Читать книгу "День"

После того как Дэна с Натаном, осыпанных воздушными поцелуями и досвиданиями Вайолет, проводили до дверей, она спрашивает:

– Чем займемся?

– А чем ты хочешь заняться?

– Не знаю.

Пока Вайолет с Натаном не появились на свет, Робби полагал, что уж занятие себе дети всегда найдут. Поразительно, но, как выяснилось, ребенок, а уж Вайолет тем более, очень даже может поставить тебя в неуютное положение хозяина незадавшейся вечеринки.

– Хочешь, построим что-нибудь из кубиков? – спрашивает он.

– Хочу, наверное.

– Но не уверена?

– Да нет, можно и построить…

Она затрудняется вынести решение – вроде есть аргументы в пользу кубиков, они неплохи, как и игрушки вообще, но сейчас почему-то не годятся.

– Пойдем поищем что-нибудь у тебя в комнате, – говорит Робби.

Обычно Вайолет охотно идет хоть куда, даже к себе в комнату, но теперь приросла ступнями (точнее, балетками, тему обуви Робби еще не затрагивал) к половицам.

– А когда ты уходишь? – спрашивает она.

– Прямо сейчас. В твою комнату. С тобой вместе.

– Да нет, совсем уходишь когда?

Откуда возник этот вопрос? Разве Робби с Дэном и Изабель не условились ничего не говорить детям, пока Робби не выберет новую квартиру, где они смогут навестить его сразу же, в день подписания договора аренды? Ведь сколько Вайолет, да и Натан себя помнят, Робби всегда жил тут, наверху.

Должно быть, Вайолет подслушала. Попробуй-ка утаить что-нибудь от детей, для которых жизненно важно слушать и узнавать.

Порой, однако, кажется, что Вайолет знает больше, чем может знать. О дне знакомства Робби с Адамом, например (“Ты сегодня какой-то другой, дядя Робби”), или о дорогущих ботинках, которые Робби купил, а потом, раскаявшись, вернул (“По-моему, тебе нужна одежда покрасивей”).

“Господи! Надеюсь, она не экстрасенс” – так сказала Изабель.

– Я просто иду в твою комнату, – повторяет Робби. – Сейчас. С тобой вместе.

– Но ты вернешься.

– Если я когда-нибудь куда и уйду, моя лапушка, то вернусь обязательно.

Она кивает, но не убеждена. Правильно ли скрывать от Вайолет с Натаном, пусть и до поры до времени, правду о скором переезде Робби в другую квартиру? Не почувствуют ли дети себя обманутыми, узнав, что от них таились? Снова этот вечный, важнейший вопрос: оберегаешь ты детей или сеешь, как потом окажется, семена недоверия на всю жизнь?

Тут звонит домофон.

– Кто там, по-твоему? – спрашивает Вайолет, тревожась и предвкушая одновременно.

– Сейчас узнаем. Слушаю!

– Это я, – отвечает голос с чуть слышным призвуком статических помех.

– Кто я?

– Чесс. Чесс это.

Понимая, что оплошал, не распознав этот голос немедленно, и раздосадовал Чесс, Робби нажимает кнопку и впускает ее. Пока она поднимается по лестнице (слышно из-за двери, как топочут ботинки), Робби спрашивает Вайолет:

– Так кто это, по-нашему?

– Да Чесс это, – отвечает та с раздражением.

Еще одно новшество: будь добр, угадывай, когда хочет она, чтобы с ней обращались как с маленькой, а когда нет.

А Чесс с Одином на руках уже у порога.

Робби здоровается первым:

– Привет, Чесс!

Вот и она. Большущая, облепленная татуировками, стриженая под машинку. Уже тут, хотя еще только десятый час, вместе с пятимесячным Одином, мирно лепечущим что-то у нее на груди.

Весь мир представляется на мгновение вереницей детей, мал мала меньше. Натану вон всего десять, а его выгоняют со сцены – уступи место преемнице, да и время Вайолет, пожалуй, истекает уже.

– Привет, Чесс, привет, Один, доброе утро! – радостно кричит она.

– Привет, бандиты! – говорит Чесс.

