Текст книги "Сталину"
![](/books_files/covers/thumbs_240/stalinu-116606.jpg)
Автор книги: Мария Жиглова
Жанр: Поэзия, Поэзия и Драматургия
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц) [доступный отрывок для чтения: 1 страниц]
Мария Жиглова
Сталину
Нелинейные строфы
В своем сборнике «Сталину» Мария Жиглова сделала невероятное: она воскресила весь рок-н-ролл русской литературы! Не понимаете, о чем я? Сейчас расскажу. Некоторое время назад, еще когда советская поэзия не пестрила шаблонностью, были такие мастера изящной словесности, как Галич, Вертинский, Гумилев и многие другие. Их поэтическое творчество имело одновременно дух баллады, модернизма и символизма. Они были понятны не всем, но уважаемы каждым. Они легли в основу той поэтической культуры, благодаря которой выросли на наших с вами глазах Гребенщиков, Сукачев и Маргарита Пушкина. Одновременно они послужили для развития «кустов» КСП (Клуб самодеятельной песни) и всей бардовской культуры, которую нынче ассоциируют с Окуджавой или Высоцким. Но в начале этого рок-н-ролла русской поэзии XX века были они: Галич, Вертинский и Гумилев.
Настало новое время, доживают свои дни стихи Гребенщикова, Сукачева и Пушкиной. Их поэзия зиждется на пласте самобытной финально-советской культуры, а дети, которые выросли на их поэзии, кричат свои стихи – никак не стихотворения – со сцен клубов и домов культуры. Но всем очевидно, что из поэзии этих подросших детей ничего путного не выйдет.
А кто может дать подпитку для дальнейшего развития изящной словесности? Долгое время я не знал ответа на этот вопрос. Но теперь… все иначе. Маша Жиглова создала уникальный сборник. Читая строчку за строчкой, ощущаешь всю громаду той культуры, что жила, дышала и развивалась последние 50–60 лет.
У поэзии Жигловой есть глаза и язык. Эти глаза голодные и наблюдательные, а язык остр и меток – такое было только в творчестве Александра Галича. В стихах автора чувствуется ум и сарказм – такое было у Александра Вертинского. А в некоторых произведениях сборника читателя не покидает ощущение столкновения с чем-то мистическим – этим для меня запомнился Лев Гумилев.
Многие могут задаться вопросом: почему сборник называется «Сталину»? Для себя лично я на него ответил, но чтобы оставить пишу для размышлений, предпочту умолчать – гадайте, дорогие читатели. Эта книга достойна вашего времени и денег.
Остается важным и вопрос о будущем сборника «Сталину». Как бы ни смешно было строить из себя Нострадамуса с Вангой, должен признать, что судьба этой рукописи непредсказуема. Теперь все в руках издателя: если книга разойдется хотя бы тысячным тиражом по магазинам, то я уверен в ее успехе и популярности. Люди будут с интересом и упоением читать эти стихотворения. Если же издание не появится на книжных полках, вполне вероятно, что мир узнает о рукописи много позже ее издания – когда произведение займет лидирующие места на крупных литературных премиях и конкурсах. Но однозначно, спустя годы этот материал будет так же актуален для умного читателя, как и сейчас.
Искренне ваш,
Никита С. Митрохин
литературный обозреватель медиа-дома «Московская правда»
* * *
![](i_001.jpg)
Мария Жиглова
С детства хотела, чтобы меня называли Машей. А меня на самом деле зовут Ольга. Просто у меня две Маши ходили в подружках. Так что это мой псевдоним. Три четверти жизни провела в Новосибирском Академгородке, а 10 лет – в Москве. Работала на многих должностях от стажера-исследователя в Институте философии Сибирского отделения АН СССР – и до переводчика высшей категории в английской редакции ТАСС. С 2008 года на вольных хлебах, но налоги плачу – я ИП, то есть директор, переводчик и редактор на собственном предприятии. Живу переводами и в материальном, и во многом в духовном смысле. Люблю свою работу.
Стихи сочиняю всю жизнь, за вычетом 1990-х годов, когда жила в столице. Надеюсь до глубокой старости жить и работать в России. Я достаточно лояльна. Крещеная. Веротерпима. Мне 47,5 лет. «Я люблю вас, люди, будьте бдительны». Юлиус Фучик. «Я люблю вас, люди, будьте доверчивы». Александр Галич. И жизнь моя, и эпоха моя колеблется между этими двумя цитатами.
