Читать книгу "Я – здесь"

Дома у психолога

А ещё эта сосиска. Её нужно куда-то деть. Я была в комнате, а родители ругались у себя. А окно закрыто. Пришлось осторожно идти на кухню.

Хотя, они так кричали, что если бы я даже летела, как мама, то не услышали бы.

Я открыла окно и выглянула. Дедушка стоял внизу, прямо под фонарём, и грозил мне пальцем. Но что мне делать? У меня – сосиска. Я показала ему, может он меня поймёт. Он покачал головой и вытянул руку.

У него огромная рука. Она дотянулась до нашего седьмого этажа. Потом она взяла сосиску и спустила её вниз. Остановилась, похоже, напротив Бони.

Я поняла, что дедушка хочет отдать сосиску Боне. Я высунулась в окно и опять чуть не выпала. Наверное, я бы опять попала в эти большие руки дедушки. Но меня схватили сзади.

Там уже мама с папой были в истерике. Зачем так кричать? Теперь не знаю, съел ли Боня мою сосиску.

Мама ещё раз Оксане позвонила. Завтра опять едем к психологу. Я думаю, она опять мою картинку не так объяснит.

Вечером опять мама у меня выключила свет.

А я – опять к окну. В доме напротив опять горела лампочка. И так всегда. Я залезла на подоконник. Пробовала рассмотреть внизу дедушку. Ничего не видно, и окно не открыть. Грустно.

Я приложила ухо к стене. Родители ругаются. Думаю, это из-за моего рисунка. Всегда сложно им угодить. Делаю, чтобы лучше, а они находят своё, чтобы не было лучше. Ещё говорят, что пытаются копаться в моей голове. Но если ничего не понимают, значит не там копаются? Почему нужно одно и то же делать, если это не работает?

А завтра опять Оксана у меня будет копаться. Они думают, что ей виднее. По-моему, ей ещё дальше до моей головы, чем им.

Я включила свет и посмотрела на пупырышки. Они прыгали. Они – весёлые. Может, это им нужно залазить в чью-то голову?

А ведь с ними можно играть! Точно! Они ведь меня летали. Я подумала, что, если я до них дотянусь, то мы опять сможем полетать. И я начала прыгать. Но, думаю, это было громко. Мама не любит, когда я громко.

И я попробовала тише. Но тише не прыгается. А пупырышкам, мне кажется, нравилось, что я хочу с ними играть.

Я снова залезла на подоконник. И я забыла про пупырышки. Мне показалось, что в том окне штора шевелилась. Я влипла в стекло. Как же хотелось попасть туда. Может, там тоже человеку одиноко. Может, ему нужна помощь.

Меня кто-то защекотал. Я обернулась. Никого. Но заметила вверху движение. Конечно, это пупырышки. Им обидно, что я забыла о них. С ними нужно поиграть. И я снова попыталась до них дотянуться.

И упала…

Нет, нет, я не очень упала. Они меня подхватили и закружили по комнате. Это было так круто! Я засмеялась.

– Таня! – из-за стенки отозвалась мама.

Я, конечно, сразу притихла. Не хочу, чтобы родители увидели меня с пупырышками. Мама потом ещё недовольно прокричала, что пора спать.

Как пора, если здесь такое? Пупырышки меня положили на кровать, и я наблюдала, как они танцуют вверху.

Мне показалось, что если нарисовать картинку с ними, то Оксане должно понравиться. Может, тогда она перестанет всем подсовывать карандаши. Вот бы посмотреть, почему она хочет всех научить рисовать то, что она хочет.

Я представляла, какая у неё большая комната с картинками. И вот сейчас бы туда.

И тут пупырышки подлетели ко мне. Точно подлетели. Их было так много, что я даже зажмурилась. Они такие белые, и светились. Мне кажется, это потому, что я люблю, когда свет.

А потом мы полетели вместе. Мы пролетели сквозь окно и дальше на улицу. Ведь и так можно было, оказывается. Почему я не знала этого раньше? Я попробовала ущипнуть себя. Мне казалось, что это не настоящее, но всё прощупывалось. Было немного больно себя щипать, но я же не сильно.

Как мы могли пройти через стекло? Мне захотелось вернуться и попробовать. И мы вернулись. Но оно было твёрдое.

Ну, ладно… А, о чём я? Так много нужно было сделать. Нет, не нужно. Нужно – это как взрослые, у них какие-то планы и убеждения, как правильно. А мне, конечно, просто хотелось.