Этот нежный, мелодичный, как флейта, голос несообразен со своей обладательницей – ее повадкой, широким румяным лицом, глубоко посаженными глазами и маленьким, сжатым ртом.

– Хотите блинчиков? – спрашивает Вайолет.

Непонятно, откуда, как ей кажется, вдруг возьмутся блины.

– Спасибо, я сыта, – отвечает Чесс. И добавляет, обращаясь к Робби: – Прости, что без предупреждения. Пыталась дозвониться.

Робби прокалывает чувством вины. Разве не должен у няньки всегда быть включен телефон?

– Дай-ка угадаю, в чем дело, – говорит он.

– А Дэн тут?

– Скоро вернется. Заходи.

– Некогда.

– Понял.

Робби протягивает руки – Одина взять. Чесс бережно, с благодарностью отдает малыша. Этот живой сверток, такой теплый и плотный, изумляет Робби по-прежнему. Он знает, конечно, что Один беспокойное создание с массой всяческих нужд, лихорадочных и порой непостижимых. И все же принимает Одина, безмятежного пока еще Одина, у Чесс как эстафетный факел, и в некой другой культуре это могло бы стать ритуалом – малыш, символ тепла и надежды, переходящий из рук в руки.

Освободившись от Одина, Чесс делает шаг в прихожую. Просто скинуть сына, как сумку с продуктами, и пойти себе дальше было бы совсем уж невежливо, пусть времени и в обрез.

– Есть кофе, – говорит Робби. – С блинчиками посложнее.

– Я и так уже опоздала. Обещаю это прекратить.

– Да мы не против.

– Я поговорю с Гартом.

Робби кивает. С Гартом надо поговорить, спору нет.

– К трем должна вернуться. Сегодня только одно занятие и консультации.

– Да не торопись.

– Спасибо. Пока, Вайолет!

– Пока-пока, Чесс!

Вайолет посылает ей воздушный поцелуй, картинный, как с парадной платформы. А после того, как Чесс уходит и стук ее подошв затихает на лестнице, говорит:

– У меня есть игрушки для Одина.

– Здорово! Принесешь?

– Я сейчас.

– Отлично.

Вот еще новенькое: Вайолет втайне тревожится, что слишком долгое ее отсутствие в помещении или на сборище каком-нибудь заставит всех на свете о ней позабыть.

Возможно ли, что в пятилетней девчонке уже пустила корни тоска смертного человека, уже нарождается страх собственного исчезновения?

Робби глядит на Одина. А Один – испытующе – на Робби. Изучает Робби не то чтобы в немом недоумении, скорее с любопытством, узнавая вроде бы, как будто видел уже где-то, но не припомнит где.

На тротуаре перед школой толпятся дети и родители. Последние два квартала Натан шел на несколько шагов впереди Дэна, и Дэн не возражает, решительно настроен не возражать.

Это должно было случиться. Дэн просто не ожидал, что так скоро. Натан уже и ходит по-другому – размашистей, уверенней. Шагает вперед, перекинув рюкзак через левое плечо, в толстовке, джинсах и серебристых найках.

И это правильно. Так и должно быть. Просто случилось уж слишком скоро.

Вот и здание школы флегматично-величавого стиля бозар: перламутровый известняк, арки с колоннадами.

А вот и Чед с Гаррисоном, компашка Натана, – ожидают его, демонстрируя хамоватое безразличие, недавно ими усвоенное. Это уже мальчишеский мир: симпатии присутствуют, но больше не проявляются. Чед с Гаррисоном дожидаются Натана. Что в достаточной мере подтверждает их симпатии.

Дэн, увы, не очень-то доволен этими ребятами – у них и в десять лет уже отчего-то такой вид, будто только что покурили одну на двоих за углом, после того как матери подбросили их до школы – матери, дружные между собой, с Дэном же просто любезные; матери, занятые, кажется, в сфере финансов, но каким-то туманным образом принадлежащие к разряду ньюйоркцев, неотличимых от голландских бюргеров XIX века, и в довершение всего равнодушно глядящие и на прическу Дэна, и на его футболку с эмблемой “Рамоунз”, усматривая в этом, очевидно, не богемную беззаботность, а отчаяние человека не первой молодости.

