяк, одержимый временем, не стал бы выставлять свою одержимость напоказ. Он прятал бы её. Как святыню. Как стыдную тайну.

«Слишком очевидно», – стучит в висках мысль.

– Основание для обыска? – спрашиваю я, уже зная ответ.

– Анонимный звонок. Мужской голос, сообщил, что видел, как Миронов возвращался поздно ночью в окровавленной одежде. Оперативники постучались «для беседы», он впустил, они увидели коллекцию… ну и пошло-поехало. Прокурор санкцию на обыск выдал за полчаса.

Аноним. Конечно. Классический ход кукловода, который торопится.

– А где он был в ночь последнего убийства? На складе? – уточняю я, уже чувствуя привкус подделки, как запах дешёвого пластика.

Денисов немного сдувается.

– Утверждает, что был дома. Один. Работал с отчётами. Никто не видел, не слышал. Алиби – ноль.

Идеально. Слишком идеально. Жертва, которую нельзя проверить. Коллекция, которая кричит о вине. Аноним, который всё запускает. Это не улика. Это готовая упаковка для дела. Аккуратная, с бантиком, подаренная мне… им. «Хронометристом».

Я встаю. Тело затекло и ноет. В окно бьётся мокрый снег, превращая город в размытое пятно.

– Начнём, значит, с Миронова, – произношу, Денисов кивает и уходит.

Допросная комната пахнет страхом и плохим кофе. Игорь Миронов сидит, ссутулившись, его пальцы бесконечно теребят край стола. Невиновный человек так не боится. Он злится. А этот… этот просто растворяется в ужасе. Его глаза за стёклами очков бегают, как рыбки в аквариуме.

Я не спешу. Даю ему полностью выговориться, попытаться построить свой хлипкий щит из «не знаю», «не помню» и «я не мог». Слушаю его тихий, срывающийся голос. Он не маньяк. Он жертва. Жертва обстоятельств. И чьего-то продуманного плана.

– Игорь Сергеевич, – говорю я наконец, отодвигая фотографии жертв. Мои слова падают медленно и тяжело, как гирьки на весы. – Объясните мне. Зачем мужчине, который боится лишний раз в лифте с соседом поздороваться, коллекционировать… это? – я указываю на фото его гостиной.

– Я… это от деда. Он часовщиком был. Для меня это память… – бормочет он.

– Память, – повторяю я, кивая, как будто принимая это объяснение. – А вы знаете, сколько стоят самые простые из этих «воспоминаний» на чёрном рынке? Миллионы, Игорь Сергеевич. У вас в квартире – состояние. И при этом вы работаете на шестидесяти тысячах в месяц. Это странно.

Я вижу, как он понимает ловушку. Если он не знал цены – выглядит идиотом. Если знал – сразу становится подозреваемым в сбыте краденого. А от краденого до убийства – один шаг в нашей интерпретации.

– Я не продавал! Никогда! – он почти вскрикивает.

– Но вас видят, – я делаю паузу для эффекта, – в районе склада. В ночь убийства. Камеры магазина напротив. Вы шли быстро, с опущенной головой. Похоже на человека, который спешит от греха подальше.

Это ложь. Камер там нет. Но Миронов этого не знает. Его лицо становится пепельно-серым. Он начинает потеть.

– Не может быть… Я был дома… – это уже не утверждение, а молитва.

– Дома, где у вас нет ни одного свидетеля. Дома, где хранится коллекция часов, идентичных орудиям убийства. После анонимного звонка о вас. – Я складываю руки. – Видите, какая картина складывается, Игорь Сергеевич? Она складывается сама. Без нашего участия.

И в этот момент, глядя на его дрожащие руки, я понимаю всю глубину замысла «Хронометриста». Он не просто убивает. Он конструирует реальность. Он пишет сценарий, в котором я – режиссёр, ведущий невиновного человека к пожизненному заключению. Он проверяет меня. Смотрит, куда я пойду по этой разложенной им тропинке.

Я встаю, отодвигая стул с оглушительным скрежетом.

– Подумайте хорошенько, – говорю я, глядя на него сверху вниз. – Следующий разговор будет решающим. Вам нужен адвокат. Хороший.

Я выхожу из комнаты, оставляя его в кольце собственного, искусственно созданного ужаса. В коридоре Денисов смотрит на меня с ожиданием.

– Лёгок на помине, – бросаю я. – Гнётся, как пластилин. К вечеру будет готов дать любые показания, которые мы предложим.

Денисов согласно кивает, видя в этом успех. Он не видит, как у меня сжимаются кулаки в карманах пальто. Он не понимает, что я только что сыграл свою первую партию по правилам моего невидимого оппонента.