Сначала я хотела к Оксане, потом в это окно. Или сначала в это окно, а потом к Оксане?..

Мы подлетели к окну, и я протянула руку к стеклу. Но потом одёрнула. А если там не захотят, чтобы кто-то чужой был? Мне стало немного грустно. И я решила, что лучше к Оксане. Я ей не чужая. Она уже меня видела раньше.

И мы понеслись через много много домов к ней. Я не знаю, где она живёт, но я точно знала, что мы летим к ней.

И никто не обращал на меня внимания. Может это пупырышки?

Я видела, как какой-то парень стоял за углом и держался за стену. Ещё компания громко пела песню. Ужасный получался у них концерт. Каждый хотел кричать громче, как мне показалось. Они не слушали друг друга, а только каждый себя. Как почти все люди делают – только себя… Мне хотелось остановить их всех и показать им, как нужно вместе. Но, кажется, им и так было весело.

Я подумала, что лучше мы будем вверху лететь. Тогда я никому не буду мешать. И мы полетели вверху.

А потом был большой дом и где-то посередине тоже горел в окне свет.

Там была Оксана. Ещё её муж, думаю. Они ещё не спали. Это странно. Маме Оксана говорит, что нужно соблюдать режим дня, и без гаджетов. Может, мама не так его соблюдает или у Оксаны другой режим?

А в другой комнате была девочка. Она тоже не соблюдала режим. Она играла на компьютере. Она, думаю, больше меня. Я хотела с ней поиграть.

Мы с пупырышками хотели залететь к ней в комнату. Но потом я подумала, что она нас испугается. А ещё, наверное, ей будет не интересно со мной. Потому что я не хотела на компьютере, я думала, что будет интересно так поиграть – попрыгать на кровати, полетать с пупырышками.

Ладно, я просто осмотрела её комнату. Там не было рисунков. В других комнатах тоже ничего не было.

Оксана и её муж сидели отдельно. Он ел чипсы и смотрел телевизор в наушниках. Оксана болтала по телефону.

У них тоже не было в комнате картинок. Вообще-то, скучно у них было. Только огромный телевизор, мебель скучная, может и не скучная, но она была завалена вещами. И ничего не понятно.

А, может, где-то под вещами у неё много картинок? Я подумала, что было бы здорово, если бы меня никто не видел. Я тогда могла бы рассмотреть всё получше. И пупырышки меня переместили в комнату.

Я снова засмеялась. Я не боялась, что меня увидят. Я знала, что не увидят.

– Слыш, да пошли ты его, – голос Оксаны был теперь совсем не такой, как у неё в кабинете. – Я бы вообще не разбиралась с ним. Зарплата бюджетника – смеёшься, что ли? Да, куда он тебя отвезёт? Не то, что Мальдивы, голимую Турцию позволить себе не можете. Я своего задалбываю, чтобы, либо минимум Таиланд, либо пусть гуляет лесом. Нам с Анькой такой папаша не нужен. Я, если что, среди клиентов найду кого-то вменяемого.

В общем, не знаю. Мне больше нравилось, когда Оксана на потолок смотрела. И голос у неё был не такой неприятный. Я бы, на месте её мужа, сразу пошла гулять лесом. Не вижу в этом ничего плохого. Мне нравится лес.

И картинки она не для себя собирает, а просто, чтобы найти кого-то вменяемого. Но, мне кажется, что она не найдёт. Она всех неправильно расшифровывает. Потом всё равно в лес пошлёт.

Мне после этого совсем не интересно стало рисовать Оксане картинки. И говорит она так странно, и смотрит в потолок – потому что так нужно. Наверное, это как игра актёра. И ничего она не видит на потолке интересного. Думаю, она просто не хочет смотреть на меня. Потому что я не похожа на вменяемую.

И мы с пупырышками полетели домой. Я, кажется, была немного грустная. Я не хотела, чтобы мама дала Оксане мою картинку. Она точно не обрадуется, как и мои родители. А я рисовала, чтобы они улыбались.

А Оксане сейчас важно, чтобы полететь на Мальдивы или в Таиланд. Ей не важны люди. Как можно помогать людям, если они не важны? Но теперь я понимаю, почему у неё не получается мне помочь. Она хочет просто деньги, а не помочь.

Домой мы долетели быстро. Я даже не помню, как. Я устала. Как иногда Анна Петровна говорит – от наших проделок она неприятно устаёт, а она хотела бы уставать приятно. Вот, кажется, сегодня я устала неприятно.