Ваша Маша Жиглова (О. Б.).
К читателю
Как можно жить в стране, где от кивка властелина ее летят головы и меняется всё и вся? Мне было восемнадцать лет, я выглядела как «Я иду красивый, двадцатидвухлетний» из Маяковского, и наша экспедиция, составленная из медиков, младших научных сотрудников, двух хирургов и меня, нанявшейся за 100 рублей полевых-командировочных лаборантом, только что вернулась из Тувы. Там мы изучали тувинский, русский с вкраплениями вездесущих непьющих евреев народ, а также и неизвестную еще отечественной науке высокогорную флору и насекомых Больших Саян. Именно в тот год я решила, что я не стану ни химиком, ни биологом, ни их модной помесью – биохимиком, и займусь английским языком и великой русской литературой. Мой отец, Евгений Иванович, был физиком и технарем по духу и до конца дней своих так и не смирился с моим выбором профессии. По крайней мере, на третьем курсе НГУ он не дал мне перейти на филологический факультет и заставил меня все-таки получить качественное, базовое научно-техническое образование.
– Вот закончишь университет, отработаешь пять лет на маслосыркомбинате химиком, а потом делай что душе заблагорассудится, – заявил мне он, когда я поставила его в известность о том, что я не хочу больше учиться в постылом вузе.
Максимум, что мне удалось тогда, это поступить на заочные московские курсы иняз экстерном сразу на третий, выпускной курс. Я на отлично написала четыре контрольные работы – вступительную и три за первые два года обучения. Специализация была «английский язык, письменный перевод». Только что началась перестройка, шел 1986 год.
– Мне четвертого перевод, и двадцать первого перевод… – напевала я строчки Галича. Песня эта гремела на улицах нашего академгородка, начинаясь следующим текстом:
Облака плывут, облака,
Каждый день плывут,
Как в кино.
А я цыпленка ем табака
Я коньячку принял
Полкило.
Облака плывут в Абакан,
Каждый день плывут,
Круглый год…
В 2015 году 10 лет, как ушел из жизни папа, а я все не могу попрощаться с ним, все слышу его родной голос, его жесткий тон:
– Не будешь ты поэтом и переводчиком. Только когда я помру.
Так и случилось, с поэзией по крайней мере… А переводчиком я стала в 1991 году, приехав в Москву голой и босой. Самые трудные годы новейшей истории России, с 1990 по 2000 годы, я жила в Москве. А когда заболел отец, я вернулась.
…в свой город, знакомый до слёз,
До прожилок, до детских припухлых желёз.
Так и продолжаю эти нити: семья физика и медика, Александр Галич, Осип Мандельштам.
С уважением к читателям,
ваша Маша Жиглова (О. Б.)
Сталину
© Мария Жиглова, 2015 год
1. Север. Солнце тусклое, как луна.
Пей, писатель, чарочку, пей до дна.
А когда допьешь ты, то твой стол
Станет, брат, широким, как престол.
Ты не пей, дружочек мой, допьяна —
Как звенит гитарная, да, струна.
Рвет на части сердце печаль одна,
Говорит, не жить тебе век, она.
2. Игрушки все побиты
И елка набекрень.
Из этой волокиты
Бегу в хороший день.
Бильярдный кий так ловок —
Качайся, поплавок!
От киевских винтовок
Я нынче занемог.
Лети, лови, катала,
Да собирай деньжат.
Вам показалось мало?
Скупиться не хотят.
Меня забросит, детка,
На этом вираже.
Живой, как птичка в клетке,
Лишь домовой уже.
3. Шутка
Что сегодня пьешь ты?
С горя пьешь уже.
Мы с тобой, Шарапов,
На девятом этаже.
Дом горит сегодня
Третий день уже.
Мы с тобою в лифте
На девятом этаже.
Крест на церкви маковке
Сделал Фаберже.
Мы с тобою, Маша,
На девятом этаже.
Лифт опять заносит
Вкось на вираже.
Кто со мною будет
На десятом этаже?
Родину ты продал
США, верь же.
Мы с тобой застряли
На девятом этаже.
Что же мне поделать
С фильмой этой же?
Кто-то это смотрит
На девятом этаже.
Бог над нами, Маша —
Олечка уже.
Мы себя забыли
На девятом этаже.
Кто-то видит маму
В первый раз уже.
Мы с тобой, младенец,
На девятом этаже…
Сделано четыре
Книжечки уже.