Хорошо хоть сегодня их нет – уехали уже, поспешно выгрузив сыновей у школы. И все трое избавлены теперь от потуг вести беседу. Таковы порой отношения с родителями друзей вашего чада: вы как герцоги с герцогинями из конкурирующих семейств, принужденные соблюдать приличия потому лишь, что принадлежите к одному правящему дому.

На Чеде с Гаррисоном тоже тесные джинсы, толстовки и серебристые кроссовки. Натан спешит к ним, нетерпеливо ускоряя шаг, оттесняя других детей, еще по большей части похожих на детей, – двух девочек в розовом с пронзительными голосами, рыжего мальчишку, который с крайней осторожностью несет золотую рыбку в маленьком аквариуме, а между тем его мать – не слишком опрятная, как всякий порядочный человек, в мужском твидовом пальто – призывает сына быть, ради бога, еще аккуратней с аквариумом, ведь нести рыбку в школу – дело очень ответственное и не она это придумала вообще-то.

Чед с Гаррисоном в упор не видят галдящих девчонок и мальчика с рыбкой. А Натана приветствуют – кивком в его сторону. Дэн замечает, хоть и предпочел бы не заметить, что Чед с Гаррисоном, в сущности, парочка, а Натан у них третий, что эти двое, в отличие от Натана, по некоторым признакам уже потихоньку мужают, что это он подражает им, а не наоборот. Ему недостает их опытности, немногословной осведомленности, их понемногу практикуемой брутальной неуклюжести. Он добрее своих друзей, не так преждевременно циничен, и это хорошо, хорошо для него самого в конечном счете, даже если сейчас в чем-то ему и помешает, хотя для Натана только сейчас и имеет значение.

Дэну известно также, что акции Натана упали из-за внезапно появившейся настойчивой поклонницы по имени Саманта, а это персонаж второстепенный – невзрачная, одинокая девочка, своими чувствами компрометирующая самого Натана. Будь у него силовое поле помощней, такая не посмела бы приблизиться. Своей влюбленностью она принижает его.

– Ну до встречи, дружище, – говорит Дэн.

– До встречи, – бормочет Натан.

Спросить бы его: да понимаешь ли ты? Задумывался ли, пусть мимоходом, сколько всего для тебя уже сделано вдобавок к врожденным дарам: ты белокож, здоров и не глуп. Чистой воды везение. Осознаешь ли ты, что лишь один из ста тысяч десятилетних мальчишек имеет хоть какое-то из этих преимуществ, не говоря уж обо всех?

Но Дэн никогда об этом не спросит. Натан плывет по жизни налегке, не тяготясь ни виной, ни благодарностью, что, в общем, тоже достижение. Тоже дар ребенку от родителя. Дэну хочется в это верить, иного-то не остается. Он надеется, что наступит день и Натан увидит общую картину – когда перестанет с таким усердием в нее встраиваться, чем пока еще занят все время, но едва ли преуспел. В данный момент его скорей отец тяготит, чем мысль о собственной судьбе и неудачах. Отпустил этот самый отец сына на волю, и тот уже спешит к друзьям, чтобы, вместе с ними вступив в новый день, сбежать от горькой своей, унизительной участи, от кабалы, в которой он живет, как ему кажется, от детства, собственно говоря, от вот этого вот всего – сбежать, и подальше.

Робби сидит на диване с Одином и Вайолет, шепчущей, прижимаясь к ним:

– Эй, Один, привет! Я Вайолет. И люблю тебя!

Робби, ухитряясь держать не только Одина, но и айпад, кое-как размещает третий на сегодня пост Вульфа.

картинка: В белой фарфоровой чашке дымится кофе, рядом лежит пожеванный красный поводок Арлетт, свесив медный карабин с края кухонного стола, а под ним наверняка, сразу за пределом видимого, сидит и сама Арлетт, глаз не сводя с болтающегося кончика и выжидательно поскуливая.

Квартира Вульфа и Лайлы, как уже было сказано, сплавлена из трех разных квартир: лофта, где собачка живет на самом деле (принадлежащего MommaGirlBronx), изящно обшарпанной квартиры с рифленой металлической плиткой на потолках и лоскутами старинных обоев на стенах (MattPhotoGuy) и еще одной, где-то в Ист-Виллидже, педантично обставленной в стиле модерн середины прошлого века (Bibi&Julie). Робби выбирал их с большой осторожностью, чтобы было похоже на разные помещения одной и той же квартиры.