Интерпретации

Я проснулась в своей кровати. Как я сюда попала, я не помню. Я смотрела на потолок. Пупырышки уже вовсю резвились. Интересно, они уже спали? Или они не спят никогда?

– Таня, где твой рисунок? – мама зашла в комнату и начала всё перерывать.

Я бы, например, на её месте сначала сказала доброе утро. Но ей нужен был рисунок.

– Давай, вставай, опоздаем в садик, – торопила меня мама.

Я засмеялась. Потому что это было не правда. Это не потому, что в садик опоздаем, мама нервничала. Это потому, что она опоздает на работу.

– Не смешно, – нахмурилась мама, и начала стаскивать меня с кровати. – Там твой Пашка. И Анна Петровна. Разве ты не хочешь к ним в садик?

Как-то мама рассказывала своей подруге, что её начальник проецирует на других свои мысли. Он думает, что другие должны думать, как он. И со своей стороны он свои мысли вкладывает в чужие уста. Так мама говорила. А вот сейчас она проецировала свои мысли на меня.

Думаю, у неё не очень плохой начальник. Он просто тоже куда-то спешит.

Мама думает, что я хочу больше в садик, чем дома. Потому что там у меня есть друзья. Почему она Пашку называет друзьями? На самом деле, мама просто хочет от меня отдохнуть на работе.

Папа говорит, что я – самое большое разочарование для мамы. Не знаю. Мне кажется, что, когда ей сделали неудачный маникюр – это было её самое большое разочарование. Вообще, она любит во всём разочаровываться. Потом она рассказывает подругам о своих разочарованиях.

А я просто хотела её чуть-чуть очаровать. Она ведь сама хотела тихую симпатичную девочку. А я очень симпатичная. Все улыбаются, когда меня видят. И вряд ли бы мама радовалась, если бы всё, что я думаю, я бы говорила вслух. Я бы болтала, не прекращая.

Я опять засмеялась, представив всё это, и мамино недовольное лицо. Наверняка бы она сказала, чтобы я берегла её уши.

Она опять сказала, что ей не смешно. Ну, ладно. Но даже если бы она прочитала мои мысли, ей бы было всё равно не смешно. Ей смешно только с подругами, и с телефоном.

А ещё у меня сегодня был важный план. Я решила, что моё мюсли я попробую отдать дедушке. Не выливать же всегда ему на голову. Может, он любит мюсли. Мама, например, любит. Папа ненавидит. Я не знаю, любит ли дедушка, после того, как я ему их на голову вылила…

А ещё я опять попробовала попасть в садик в пижаме.

Родители не разговаривали. Я слышала, что мама обвинила папу в том, что он специально выбросил мой рисунок, чтобы не платить Оксане. А папа сказал, что это хорошая идея, и почему он сам до такого не додумался.

Я думаю, что мама просто не даёт возможности папе самому до чего-то додумываться. Она пытается все свои мысли на него проецировать. Может, поэтому он долго сидит утром в туалете? Там он может думать, о чём хочет, пока мама проецирует на себя косметику.

– Таня, ешь! – мама подсунула мне свои полезные мюсли, и ушла в ванную.

Папа уже размышлял о своих мыслях в туалете. А я сразу полезла за коробкой. Нашла подходящую пластиковую, и перелила туда мюсли. Я подошла к окну. Вот теперь не знаю, как поступить. Наверное, дедушка не обрадуется, если я кину ему коробку. Вот бы парашют.

И тут я вспомнила про пупырышки. Почему бы их не попросить? Я побежала в комнату. Я только посмотрела на них, и они всё поняли. Они подхватили мою коробку и исчезли. А я быстро побежала на кухню, и залезла на подоконник. Снизу мне махал рукой знакомый дедушка.

Или не знакомый? Я даже не знаю, как его зовут. Нужно спросить в следующий раз.

– Таня, ты закончила? Мы уже выходим, – кричала мама из ванной.

А папа нажал на слив. Это ритуал.

Мне нужно быстро слезть с окна, а то мама интерпретирует это по-своему. Мама вчера папе говорила, что мою картинку нужно показать Оксане, потому что только психолог её правильно интерпретирует.

Но, кажется, сегодня меня не поведут к психологу. Ей нечего интерпретировать. А значит, не нужно платить лишних денег.

Сегодня мама заметила мою пижаму до того, как мы вышли из квартиры.

– Сереж, – недовольно фыркнула мама.

Да, именно фыркнула. Как кот, которому не нравится еда. Так делал Боня, когда я ему пыталась подсунуть яблоко.