Я опять застряла
На десятом этаже.
Венец
В куски
Разлетелася корона…
В.С.В.
Я не прыгну за борт,
В бурлящую воду.
Я, как ртуть и как зяблик,
Не войду в моду.
Я – как зяблик, щегол,
Ослепительно гол
Мой король, и как в зеркале
Гол дискобол
Греческо-римской
Древней эпохи.
И в этих лучах
Искупались пройдохи.
Мокрые дохи,
Собачьи меха.
Не пылит дорога —
Дорогá и легка.
А вот и прыть
Молодого поэта:
Мы не писали ль
Под прутиком это?
Были ли молоды,
Были ль игривы?
Нет, только голода
В животе переливы.
Я не поэт ли? Не знаю.
Я с краю.
Где-то родилась.
Живу. Умираю.
О, я – поэт
И бываю пророком.
Вот асфодели —
Цветы ненароком.
Я понемногу,
Я самую малость —
В Лете купаюсь
И пяткой купаюсь
Той Ахиллесовой —
В Ахероне.
Нет, недалеко
Мне до короны.
Но за корону
Светлую эту
Мне не платить ли
В осень поэта?
Саркома
Вы садитесь в черное такси.
Не торгует табаком киоск.
А саркома, как ни попроси,
Молча разъедает костный мозг.
Кажется уже, что бога нет.
Что же мне теперь еще сказать?
Милая, Гагарин из ракет
Бога видел? – А пошел летать.
Вы садитесь в черное такси,
А в киоске нету табака.
Что со мною будет, не спросив,
Пробивает час. Пока-пока.
Бьют часы двенадцать. Ночь молчит.
Нет меня уже, и мира нет.
И к тебе когда-то постучит,
Взяв перо, A.C. Кабриолет
Уезжает. Взяв перо, пишу
О болезни. Душно. Человек
У подъезда, я еще дышу:
Бесконечно лишь искусство, краток век.
Я из московского ада…
Я из московского ада,
Сижу в сибирском аду.
Накрашу губы помадой
Лиловой – другой не найду.
Я ведь в аду, однако.
Странен сибирский ад.
Да и в Москве я собакой
Выла; а кто виноват?
И на столе с лиловым
Блеском – печатный лист
Все ж перевода. Новым
Годом, скажи, родились.
Вот я петлю свивала,
Я для себя вила.
Я ведь из ада? Мало,
Мало, видать, смогла.
Я ведь из ада – разве
Я не туда иду
Под пугачевскую разность
С томиком на виду?
Подражание Блоку
Непозволительно любить
так безотрадно…
А кто любви не видел, тот простец.
И тел неласковых струится
беспощадный
Свет. Очи я потуплю наконец.
Тебя. Тебе. Я по ручью тоскую
Из жарких глаз. Ликуя и скорбя,
Мне кажется, что я тебя целую
В объятьях этих. Но, как лето без дождя,
Все бедная душа моя истерта
О труд и прах. Смотрю, дивлюсь на
Русь.
Россия, облаков крылатых стекла
В окне моем. Я, милый мой, боюсь,
Что без тебя не будет мне отрады.
Не знаю, Русь, куда ведома ты.
Ты, бедная, не ведаешь награды.
Приветствую Тебя. Твои черты,
Как в зеркале испорченном, ломая,
Я вижу в сотнях, тысячах людей.
Любовь – печать, с которой умирают.
Любовь страшнее тысячи смертей.
О, безнадежный взор твой из Эдема.
Писать стихи ты, милый, не горазд.
Не можется. Упрямая морфема,
Где ты, красавица? И рифма, верно, даст
Опять пробой. Но – сани на снегу.
Осталась я в Сибири. Не сбегу.
Хатка
Ах, какая убогая хатка,
Что в моей голове-голове.
Как живет эта девушка Натка,
Разделившая бога на две
Части? Знала, вишь ты, и демона
с богом…
Справедливости нету и нет.
Моя хатка была так убога,
Когда я появилась на свет.
Черт дери, если воет разруха,
Если нет впереди ни черта,
Ежедневно смурная старуха
Косит сено и чешет кота.
Числа, числа казенные эти —
Я сходила, наверно, с ума,
И, пока живу я на свете,
То со мною сума да тюрьма,
Или хаты? – В дворцах ведь звереют;
Обгоняют машины людей.
И смурной ветерок чуть левее
От кошмара всей жизни моей.