подпись: Пора Арлетт погонять голубей!

Робби выкладывает пост. И тут же…

Ой! Вульф с Лайлой ведь сегодня за городом. В осеннем пейзаже, чудесным образом возникшем посреди апреля.

Обычно Робби более осмотрителен. Это Колумб во всем виноват. Во всем виновата квартира, еще неизвестная, но почти наверняка сумрачная и затхлая, или поделенная на крохотные до нелепого комнатки, или заполненная непрерывным шумом улицы – воем автомобильных гудков и магнитол, или все вышеперечисленное, а вместо вида на реку – полосочка Гудзона за кухонным окном, различимая, только когда встаешь на табурет…

…пока еще неизвестная квартира минимум в часе езды отсюда, но, может, и сносная, и тогда Робби все-таки снимет ее, поскольку опасается уже, что эти его поиски жилья доходят до абсурда. Он посмотрел с десяток вариантов, и Изабель с Дэном, пусть и опечаленные предстоящим его переездом, небось начинают – как тут не начать – задаваться вопросами. Не сгущает ли Робби краски, описывая мрак и убожество квартир, доступных учителю средней школы? Не тянет ли время, жалуясь на свои жилищные перспективы, уж конечно, не настолько плачевные?

Пост c чашкой кофе на столе, пусть и выпавший из очередности, извлекает шестнадцать лайков. Подписчики полагают, что Вульф просто не придерживается строгой хронологии. В конце концов, инстаграм существует вне пространственно-временного континуума. Пора погонять голубей вполне может совпасть с поездкой по Вермонту (или Нью-Гемпширу) с целью присмотреть себе загородный дом, переместившийся посредством телепортации из другого времени года, да и вообще из другого времени.

Изабель уже должна быть в редакции. Туда она и направляется. Просто задержалась немного в пути, на Центральном вокзале.

Ни разу еще, вплоть до этого утра, не пересекала она его главный вестибюль без спешки. Вечно торопилась – то на работу, то обратно домой – и понимает теперь, медленно перемещаясь среди прочих путников, что, если только ты не странствующий студент с рюкзаком и не растерянный турист, ничего другого Центральный вокзал от тебя и не ждет: проходи и беги себе дальше по срочным делам.

Промедления здесь не поощряются. Скамеек нет. Зала ожидания тоже.

Августейшая громада Центрального вокзала, в котором к тому же царит необъяснимая тишина (вероятно, люди слишком спешат, чтобы шуметь, думает Изабель), будто намекает, что здесь есть место только движению, что покой и отдых тебе сулит, может быть, лишь пункт назначения, а в этом памятнике транспорту лучше не останавливаться.

Изабель встает под табло отправлений.

Доббс-Ферри 9.45

Маниту 10.01

Колд-Спринг 10.11

Что если бы она была способна сесть в поезд, следующий в незнакомое место, и просто исчезнуть, как тот мифический мужчина, вышедший за сигаретами и пропавший без вести? Каково это, размышляет Изабель, на такое пойти – бросить все дарованное тебе, все щедро тебе расточаемое, каково уродиться настолько беспечной и бездушной, чтобы бросить всех, сесть в поезд и уехать. И, сумев скинуть эту жизнь, как старое пальто, каким-то образом перейти в другую, никого при этом не обвиняя, ни перед кем не винясь; подлежать такому перерождению, иметь натуру, позволяющую человеку (некоторым людям, должны же такие существовать) снять квартиру в городке на берегу Гудзона, устроиться официанткой в закусочную и надеть бейджик с придуманным именем. Скажем, Перл, Джесмин или Наоми.