Я засмеялась. Мама похожа на Боню.

– Не смешно! – мама нахмурилась и потащила меня в комнату. – Сереж, сил моих больше нет. Она просто издевается надо мной.

Папа молчал. И, кажется, ехидно скалился на маму. Как Боня, когда поцарапал какого-то мальчишку, который хотел его погладить.

Я опять засмеялась.

Мама с папой такие разные, а оба похожи на кота. Они, вообще-то, одинаковые, просто каждый строит из себя что-то другое.

А у мамы еще много сил. Зря она так говорит, что нету. Сейчас тащила меня очень сильно. А потом устала тащить и взяла меня на руки.

И почему она всегда считает, что над ней издеваются?

Я погладила её по голове. Я хотела, чтобы она знала, что я её люблю, и не издеваюсь. Но опять её причёска…

– Таня, опять, – она недовольно свела брови. – Испортишь причёску.

Ладно. Если причёска – это важнее, то не буду портить.

Но мне было смешно. Мама не знает, что без этой глупой причёски она даже красивее.

Но мне кажется, что иногда люди смотрят на себя в зеркало и видят совсем другое. Вот интересно было бы посмотреть, кого там видит мама, и почему она хочет ему понравиться, а не нам с папой, например.

Я заметила, что папа на неё смотрит с грустью. Он тоже, как и я, думает, что мама зря так себя доводит до совершенства.

Мамина подруга говорит, что им ещё далеко до совершенства, нужно ещё много чего. Почему они с папой хотят разного совершенства?

Это как мой изюм. Мне кажется, что он совершенен, но маме кажется, что с мюсли он вкуснее. А я бы лучше его отдельно ела.

Вот она меня одела и потащила на улицу.

А мне нужно было посмотреть, ест ли дедушка мои мюсли. Поэтому я побежала вперёд. А ещё этот лифт. Эта маленькая коробка. Я люблю лестницы. Мама мне кричала вслед, что из-за меня они опоздают, и что они будут ждать меня внизу, чтобы я побыстрее.

А мне подумалось, что если бы сейчас пупырышки были со мной, то мы бы быстрее спустились вниз, и я бы успела посмотреть дедушку.

И тут они меня подхватили, и мы уже были внизу.

А, я всё поняла! Теперь мы друзья. И они могут всегда приходить ко мне, когда я захочу. Вот такие настоящие друзья.

Мой дедушка стоял в кустах и кормил голубей мюслями. Когда он увидел меня, он сразу же улыбнулся усами и помахал рукой. Вот и отлично. Он вовсе не обижается на меня. И мюсли он не любит. А голуби любят.

Я засмеялась. Это же классно, что кто-то рад. Не обязательно быть нерадым.

Если что-то не нравится, то обязательно есть кто-то, кому это может понравится. И тогда будет всем хорошо.

– Таня, ты что летела? – недовольно спросила мама.

Я закивала головой и снова засмеялась. Почему она недовольная? Ей просто обидно, что я первее них спустилась?

А папа погладил меня по голове. Это было так приятно.

Боня тоже любит иногда, когда его гладят. Но чаще не любит. Он – слишком мужчина. Он не хочет показаться слабым. Ведь мужчины не любят сюсюканий. Это мне Пашка рассказывал, когда убегал от Анны Петровны, когда она хотела точно так же погладить его по голове. Он тогда помог ей вытащить муху из чая.

В общем, я решила, что я тоже немного кот. Все мы коты. И ужасно похожи. Только всем что-то мешает.

Маме мешает ей причёска и макияж, папе – то, что он мужчина, Оксане – деньги, которых ей всегда мало, Пашке – тоже, что он мужчина.

В машине мама с папой долго молчали. А потом мама не выдержала. Она не выдерживает долго молчать.

– Раз мы к Оксане с Таней не идем, тогда идём на встречу выпускников, – сказала она.

– Отлично, – папа, обрадовался, наверное, потому что это полезнее, чем к психологу. – Тогда я с ребятами в бар.

– Сереж, какой бар? – возмутилась мама. – А кого я одноклассникам показывать буду? Я и так два года рассказываю, что у тебя много работы. Они считают, что у нас всё плохо.

– А у нас всё хорошо?

Папа это зря сказал. Я уже знаю, что с мамой такое нельзя говорить. Она тут же ударила его в плечо. Я засмеялась, потому что это было так очевидно, что некоторые вещи не нужно говорить.

– Ну вот, ты опять на стороне мамы, – вздохнул папа.

