Текст книги "Таёжная история"

– У меня к этому времени оставшийся трёшник начал уже отматываться. Не поверишь – принялся я о смысле жизни задумываться. Лежал порой на нарах с открытыми глазами ночи напролёт. Думал, что же буду делать, когда на свободу выйду. Катька, сестра моя, будто мысли читала, писала толстенные письма. В них я часто находил ответы на свои вопросы. Однажды получаю от неё очередное послание. Вскрываю конверт – там вырезка из районной газетки. Сияющий отчим снят, внизу приписка: «Лучший мастер лесосплавной конторы». Было это в сарае, где лебёдки установлены, там у нас чифирня располагалась. Вдруг, как из-под земли, Саид нарисовался. Он любитель клянчить вторачок. Я с гордостью показал ему вырезку. Минут пять разглядывал он снимок. Поцокает языком – замолчит. Притянет клочок газетки к носу – опять поцокает. Внимательно так разглядывал, я, помнится, даже матюгнул его. Обидчивый узбек, в любом слове усматривал подковырку. А тут и матюг пропустил мимо ушей. Поцокал в последний раз и говорит мне: «На полицая Семёнова шибко похожа. Очень шибко. Его я в Москве видал. Он Саид башка разбил. Саид долго-долго болел. Вот».

Будто дёгтем вымазал он меня своими словами. Вскипел я тогда сильно и съездил узкоглазому по морде. Недобитым фашистом обозвал. Думал, со злым умыслом он так, чтобы позлить меня. А он поднялся, кровь отхаркнул и снова своё: «Полицай Семёнов это. Точно. Зверь-человек. Я плен был, у немцев в лагере. Семёнов бил Саид больно-больно. Саид предатель сделал. Семёнов драпал, Саид нет. Саид четвертак получил».

– Не поверил я вначале, а у самого под сердцем засвербело что-то, будто червяк завёлся. На другой день подваливаю я к узбеку, вопросы задаю. И, понимаешь ли, сошлось всё: и рост, и походка – ходил отчим левым плечом вперёд, – и даже бородавка за ухом. Откуда Саиду знать об этом? Скажи? Да и я стал припоминать кое-что. В школе ещё было. Курскую дугу проходили мы по истории. Спросил я его: «Где ты, батя, воевал в это время? Не под Курском ли?» – Отчим засуетился вдруг, затрясся отчего-то, накричал на меня и ничего не ответил. Короче, поверил я Саиду, и захотелось мне на свободу. Досрочно. Терпежу не стало. Вынь эту свободу, да предоставь мне. Внутри всё ходуном ходит, печёнка ноет. Вот, думаю, гад какой! Я магазин брал – восьмёрку впаяли. А он – Родину продал. Ро-одину! Десятки, может, сотни жизней загубил – и на свободе! Припёрся в наш дом, прикинулся другом отца, пригрелся у матери на груди и в лучшие люди вышел. Как же так, думаю? Где же справедливость? И решил я дать тягу из зоны.

Дым от костра рванулся в сторону, окутал Баклана. Он поперхнулся, закашлялся. Встал, потоптался немного и перешёл на противоположную сторону. Толкнул сапогом бревно, изъеденное короедом до трухи, проверяя его на устойчивость, и грузно сел.

Мысли Романа были где-то далеко, собираясь в один большой клубок, и взор, тягучий и страдающий, устремился в невидимую точку в глубинах огня.

– Дай твоего табачку – саднит что-то внутри, – после длительной паузы обратился он к Абросиму. – Мой-то – дрянь, трава вонючая. Где его только вырастили?

Старик протянул кисет, Баклан скрутил козью ножку. Глубоко затянувшись, закашлялся.

– Во-о, то, что надо! – похвалил он табак.

Абросим промолчал, никак не отреагировав на похвалу. Тяжёлый груз опустился на сердце, сдавил грудь, сделав тело каменным. Он знал Ромку Тумачинского с малолетства. Помнил, как впервые оступился парнишка и угодил за проволоку. Потом ещё и ещё. Отчим не занимался воспитанием приёмного сына. Втайне от односельчан истязал его за малейшую провинность. Ромка молчаливо сносил побои и всё более отдалялся от отчима. Примкнул к компании хулиганов, таких же обиженных и обездоленных, как он сам, стал выпивать. Отбыв срок на «малолетке», к отчиму Роман больше не вернулся.

Но не воровские дела Баклана терзали сейчас душу старика Митрофанова. Они отошли на второй план. На поверхность всплыло другое. Ненависть к предателям и палачам. Это чувство молчало в нём долгие годы и вот сейчас, потревоженное рассказом Романа, всколыхнуло в памяти нестираемые картины плена. Насмотрелся Абросим подонков в нацистских лагерях. Ненависть медленно катила изнутри и, наконец, точно лопнувший гнойник, прорвалась наружу.

– Вот ведь сучий выродок! Изувер фашистский! – Старик, сверкнув горящими глазами, устремил свой взор к потухшему горизонту.