И главное – я сделал это идеально. Потому что должен. Потому что где-то там, в тени, «Хронометрист» наблюдает. И любое мое отступление от роли бездушного следователя, гонящегося за лёгкой добычей, может его спугнуть.

Я иду по коридору, и шаги мои отдаются гулко и одиноко. Война объявлена. И первый ход я сделал, надев маску, которую для меня приготовили.

Мой внутренний метроном отсчитывает секунды. Время пошло.

ГЛАВА 3

Утренний свет в окнах моего кабинета кажется грязным, разбавленным городской пылью и собственным утомлением. Я просматриваю «идеально» составленное обвинительное заключение по Миронову. Каждый пункт звенит, как монета, брошенная на стекло. Слишком звонко. Слишком нарочито. Кто-то очень старался, чтобы всё сошлось. Слишком старался.

Денисов влетает, сбивая дыхание. В его глазах – не триумф, а растерянность.

– Она пришла.

Я не поднимаю головы.

– Кто?

– Его адвокат. Соколова. Елена Викторовна.

Меня пронзает что-то вроде слабого электрического разряда. Не удивление. Предчувствие. Соколова. Я знаю эту фамилию. Не по делам. По слухам в коридорах суда. «Цербер в юбке». «Идеалистка с острыми клыками». Та, что выигрывает дела, которые все считают безнадёжными, потому что свято верит в священные скрижали Уголовного кодекса. Её появление – не хорошая новость. Это осложнение. Первое настоящее отклонение от плана «Хронометриста».

– Пусть ждёт, – бросаю я, намеренно медленно дописывая резолюцию на бланке.

Я даю ей ждать двадцать минут. Не из мелкой мести. Мне нужно сместить её центр тяжести, вывести из состояния праведного гнева, в котором она, несомненно, прибыла. Когда я наконец киваю Денисову, я уже готов.

Дверь открывается, и она входит. Не заходит – врезается в пространство кабинета. Невысокая, в строгом тёмно-синем костюме, который не может скрыть взрывной энергии внутри. В её руках – тонкая папка, но держит она её как щит. Её взгляд – не взгляд, а оценка. Холодная, мгновенная, сканирующая всё: мой запылённый стол, мою позу, тень под моими глазами. Он останавливается на моём лице. В её глазах нет ни страха, ни подобострастия. Только чистая, незамутнённая враждебность. И любопытство хищницы, учуявшей слабину.

– Алексей Игоревич, – её голос чёткий, отточенный, без единой ненужной вибрации. – Елена Соколова, адвокат Игоря Миронова. Я здесь, чтобы прекратить этот фарс.

Я жестом приглашаю её сесть. Она игнорирует жест, оставаясь стоять. Хорошо. Пусть стоит. Пусть тратит энергию.

– Фарс, Елена Викторовна? – переспрашиваю я, откидываясь на спинку кресла. – У нас есть материальные доказательства. Коллекция. Есть косвенные улики. Есть отсутствие алиби.

– У вас есть коллекция старинных часов, которую унаследовал внук часовщика! – её слова выстреливают, как пули. – У вас есть «анонимный звонок», который по закону не является основанием ни для чего, кроме как для проверки бдительности дежурного! И у вас есть камеры, которых не существует!

Последнее она бросает с таким ядовитым торжеством, что я понимаю – она уже поработала. Она побывала у того склада. Она говорила с местными. Она проверила. Мой блеф с камерами лопнул при первом же соприкосновении с реальностью.

Внутри что-то сжимается. Не от злости. От… уважения. Так, стой, Волков. Осторожно.

– Оперативная информация может быть закрытой, – парирую я, сохраняя ледяной тон. – Ваш клиент был опознан.

– Кем? Этим же анонимом? – она делает шаг вперёд, её пальцы впиваются в папку. – Вы строите дело на песке, Алексей Игоревич. И вы это прекрасно понимаете. Вас заставляют закрыть дело любой ценой, и вы нашли самого удобного «чудовища» – тихого, странного, никому не нужного одиночку!

Она попала в яблочко. Намеренно. Провоцирует. Хочет увидеть вспышку гнева, слабину, подтверждение своей правоты.

Я медленно встаю. Мы теперь стоим друг напротив друга, разделенные только шириной старого деревянного стола.

– Ваш клиент, Елена Викторовна, идеально подходит под профиль. У него есть мотив – патологическая одержимость. Есть возможность. Нет алиби. А пресса, между прочим, уже кричит о «Хронометристе». Общественность требует голову. Не мою. Его. – Я говорю это безразличным, почти бюрократическим тоном, как будто обсуждаю погоду. – Вы хотите защищать маньяка? Поздравляю. Отличный пиар-ход для карьеры.