Под венский вальс
Комната засижена,
Мухами загажена.
Вот и рожа Ирода,
Сверху напомажена.
Рядом – мистер Воланд,
Пляшет баба Ланская.
Миша ходит с молотком,
Забивает «Венское».
Пьете пиво, государь?
Тут Арина морщится.
Слушай, тут Сашко-кобзарь.
Пушкин ли? Топорщится
Наш редактор тут и там.
Черти едут по судам.
И сидит Алешка,
Что с фальшивой трешкой.
Нет, поэмкам нет конца,
Самосаду – тоже.
И бесовка без конца
Пьет вино с Сережей.
Мне ведь скоро суждено
Из Москвы уехать —
Все равно? Сибирь давно,
Сильно чешешь репу.
Прелесть. Бог, а вот порог.
Баба с пирогами.
Если б йог да выпить мог,
Русь была б с врагами
На главе и на Москве.
Едет с храпом витязь
К Лукоморью. Сто за две?
Год за два, и выжить.
Вот Высоцкий кинул в стих
Две блатные рифмы:
Что ж ты, милый, мя скрутил?
Fin de siècle. И мирты.
Держава гнева
(стихи в военный альбом)
Избавь от этих влажных глаз,
Жемчужных слез не лей.
– А сердце твердо, как алмаз.
– Струятся из очей
Заплаканных, как хрустали
Все в каплях от вина,
Твои простые слезы. – Пли! —
И началась война.
Ушли на фронт, и в тыл пошли
С усатым стариком
Все революцьонные земли,
В эваквагоны. Дом —
Театр приехал в Новосиб
Из Ленинграда – вот.
Мою прабабку пригласил
Приехать «Скороход».
Журнал – и тот в Новосибирск.
Но с «Черной кошкой» – пли!
И умерли. И умер лишь
Народ всея земли.
Гестапо, лагерь и «наказ»
От Сталина потом.
И новой партии указ —
Считать тебя жидом.
В прекрасноденный майский день
Писали, как во сне,
Что орденских колодок тень
Мы отдали войне —
Тебе, война. И комиссар,
Как Блюмкин, говорит:
Тебе, гражданка, прописал
Пять лет – и срок открыт.
Уже был год 53.
И вновь – 10-й год.
И мельник нам сказал «Пошли!»,
И ангел воду льет.
Петр
Струился дождь – как видим, ледяной,
Что Данту в шиворот попал во аде.
Мы знаем, что закончится весной
Строительство адов в громаде
Всемирной. Уж ли – грянет
Страшный Суд,
Тогда дома разрушатся с печалью,
И дети вновь друг друга не поймут,
Идя с отцами под венец венчальный.
И ты громадой ада станешь, Русь,
И заговорщик выйдет из злодея.
Царь Петр новый, ты с Алешкою
не трусь,
И строй в лесах, о жизнях не радея,
Свой Петергоф. Светило из светил,
Отец науки, Мишка Ломоносов,
Себя сегодня Музам посвятил
Среди афинских «памятей» безносых.
Твоя планета, Русь, к тебе пришла.
И строит Петр, о жизнях не радея,
И все ж Екатерина не смогла
Уйти домой от царского лакея.
Мой Петр, надень сюртук,
скажи «пойдем»
И со змеею этой Фальконета
Крести свой город молодым трудом
И горб на плечи надевай за это.
Крепи стропила. Город так хорош,
Что и с Венецией венчаться может.
И памятник стоит в осенний дождь,
И на главе его – три голубя. Прохожий
Уж Пушкина про «Памятник» твердит.
Неясно мне цыганка погадала,
Но жаловаться совесть не велит —
И Петр поныне сходит с пьедестала.
Осень
Я живу на бульваре осени.
Осени меня, осени…
На бульваре срубленной просеки
Как копеечка, дар звенит,
Нерастраченный, даром данный,
Как копеечка – все дела.
И иду я Москвой раздолбáнной
Там, где раньше Россия была.
Киев
По брусчатке, по брусчатке
Башмачки —
Словно со стальной печаткой
Каблучки.
Это Киев, оперетта —
Выбирай.
Сторожит святой Владимир
Входы в Рай.
И играет на Крещатике
Оркестр.
Почему-то запечатан
Вход в подъезд.
За любовь-то нету платы —
Все слова.
Это Киев —
закружится голова.
Это Киев, и Крещатик,
И Платон.