Дэн, вернувшись домой и усевшись на диван, исполняет Робби свою новую песню. Робби с Одином на руках изо всех сил старается слушать. Но Один уже готов распищаться – он насторожился, он трепетно чуток, будто ощущает угрозу, неочевидную всем остальным, а значит, вскоре последует плач. Вайолет потеряла интерес к Одину, ведь так и не смогла увлечь его ни собственной персоной, ни тремя куклами (в том числе огорчительно натуралистичным пупсом – всем очень хочется, чтобы она поскорей его переросла), ни пучеглазым плюшевым лягушонком, ни гирляндой из бумажных цветов. Присев теперь на корточки, Вайолет усердно строит на полу башню из старомодных деревянных кубиков, купленных Робби для нее на прошлой неделе.

Трудно понять, какой подарок Вайолет понравится, а какой будет лишь вежливо принят, убран в ее комнату и никогда больше не взят в руки. Робби решил отдавать предпочтение игрушкам, не совсем уж откровенно девчачьим. Хватит с Вайолет крылышек с перьями и бальных платьев, хоть она, разумеется, только рада получать их снова и снова, сколько ей ни дари. Робби решил теперь действовать методом проб и ошибок. Надувной песик Сквики и набор “Лего” для строительства замка успеха не имели. А вот кубики в стиле ретро, как видно, были признаны вечной классикой. И почему желания другого человека, даже пятилетнего, так непрозрачны и непредсказуемы?

Дэн закончил, а Робби его песню толком и не послушал. Все ждал, что раздосадованный Один неминуемо закатит истерику или что башня Вайолет рухнет.

Дэн выжидательно смотрит на Робби. И на мгновение так легко разглядеть в нем взволнованного мальчишку, который надеется на похвалу, но предчувствует обратное. Робби известно, и очень хорошо, о скупости матери Дэна по отношению к сыновьям и их достижениям.

– Красивая, – говорит Робби.

– Не чересчур красивая?

– Нет. Душевная. Настоящие чувства не бывают чересчур.

Робби слегка подкидывает Одина на колене. Тот, довольный, что-то лепечет. Истерика временно предотвращена.

– Думаю, не слишком ли она сентиментальная, – не унимается Дэн.

Мать Дэна внушила ему жажду критики. Только такой реакции он и доверяет. И как это Гарту, который всего на три года моложе, удалось вырасти с уверенностью, что любая критика есть или показатель людского невежества, или замаскированная лесть? Может, у них с Дэном молчаливая договоренность разделить между собой ущерб?

Робби говорит:

– Подумай только, может, еще насчет сада.

Кажется, были там строчки, где Дэн сравнивал женщину с садом.

– Так и знал. Штамп, да?

– Ну не то чтобы… Скорей излишняя абстракция. Пусть будет женщина, да и все, без сравнений.

На легкое порицание – необходимый ему компонент – Дэн отвечает обрывком улыбки.

– Не зря я все и всегда сначала играю тебе, – говорит он.

Так что же, Робби, в сущности, воплощает для Дэна мать, только в более дружелюбном, так сказать, к пользователю формате? Возможно. Возражает Робби против этого? Трудно сказать.

– Смотрите, какая у меня уже башня высокая, – говорит Вайолет.

– Ты молодчина, – отвечает Робби.

– Но она может рухнуть.

– Всегда есть такой риск, когда задумываешь что-то большое.

– А я и задумываю. Большое.

– Это хорошо.

– Но вообще-то не хочу, чтоб она рухнула.

– Рухнет – построишь заново.

Судя по ее помрачневшему личику, ответ неверный. Что же надо было сказать, вот интересно.

– Как насчет “транса” и “пространств”? – спрашивает Дэн.

– В каком смысле?

– Натянутая рифма или нет?

Один опять забеспокоился. Разонравилось ему прыгать у Робби на колене – восторг сменился недовольством. Робби поднимает малыша, прижимает к груди, но нет, и этого Одину не хочется.

– Ну что, дружище, – шепчет Робби, – притомился? Пора вздремнуть, как думаешь?

Дэн говорит:

– Нет, “пространства” мне все-таки нравятся. И “транс” в общем подходит, полурифма получается.

– Можно ведь и совсем без рифмы.

– Да, но я хочу, чтобы эти два слова были как близнецы, разлученные при рождении.

– Ты правда сейчас это сказал?

– Может, заменить “мы впали в транс” на “нам выпал шанс”? – продолжает Дэн.

– Попробуй.