Я вижу, как вспыхивают её глаза. Не от обиды – от бешенства. Я перешёл черту, на которую она не рассчитывала. Она ожидала оправданий, уверток. А не циничного признания правил игры.

– Вы… вы беспринципный карьерист, – говорит она, и в её голосе впервые слышится не профессиональный гнев, а личная, жгучая неприязнь. – Вы готовы сломать жизнь человеку, чтобы поставить галочку в отчёте и угодить начальству. Вы не следователь. Вы мясник в погонах.

Слова висят в воздухе, острые и тяжёлые. Они должны ранить. Но они лишь подтверждают, что маска сработала. Она видит именно то, что я хочу, чтобы она видела: монстра. Для неё я теперь не просто оппонент. Я – воплощение системы, которую она ненавидит.

– Красивая речь, – произношу я, садясь обратно, демонстративно показывая, что её вспышка для меня – ничто. – Запишите её для вступительного слова в суде. А сейчас у меня работа. Если у вас есть ходатайства – оформляйте в установленном порядке. Без эмоций.

Она замирает на секунду. Её грудь вздымается от глубокого вдоха. Она собирает себя в кулак, атом за атомом. Ненависть не ушла. Она закалилась, превратилась в холодную сталь.

– Оформлю, – говорит она тихо, но так, что каждый слог отпечатывается на слуху. – Я оформлю ходатайство об исключении всех доказательств, полученных с нарушениями. О проверке анонимного «звонка». О проведении независимой экспертизы коллекции моего подзащитного. Я разберу ваше «дело» на запчасти, Алексей Игоревич. И я выставлю на всеобщее обозрение, как здесь, в этом кабинете, фабрикуют дела на невиновных.

Она резко разворачивается и уходит, не закрывая за собой дверь. В кабинете остаётся запах её духов – что-то резкое, горьковато-сладкое, вроде полыни. И тишина, звенящая после её ухода.

Денисов осторожно заглядывает.

– Всё нормально, шеф?

Я смотрю на пустой дверной проём.

– Всё идёт по плану, – говорю я, и это самая горькая правда за весь день.

Она появилась. Идеалистка с огнём в глазах. Она будет копать. Она будет мешать. Она – непредвиденная переменная в уравнении «Хронометриста». И теперь мне нужно сделать выбор: заткнуть ей рот любыми средствами… или позволить ей стать живым щитом между мной и истинным убийцей, который явно не ожидал такой помехи.

Я открываю ящик стола, достаю старую, потёртую фотографию. Молодая женщина смеётся, запрокинув голову. За ней – я, десять лет назад, с другим взглядом. Я смотрю на лицо Елены Соколовой, которое только что пылало ненавистью ко мне, и на это улыбающееся лицо на фотографии. Разные. Совершенно разные.

Но тот же огонь. Тот же беспощадный свет, который освещает все тени.

Я прячу фотографию. Сердце бьётся ровно, но с какой-то новой, тревожной тяжестью. Игра усложнилась. Появилась новая фигура на доске. И я ещё не решил, будет ли она пешкой… или королевой.

ГЛАВА 4

Телевизор в углу конторы бубнит, как назойливая муха. Я не хочу смотреть, но не могу оторваться. Это как наблюдать за автомобильной аварией в замедленной съемке – ужасающе и гипнотизирующе.

На экране – он. Алексей Волков. Он стоит за кафедрой в пресс-центре МВД, как скала посреди нервного моря журналистов. Его лицо – маска, высеченная из гранита. Ни одной лишней морщины, ни единого просвета. Только холод. Свет софитов выхватывает серебристые нити в его темных волосах, шрам над бровью, жесткую линию сжатых губ. Он одет в простую темную рубашку, без галстука. И это раздражает больше всего – эта демонстративная, брутальная небрежность. Как будто он говорит: «Мне не нужно прятаться за парадным мундиром. Я и так здесь власть».

«…следствием установлена ключевая фигура, причастная к серии резонансных преступлений, – его голос, низкий, слегка хриплый, без усилия заглушает шум в зале. – Проводятся неотложные следственные действия. Мы работаем в режиме повышенной готовности».

Ложь. Каждое его слово – отполированная, бездушная ложь. «Ключевая фигура» – это Игорь, затравленный, сломленный бухгалтер. «Неотложные действия» – это давление, угрозы и фабрикация. Мои пальцы так сильно впиваются в край стола, что ногти белеют.