Потом я смотрела в окно, а они спорили. Я не хотела слушать. Хотела с пупырышками полетать.

Перед самым садиком мама грозно сказала папе, что на встречу выпускников мы идём втроём.

Папа не обрадовался, но смирился. А я смирилась, и обрадовалась. Ведь лучше радоваться, чем ходить угрюмым. Может, с мамиными выпускниками будет весело.

Встреча выпускников

Сегодня у нас в садике – чрезвычайное происшествие. Это Пашка его так обозвал.

– Ого, это же целое ЧП! – шёпотом заявил он мне.

Я с ним согласилась. Потому что у Елены Вениаминовны внучка выходит замуж. А такое бывает раз в жизни, сказала она. А если раз в жизни, значит это что-то чрезвычайное.

По этому поводу Анна Петровна весь день была в приподнятом настроении. Говорит, что молодость вспомнила. А Елена Вениаминовна, наоборот, не очень радовалась. У неё были глаза на мокром месте. Это Анна Петровна заметила.

Мы с Пашкой очень всматривались в глаза Витаминовны, но они были на обычном месте. Потом Пашка у неё спросил, как это – на мокром месте. И Витаминовна нам объяснила, что это – когда плачут.

Пашка сразу предложил ей не отдавать её внучку замуж, если из-за этого нужно плакать. Даже сказал, что защитит её, как настоящий мужчина, пусть только покажут, кто этот человек, который внучку хочет замуж взять. Но Витаминовна сказала, что она рада за внучку, и слёзы бывают от радости.

Пашка ничего не понял. Он немного бесчувственный – это я знаю точно. Он вместо того, чтобы расстраиваться или радоваться, сначала думает. Анна Петровна говорит в таких случаях, что нужно все подводные камни найти. Если раньше Пашка просто думал, то теперь он мысленно ищет камни. И гордится этим. А потом не всегда вспоминает, что нужно было радоваться или плакать. Он слишком всегда отвлекается.

Вот и с внучкой Витаминовны он задумался. Таким неразговорчивым я его никогда не видела. Но мешать не хотела. Ему нужно было найти камни.

Ближе к обеду он подбежал к Витаминовне, и спросил у неё, как её внучка поняла, что ей нужно замуж.

– Да, как… – растерялась Елена Вениаминовна. – Встретила своего человека, поняла, что жить без него не может, поэтому замуж.

– А он тоже понял? – допытывался Пашка. – Тот, который муж.

– Я, надеюсь, – засмеялась нянечка. – Зачем бы он тогда предлагал ей замуж?

Пашка опять задумался. И ел молча, сосредоточенно. И спать лег, кажется, серьёзно, чтобы поспать. Закрыл глаза и ни одного слова не проронил.

Мне стало немного грустно. Вот сейчас я поняла, что он чувствует, когда я не роняю ни единого слова. Наверное, ему хочется, чтобы я что-то проронила, а я только, когда согласна, киваю, а когда не согласна – машу головой.

Я, наверное, когда-нибудь соберусь ему что-то сказать, но пока он меня и так понимает. Он – не как Анна Петровна. Она иногда говорит мне, что очень надеется, что я хоть одно слово пророню, хочется ей больше понять, что творится в моей маленькой головке.

Но зачем? Если еду роняют, её лучше не есть. Она уже испорчена. Особенно моя мама за этим следит. Хотя я несколько раз пробовала – ничего.

Но слова ронять не хочу. Они тоже будут испорченные, я же их назад не заберу. И не хочу вступать в дискуссии, как моя мама с папой, доказывая что-то. Пусть сами сначала разберутся, а я потом.

Пашка молчал, а я размышляла о том, что лучше молчать. Я думала, что он решил поспать. После чрезвычайных происшествий всегда люди очень устают.

Не знаю, почему из-за этого нужно было устать, но если Пашке нужно поспать…

Я начала смотреть на потолок – там прыгали мои пупырышки. Я уже подумала, что раз все спят, может, я с пупырышками куда-то слетаю? Например, посмотрю на счастливую внучку нашей нянечки.

Но не получилось.

– Слушай… – Пашка неожиданно сел на кровать. – Я тут подумал…

Он вздохнул и очень странно на меня посмотрел. Так иногда смотрит Боня, когда думает, укусить кого-то или нет. Может, и Пашка тоже хочет укусить?

– Наверное, я хочу, чтобы ты была моя жена, – очень серьёзно сказал он, не переставая на меня смотреть.