Дэн начинает песню сначала. Один хнычет, суетливо тыкаясь Робби в грудь. Вайолет ставит кубик на вершину башни со словами:

– Очень надеюсь, что она не рухнет.

Игрушки разбросаны по полу. Пупс лежит лицом вниз – пугающе правдоподобная визуализация младенческой летальности.

– Надеюсь очень-очень, что она не рухнет, – напевает Вайолет, и Дэн запевает тоже. Они могли бы выступать дуэтом.

На этот раз Робби слушает внимательно.

“Не собирались растерять любви сокровище

Ты и я, поклонники Байрона с Китсом…”

Как знакомо – сколько мужчин уже оплакали в песнях ушедшую любовь, – но в этом ведь нет ничего плохого. А Дэн смельчак: полагает, что его не существующая пока аудитория будет в курсе, кто такие Байрон с Китсом. Или не придает этому значения.

Да и жаждет ли эта потенциальная аудитория баллад в исполнении сорокалетнего отца двоих детей, крашеного блондина с редеющей шевелюрой?

Нет, Робби, об этом ты не спросишь. Дэну нужно неодобрение, но в приемлемых дозах. Глубочайший оптимизм – залог его цельности. Он не наивен, осознает и помехи, и сложности, и всеобщий скепсис, но уверен, что его трудозатраты возместятся, и работает усердно, настойчиво. Посмеиваясь над религией, не понимает, насколько крепко в нем самом сидит память предков-протестантов. Дэн, выросший бы в католической семье, как Изабель и Робби, молился бы и ждал озарения. А этот Дэн просто начинает песню заново. “Транс” заменив на “шанс”.

Он допевает строфу:

“Никак не думали, что это завершится…”

Хорошо, не натягивай рифму…

“…Ведь ты красавицей была, я – не чудовищем”

А вот это уже сомнительно…

Дэн приступает ко второму куплету, и тут входную дверь с треском распахивает Гарт. Прямо на слове “чудовище”. Встав на пороге, он грозно глядит на Дэна и Робби как на заговорщиков, пойманных на месте преступления.

Никуда не денешься от его сумасбродной красоты. Узкое, точеное лицо, разметавшиеся русые волосы, мускулистое, разгоряченное тело.

И тут наконец Один поднимает рев, а башня Вайолет разлетается по кубику. Та, конечно, тоже в слезы.

Только Дэн сохраняет спокойствие. Говорит Гарту:

– Здорово!

Гарт заходит.

– Я опоздал-то, – заявляет, – всего на пять минут.

– С детьми эти пять минут бывают долгими.

– Привет, Гарт! – говорит Робби.

Гарт выключает Грозного парня. Такая у него суперспособность. Но эта дикая вторая натура – Гарт-чудовище – однажды может и погубить его. Такие как Гарт в минуты агрессии как раз и напарываются на нож в пьяной стычке или получают пулю от соседа-психа, отказавшись сделать музыку потише. Робби очень надеется, что Гарт сумеет прожить свою жизнь до конца.

– Привет, Робби! Простите, парни. Спасибо, что были дома.

– Да не за что, – отвечает Дэн. – Где нам еще быть-то?

Вайолет уже не плачет. Слез-то в общем и не было – так, парочка всхлипов, небольшая демонстрация ее страданий, а то вдруг никто не заметит.

– Что такое? – спрашивает Гарт.

– Моя башня рухнула.

– Бывают в жизни огорчения. Давай по новой строить.

– Давай.

А не следует ли отцу, и даже недоотцу вроде Гарта, заняться сперва своим вопящим чадом? Или он думает, что Робби, такой невозмутимый и безотказный, тут нянька?

Гарт опускается на колени рядом с Вайолет, ставит на пол два больших кубика.

– Нужен прочный фундамент, – говорит он.

– Ага.

Робби размышляет, и уже не в первый раз, отчего Вайолет обожает Гарта. Может, дело в том, что Гарт не очень-то ею интересуется. И потому, видимо, достоин особого уважения. Робби качает Одина, а тот ревет себе.

– Вот тут парнишка, кажется, не прочь вздремнуть, – замечает Робби.

Гарт, оставаясь на полу с Вайолет и кубиками, протягивает руки: давай, мол. Робби преодолевает позыв воспротивиться и не уступать ребенка. Но удовольствовавшись лишь словами “осторожно только”, все-таки передает Гарту Одина, орущий комок.