Корреспондентка с яркой помадой, вся на нерве, перебивает:

– Алексей Игоревич! Это уже четвертая жертва! Общественность в панике! Когда будут конкретные результаты? Аресты? Не кажется ли вам, что следствие топчется на месте?

Волков медленно поворачивает к ней голову. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, заставляет ее на секунду смолкнуть.

– Результаты будут тогда, когда они будут готовы, а не тогда, когда этого требует рейтинг вашего телеканала, – отрезает он. В зале – смешок, но нервный. – Наше дело – качество доказательств. А не скорость, порожденная истерией.

Он делает паузу, и в этой паузе – весь его цинизм. Он не успокаивает. Он бросает дрова в огонь, зная, что завтра заголовки будут кричать: «Следователь Волков обвинил прессу в истерии!». Он намеренно нагнетает. Раскачивает лодку. Зачем? Чтобы потом было проще представить публике любого «виновного» – лишь бы угомонить это чудовище, которого он же и помогает создать.

Меня тошнит. От его самоуверенности. От этой проглоченной линейки, которая, кажется, заменяет ему позвоночник. От того, как он стоит – непоколебимо, широко расставив ноги, положив тяжелые ладони на кафедру. В его позе – первобытная, животная мужественность. Мужественность хищника, который метит территорию. И это… черт возьми, это бесит меня больше всего. Потому что это работает. Не на меня. На них. На камеры. На публику, которая хочет видеть не умного следователя, а этакого сурового мстителя в плохо отутюженной рубашке.

«Смотрите, какой сильный, – шепчет что-то древнее и глупое в подсознании. – Смотрите, как он всех держит. Он справится».

Я ненавижу этот голос. Ненавижу себя за то, что вообще это замечаю. За то, что мой взгляд против воли задерживается на его руках – крупных, с выступающими суставами, способных, кажется, одним движением сломать что угодно. Или защитить. Нет. Не защитить. Сломать. Только сломать. Он – молот, и для него каждый человек – гвоздь.

Его начальник, полковник с озабоченным лицом, что-то шепчет ему на ухо. Волков слегка наклоняет голову, чтобы услышать, и эта простая, мужская солидарность, этот короткий кивок понимания – еще один укол. Их мир. Их круговая порука. «Затянуть гайки, Волков». И он затягивает. Не моргнув глазом.

Он возвращается к микрофонам.

– Всем оперативным группам отдан приказ использовать весь арсенал законных методов для пресечения преступной деятельности и задержания причастных, – говорит он, и в слове «законных» слышится такая ледяная ирония, что по моей спине пробегает холодок. – Мы действуем жестко. Решительно. И в рамках закона.

Жестко. Решительно. Это код. Код для таких, как Денисов. Это значит: давить. Не церемониться. Искать не истину, а нужные показания.

Я не выдерживаю и выключаю телевизор. Резкий щелчок в тишине конторы звучит как выстрел.

Тишина давит. Но в ней продолжает звучать его голос. Этот проклятый, низкий, уверенный тембр. Он задевает какие-то струны, о существовании которых я предпочла бы забыть. Струны, отзывающиеся на силу. На уверенность. На ту самую брутальность, которая должна отталкивать, но по какому-то извращенному закону притяжения – притягивает взгляд. Как к обрыву.

Я злюсь на него. Бешено, до дрожи в коленях. За его ложь. За его карьеризм. За то, что он калечит жизнь моему клиенту. Но в глубине этого чистого, святого гнева копошится что-то еще. Что-то личное, постыдное. Раздражение на то, что он – такой, какой есть – заставляет меня чувствовать. Не только ярость защитника. А что-то острое, почти физическое. Неприязнь, замешанную на болезненном, нежелательном любопытстве.

«Кто ты на самом деле, мясник? – думаю я, глядя на потемневший экран. – Что скрывается за этим гранитным фасадом? Страх? Пустота? Или ты и правда просто идеально отлаженная машина по перемалыванию судеб?»

Нет. Неважно. Кто бы он ни был, он – препятствие. Препятствие на пути к справедливости для Игоря. И я его снесу. Я разберу каждое его «железобетонное» доказательство на кусочки и выставлю на всеобщее осмеяние.

Я открываю ноутбук и с новой, ядовитой энергией начинаю набрасывать ходатайство. О фальсификации. О нарушении процессуальных норм. О привлечении к ответственности.

Каждое написанное слово – это удар по его каменному лицу. По его уверенности. По тому странному, тревожному отголоску, который он оставил внутри меня.

Дуэль объявлена. И на этот раз поле боя будет моим. Суд. И я сделаю все, чтобы в зале суда его ледяная маска треснула навсегда.