Платонической любовью
Красен он.
Я люблю Вас, милый друг мой,
Только Вас.
Но устал, от слов кружится
Голова.
Уезжаю, уезжаю
Я в Москву.
Здесь София с синей маковкой —
Живу.
Жизнь – как бегство, и отчаянный
Отъезд.
Почему-то запечатан
Вход в подъезд.
13 апреля 13 года
Молитва позднего Фауста
Ты здесь, Боженька, стой, пожалуйста —
Приведу тебя, приведу —
Всё от этой-то моей жалости
К люду бедному на беду.
Береги себя, стой спокойненько,
Ты не можешь уже помочь —
Эту мелочь старуха Гусейновна
Всё считает… – Поди ж ты прочь!
Мы не ладили, Бог, не ладили,
Ухожу – но не ровен час,
Загорится на перекладине
У Креста голубой фугас.
Боже правый, что же Ты делаешь?
Твои люди пойдут в Сибирь.
Воздух чист, и как Ты, с уделами
Не торопится твой визирь.
Пусть Никола, что на Владимирской,
Охраняет мой добрый дом,
Но когда мы придем на суд мирской,
То уже не будет «потом».
Смерти нет, как и жизни не было —
Не учи меня, как прожить.
И от пепла и дыма белого
Не уйти, не дышать, не быть.
Листья и лес
(поэма)
Это только шепот листьев,
А не свист змеи —
Так бегут они небыстро,
Беглые ручьи,
И за маем этим страшным
Высится октябрь.
Это, впрочем, и неважно —
Воду льет в когтях
Осень. Между нами дело,
Дело про любовь:
Как умело-неумело
Помириться вновь.
Мне не надо, мне не надо
Быть с тобой, пока
Ходит перепелок стадо
В песне ямщика.
Между нами будет дело,
Дело про Москву.
Что ты, милая, хотела?
Я ведь там живу.
И когда за нами входит
В сизой куртке мент,
То и мак, и опий бродит —
В чаде дне и лент.
Мы поехали за город,
Спали на траве.
А над нами – Бог, и гордо
Небо в синеве.
Он не любит нас, конечно,
Жизни нам не даст.
Только ты и я, и нежно
Ржет шальной Пегас.
Опий, мак, кукнар, сегодня
Я впервые здесь.
Но от ночи новогодней
Этот парень есть.
Рождество, прически, Кира —
Ты один, как есть.
Я влюбилась, эта дура
Спит с ним – тоже здесь.
Общежицкая квартира,
Старый добрый ДАС.
Две кровати – дам полмира,
Чтобы вспомнить вас.
Стол, в окне – самоубийца
Давится в петле.
Я курю, вяжу на спицах;
Кошка на столе.
И идет-гудет подземка,
Тянется январь.
Новый год. Красива Ленка —
Рыжая. Не жаль:
Ревность, дурочки, обида
На любовь его.
Не теряй меня из виду,
Дорогой Егор.
И в окне самоубийца
В петлю лезет вновь.
Он сорвался, он убился,
Он пропал. Любовь
Ли иль старуха злая
Колдовала тут?
Вот инфляция шальная,
Месяцы идут.
И с деньгами от министра
Я к тебе иду.
Я совсем не морфинистка,
Просто я в аду.
Покупаю телевизор
И магнитофон.
Ревизор или провизор —
Кто же будет он?
Я пишу, стихи читаю
И перевожу
Письма; и пернатых стая —
Пестрая, как жуть.
Вспоминала? Вспоминаю
Скверные слова.
И опять иду по краю —
Сладкий как халва,
Слаще меда, краше рая,
Он сказал тебе:
«Я влюбился, дорогая,
Не в тебя. В судьбе
Я твоей себя не вижу,
Я опять гадал
На кофейной гуще, иже
С ними, проиграл
Я тебя в рулетку, в карты
Проиграл, кляня.
Ты, Машуня, мне не карта,
Не вини меня».
Позабыла все, что было
И любви конец.
Вышла замуж. Восемь било
На часах. Подлец
Муж, как водится, в московской
Комнате зажил.
Что с тобой, мой друг чертовский?
Я в быту, не мил
Мне мой муж, постыли ласки,
Я опять к нему.
– Маша бедная, что, разве
Сразу не пойму?
Ты с ребенком; вроде няни
Стала у детей.
Скоро, милый друг, застанет
Нас мой муж-злодей.