– Уж постараюсь, – отвечает Гарт. И забирает Одина, приговаривая: – Привет, дружище, ну вот все и в порядке, все хорошо, все просто прекрасно, вот так.

Один, горестно повздыхав напоследок, устраивается поудобнее в изгибе отцовского локтя. Гарт свободной рукой кладет еще один кубик к двум первым.

– Один счастлив, что ты пришел, – говорит Вайолет.

– Хоть кто-то счастлив, это радует. По-моему, для фундамента нужно четыре кубика. А ты как считаешь?

– И я так считаю.

И как только выходит, что Гарт – безответственный, никчемный, самовлюбленный Гарт – творит такие чудеса? Люди, что с вами такое? С детьми даже. Дети, что с вами такое?

– Чесс была недовольна.

Это Дэн говорит.

– Может, отстанешь уже от меня?

– Я подумаю.

Дэн и Гарт. Выжившие в безжизненной атмосфере брачного союза их родителей – исполненной чопорного достоинства матери и отца, искавшего меньших достоинств – на стороне.

Вайолет говорит:

– У нас очень хороший и прочный фундамент.

– Славно, – отвечает Гарт. – Давай теперь займемся стенами.

– Надо бы тебе с Чесс обо всем договориться.

Это снова Дэн.

– Ты же вроде собирался от меня отстать.

– Я просто констатирую факт.

– Да договорюсь я. Обо всем. С Чесс.

– Мы всегда поможем, если надо, – вставляет Робби.

И с каких это пор он стал семейным миротворцем? Когда упустил случай сделаться ветреным и утонченным? Он ведь обладает такими качествами. По крайней мере надеется на это.

– Очень мило с вашей стороны. Но я как бы и сам худо-бедно справляюсь.

– Я не к тому…

– Ладно, мы с мелким пошли дальше искать приключений.

– Но нам ведь надо башню достроить, – возражает Вайолет.

– Прости, малышка. Ты теперь за главную. А я попозже к тебе загляну.

– Может, все вместе в парке прогуляемся? – предлагает Дэн.

– Ну да. Идемте всей гурьбой.

– Мне скоро на работу, – говорит Робби. – С асбестом к полудню обещали закончить.

– А что, асбест нашли? – спрашивает Гарт.

– Наоборот. Хотели убедиться, что асбеста нет, хотя это и так известно.

Гарт, которому обычно излишние подробности не нужны, говорит:

– Ладно, тогда сообразим на четверых.

– Можем пойти на площадку к собакам, – предлагает Вайолет.

– Еще как можем.

– Пап, а когда мы тоже купим собаку?

– Скоро, – отвечает Дэн. – Но не очень.

– Шнуделя.

– Я помню.

– Буду кормить ее и каждый день с ней гулять.

– Будешь, будешь. А теперь идем. Надень куртку.

– Не хочу я куртку надевать.

– Надень. Там не жарко.

– Да я и без куртки не замерзну.

– Надень. А будет тепло – снимешь.

Вайолет послушно встает и идет к шкафу за курткой. Дети охотно подчиняются, им только того и надо, но об этом легко забыть. Робби сказал бы “ладно, ну ее, эту куртку”, а потом, в парке, делал бы вид, что верит Вайолет, которой якобы совсем не холодно.

Гарт (с Одином на руках) обращается к Робби:

– Рабочий человек не может просто взять и пойти в парк, так ведь?

– Так.

Робби остается лишь недоумевать, отчего он не возненавидит Гарта еще сильнее. В шкуре Гарта, конечно, нелегко. Как и в любой другой. Но иной раз кажется, что Гартом быть все-таки чуть проще, чем быть Робби.