Я улыбнулась. А мама переживает, что я никогда не найду мужа, если так и буду молчать. Интересно, если она узнает, что я уже нашла мужа, у неё тоже будут слёзы радости?

– Ты согласна? – Пашка нахмурился, переживая, что я не соглашусь.

Я ещё раз улыбнулась и кивнула. Не хочу его разочаровывать. Думаю, он будет хорошим мужем. Если будут проблемы, просто купим ему старую машину, пусть её ремонтирует, как его папа. Пашке нравится ремонтировать, говорит, что у него настроение после этого поднимается.

После обеденного сна радостный Пашка побежал к Витаминовне и тихонько на ухо сказал ей наш страшный секрет. Елена Вениаминовна порадовалась за нас. Но сказала, что нам ещё рано. Нужно вырасти, закончить школу и университет – как её внучка.

– Не проблема! – растянул широченную улыбку Пашка.

Потом он пошёл драться с Димкой. Тот пытался грызть Пашкину любимую машинку. А меня Елена Вениаминовна взяла на руки и прижала к себе.

– Пашке повезло с будущей женой, – сказала она. – Ты – наш маленький ангел.

Я внимательно посмотрела в её глаза. Это самые добрые глаза, которые я здесь видела. Она смотрит в душу, я бы сказала. И я её очень-очень обняла. Думаю, что это она ангел.

Мама меня забрала раньше обычного. Она мне новое платье купила. Прямо в садике его на меня натянула. Красивое. Но жутко неудобное. Ни одного кармана. А мне Пашка дал колесо от машинки – в знак нашей больше, чем дружбы. Куда мне его положить? Пришлось держать в руке.

Потом мы стояли у садика и ждали папу. Мама ему семь раз звонила и что-то писала. Думаю, что не очень хорошее что-то. Она была недовольна и говорила, что папа ей назло.

Потом приехал папа и сказал, что все приличные люди обычно опаздывают. Тем более на тупую встречу выпускников.

А меня он потрепал по голове и сказал, что я – принцесса.

Подумаешь, какое-то платье. У принцессы наверняка есть карманы.

А у меня всё ещё было колесо под вопросом. Мне нужно было его куда-то приспособить. К счастью, у меня будущий муж – механик. Я стала раздумывать, что бы он сделал, если бы был мной.

И потом я посмотрела на мои босоножки. Там были шнурки. Думаю, Пашка гордился бы мною. Хотела на шею колесо повесить, но шнурок оказался маленьким. Но два помогло. Мне понравилось.

Мы, конечно, опоздали. Мама всю дорогу ругала папу. Но потом оказалось, что мы были не самые опоздавшие.

Но мне понравилась эта встреча выпускников. С самого начала я поняла, что хочу ещё.

Как только мы вышли из машины, мама схватила меня на руки и стала очень улыбчивой. А у дверей кафе вручила меня папе. Сказала, что так семья будет смотреться эффектнее.

Мамины одноклассники сразу начали со мной сюсюкаться. Как будто я совсем маленькая, и ничего не понимаю.

– Какое очаровательное дитё, – какая-то крупная женщина, от которой очень сильно пахло парфюмом, так меня прижала к себе, что, кажется, всё моё новое платье сразу же стало так же нехорошо пахнуть.

Никогда его больше не хочу надевать. Тем более мама потом сквозь зубы прошипела, что этот дешёвый парфюм никогда не отстирается.

А толстый мужчина, присев передо мной, вытащил из кармана конфету и протянул её мне. Интересно, он всем раздаёт конфеты?

– О, оригинальное украшение, – заметил мое колесо он. – Любишь машинки?

Я пожала плечами, а папа подскочил, и сказал, что – да. Но потом вмешалась мама, и сказала, что я больше люблю куклы. Потом они поспорили, что же именно я больше люблю, и почти впервые нашли компромисс – сказали, что я люблю одинаково и куклы, и машинки. И потом мама гордо заявила, что я – всесторонне развитый ребёнок, только говорить не хочу.

– Это правильно, – погладил меня по голове этот мужчина. – Лучше не говорить, чем говорить всякие глупости.

И хотя там больше детей не было, я была рада. Весь вечер мама и папа меня тискали и целовали, показывая, какая у нас идеальная семья. А мамины одноклассники нас хвалили.

Вот бы всегда у нас была такая идеальная семья. Кажется, что это самый счастливый день в моей жизни.

Но я ещё не знаю… Мне нужно ещё пожить, чтобы точно сказать. Тем более вечером мне всё равно влетело за шнурки. Так что, наверное, этот день только частично счастливый.