И опять ищу в подъезде
Я твои глаза:
Нет ли счастья мне в отъезде,
Как цыган сказал.
И опять, как восемь било,
Снова в самый раз —
Бог закрепит на стропилах
Свой иконостас.
Нет венчания, подружки,
Нет – как смерти нет.
«Выпей с нами, где же кружка?»
Выстрел. Пистолет.
И Егорка закрутился
С пулею в виске.
Что со мной – да чёрт глумился
Надо мной в тоске.
Перепелок этих стая,
Пестрых, как листва,
И в Кремле, как пес усталый,
Ельцин и Москва.
Я москвичкою не стала,
Еду на Восток.
Через 10 лет отстала
Память, как листок
От страничек черно-белых
На календаре.
Милый, что же ты наделал
В мокром октябре?
Я хорошею не стала,
Мужа отвела.
А в Сибирь весна с вокзала
Солнце принесла.
В новый год, и снова в осень,
В лето красное —
Я жива. И дух твой просит —
Бог, прости прекрасное.
Амур
Этот парень босоногий,
Как безносый мальчуган,
Как Амур, крылат, и ноги
Он расставил – стрелку дам.
Про любовь рифмует вирши
И, крылат и босоног,
Он хорей четверостиший
Распевает, чисто бог.
Головеночка в кудряшках,
Он стреляет, не любя —
Погадаю на ромашке,
Девушка, и про себя
Повторяю: милый, милый,
Что, сегодня не придешь?
Но Морфей уж сон бескрылый
Навевает, нехорош
Сон сегодня мне приснится… —
Мальчик, снова брось венки.
И сквозь черные ресницы
Вижу елки и колки
В Греции или в России,
Все равно – везде молва
Ходит, в храм святой Василий
Входит, слышится едва
Голубиная повадка —
Ухожу, красиво врешь.
А любовь была несладка,
А разлука – острый нож.
И, чего не попросили,
Я себе опять скажу:
Ходит в храм святой Василий,
Я сегодня ухожу.
Россия на закате
Это так ломко —
Стих о закатах.
Кремль мой в обломках —
Я виновата.
Дело, как щавель,
Кисло и звонко,
Быстро и бисер.
Кормит ребенка,
Кормит мамаша,
Черные тачки
Едут кто дальше.
Русь в печенегах,
Кони лихие.
Воля и нега —
Други плохие.
Денег и хлеба,
Хлеба и зрелищ —
Воля, и в небо,
Видимо, въедешь.
Черные тачки —
Вру, вороные.
Быстро и ходко
Едет Россия.
Воля, и небо
Видно из двери.
Душно. Без хлеба —
Даром. Как дерево,
Рубишь ты головы.
Даром – без хлеба
Голодно, холодно,
И из подъездов,
И по перилам…
В храме не место
Нашим могилам.
Брови напрасно
Хмуришь, мальчишка:
Край мой прекрасный,
Закон твой, как дышло,
Губит сегодня
Вора и ляха.
Хватит. Как сводня,
Русская плаха.
Икона. Во сне
1
Иконка – как капелька йодная,
А я сама – капелька ртутная,
И жизнь моя простонародная,
И речь моя – голь преступная.
Стихи мои – жизнь переветника,
Как в летописи, начинаются.
Надежда на жизнь неуютную,
Как злая безумная, мается.
Рука моя – левая, правая,
Как сено-солома, их путаю.
И право на жизнь поминутное
Опять и опять выбираю я.
Иконы и лики святые мне
Уже не блазнятся, а кажутся,
И бомж все лежит на простынке, не
Спит и красиво куражится.
2
Мой дом, мой удел – мы кочевники,
Уходим из греков в варяги.
А церкви красиво ковчегами
Плывут по тончайшей бумаге.
А купол-то, купол-то – маковка
Зеленая, с звездами синими.
Уехать – куда? Я от матушки
Пришла в монастырь Ефросинией.
И я подошла на рассветную
Молитву, которая засветло.
Машуня, тебе не советую
Остаться – ты пишешь не набело.
Машуня, тебе не советую
Идти в монастырь Богородицы.
И тут я пошла на Советскую —
На улицу, в школу, где трудится
Учитель простой: не советую
Учить, сочинила ты плохонько —
Про жизнь напиши про советскую,
Что знаешь, гуляя под окнами,
Про дом свой в Сибири, где мается
Надежда на революцию.
И вновь просыпаюсь: покаяться
Во сне означает проснуться.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?