Будучи Гартом, ты снимаешь квартиру на Десятой Восточной за копейки, поскольку арендная плата контролируется. Ездишь на своем “дукати” в мастерскую в Бронксе, делаешь там фигурки-фетиши из деревяшек, кусочков гипса и смолы и даешь им имена шекспировских героев – изделиями этими восхищаются (некоторые), но покупать их как-то никто не готов. Ты умнее, чем кажешься: на людях говоришь “братан” и “чел”, однако недавнее свое произведение – идола из креозота, осколков зеркала и медвежьих когтей – нарек Цимбелином. Тебе, скорее всего, не откажут, познакомившись с тобой в Тиндере, или в баре, или даже просто в парке на скамеечке. Ты не беспокоишься, что молодость ушла. Времени у тебя еще навалом. И как только ты созреешь, обязательно найдется симпатичная, пусть и подуставшая, женщина со своим багажом приключений, готовая с радостью к тебе присоединиться.

Робби смог бы, наверное, возненавидеть Гарта как следует, если бы не был влюблен в него, по крайней мере слегка. Вернее, не в него самого, а в феномен Гарта, эгоиста, убежденного, что он, хоть и не всегда доставляя радость другим своими благими намерениями, однако же всегда, по сути, прав.

Робби трудно отделить влюбленность в Гарта от чувства более предательского – желания стать Гартом, таким беспечным и бессовестным.

Вайолет возвращается с курточкой – подделкой под “Берберри”, опять же купленной Робби.

– Пойдемте уже, – говорит, будто это ее заставили ждать.

– Вот именно. Пойдемте, – отвечает Гарт.

Робби провожает их до дверей.

– А чихуахуа там будет, как думаете? – спрашивает Вайолет.

– Может, и будет, – откликается Дэн. – Подождем немного и увидим.

– Чихуахуа я больше всех люблю, – поясняет Вайолет для Робби.

– Я помню.

– Она… этот…

– Альбинос, – подсказывает Робби. – Да, знаю, я его видел.

– По-моему, она – это она, а не он.

– Очень может быть.

– Пойдем же! – Вайолет уже выбегает за дверь.

– Пошли мы в парк, – говорит Дэн.

– Идите-идите.

– Спасибо тебе.

– За что?

– Что послушал мою песню.

– Я люблю слушать твои песни.

– И за…

Молчание. “Спасибо, что вовремя надумал съезжать” – имел в виду Дэн? Или: “Спасибо, что веришь, будто мы способны обойтись без тебя?”

Нет. Не за это он благодарил Робби, за другое. Скорее Дэн хотел сказать, “Спасибо тебе, брат, за дружбу”, а в этом, если разобраться, таилась бы от самого Дэна скрытая, но более определенная признательность Робби, понимающему, что такое семья, каковы ее возможности и их пределы.

– Надеюсь, вы найдете чихуахуа, – говорит Робби.

Дэн кивает.

– Ага, будем надеяться.

Поколебавшись, он наклоняется и целует Робби в губы. Необычен здесь не поцелуй, а колебание. Они целуют друг друга – кратко, но с нежностью, уже много лет.

Однако на сей раз Дэн медлит, будто этот поцелуй, этот утренний поцелуй, не совсем, не в точности тот самый обыкновенный ласковый клевок, что и всегда.

Ничего эротического тут нет. Нет и никогда не было. А помедлил Дэн, наверное, поскольку сегодня утром совершает семейный поцелуй Иуды. Так Дэн сообщает Робби: я пожалею, когда ты уйдешь.

Робби с Дэном понимают, что это они уже, можно сказать, стали супругами. Изабель им обоим все больше только снится. Да, это понимают оба. А союз Робби и Дэна между тем процветает – они помогают друг другу, вместе растят детей, распределяют обязанности на ходу, интересуются один у другого, все ли у них хорошо, хотя бы в общем и целом.

– Ты идешь? – кричит Вайолет уже с лестницы.

– Да повстречается вам целая стая чихуахуа-альбиносов, – говорит Робби Дэну.

– Ты лучше всех, – отвечает Дэн.

И отправляется вместе с Гартом, Одином и Вайолет искать белую чихуахуа, а не будет ее – найдут Вайолет какую-нибудь новую любимицу. Квартира, в которой Робби остался единственным обитателем, едва уловимо меняется, являя свою вечную безмолвную сущность, равнодушную к уходу одних жильцов и приходу других. Но одинокий Робби пока еще здесь, а наверху дожидается десяток непроверенных сочинений про Колумба, и надо их хочешь не хочешь прочесть к тому времени, как закончатся поиски асбеста.