«Если есть ты на свете, Матерь божья, тогда ответь мне, рабу твоему: куда смотрела, когда этот змеёныш был ещё в утробе? Где недогляд получился? Почему позволила мне опростоволоситься? Почему я исполнял волю изверга многие годы? – мысленно обратился Абросим к небесам.

На какое-то время он забыл, что находится не один и, перейдя на шёпот, долго разговаривал с небом. Потом спохватился, будто его застали за непристойным занятием, и, оправдываясь перед Романом, пояснил:

– На фронте я этих гадов за версту чуял – от них будто падалью какой попахивало. А тут двадцать лет был рядом и не учуял гнили, не распознал душегуба. Исполнял все его приказы безропотно. Эх, ёшь твою двадцать! Сволота! Ублюдок очкастый! Мразь фашистская! Немчура недобитая!

Слова ругательств, одно крепче другого, словно пули из автомата, короткими очередями вылетали из его уст.

Старик распалился, и остановить его было невозможно. Только когда иссяк весь запас брани, он умолк. Не проронив ни слова, встал и направился к шалашу. Согнувшись в дугу, исчез в небольшом проёме. Несколько минут изнутри доносилось невнятное бормотание. У костра он появился с бутылкой водки в руке.

– Будешь? – мимоходом спросил он Баклана. – Забыл, поди, вкус-от, сидя на чифире?

– С тобой – выпью, один – не буду.

Старик достал нехитрую закуску: хлеб, сало, лук и несколько небольших пузатых огурцов. Всё это порезал кусочками и аккуратно разложил на домотканом полотенце из холста. Себе налил граммов сто в пол-литровую алюминиевую кружку, с которой не расставался со времён войны. Баклану протянул консервную банку из-под тушёнки с обработанными краями. Поставил перед ним бутылку. Наливать в банку Роман не стал, решил глотнуть из горлышка.

– Ну, давай не-то, хлебнём окаянной, – Абросим не стал чокаться и залпом выплеснул в рот свои наркомовские. Хрустнул огурцом, потом закусил салом. Глядя в огонь, спросил:

– А почему ты его не убил?

– Не смог. Я – вор, а не мокрушник. Да и смерть из моих рук была бы для него слишком лёгкой. За свои грехи он заслуживает больших мучений. Подумал, пусть лучше подохнет на зоне.

– Не смог, говоришь? А конвоира, однако, прихлопнул. И отчима убил бы, кабы не встряли Трофим с Петром. Да и меня бы, при случае, не раздумывая, хрястнул по затылку.

– Попридержи язык-то, в натуре, не лепи горбатого. Не был Баклан мокрушником никогда, понял?

– Это всё слова. Вылетели и пропали. Не видать их, в руки не возьмешь, не разглядишь: где – правда, а где – ложь. Так-то, Рома. Факты нужны, а у тебя факт один: мёртвый конвоир на делянке. Так сказывал нам Николка-власть.

– Трепло этот ваш Николка-мусор. Откуда ему знать, что произошло на самом деле? Живой свидетель один я, да какой-нибудь зверюшка, разве что, который в тот момент под кустом отсиживался.

– Вот и возьми того зверька в свидетели, может Ищикин и поверит, – усмехнулся Абросим.

– Да пошёл ты… умник хренов! Не нуждаюсь я в свидетелях, и на зону, я уже говорил тебе, возвращаться не собираюсь. Мне сейчас надо отсидеться в тайге, потому что идти пока некуда. На малине шухер был, менты повязали нужных людей. Стал бы я здесь мхом питаться? Выждать нужно. А там – море, солнце, девочки – э-эх! Не понять тебе, дремота таёжная, жизни вора на воле.

– Разве это вольная жизнь – в страхе ходить, тележного скрипа бояться?

– С чего ты взял, что я боюсь?

– Знаю. Ты и сейчас боишься. Ночами плохо спишь, сны дурные тебе снятся. Али не так?

– Не так!

– Врёшь ты всё. Разве пришёл бы ко мне, кабы не страх? Разве не стоит у тебя перед глазами солдат убиенный?

– Не стоит, потому что не убивал я конвойного! Не убивал и всё тут, баста! И не лезь мне под кожу, прокурор грёбаный.

Баклан жадно приложился к бутылке, отпил три больших глотка, поморщился.

– Перестройка долбанная! Даже водку разучились делать – бензином несёт! Фу-у!

Он непроизвольно икнул, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, выгоняя изо рта мерзкий привкус.

– Точку в этом деле поставил Фитиль, – продолжил Баклан, проикавшись. – На конвойном и на себе, сам того не предполагая. Пронюхал, сука, о предстоящем побеге, подрулил в лебёдочную и вкрадчиво так шепчет:

– Давай, Баклан, уйдём вместе. Ты ещё только прокручиваешь свой план, а у меня он готов давно. Осечка исключается, бля буду. План рассчитан на двоих. Когда выйдем к «железке» – катись куда задумал. Я не стал кочевряжиться, согласился. Любой зек знает: с зоны свалить – не простое дело. У Фитиля в плане получалось всё ловко, гладко. В день побега мы с ним на болоте корячились, лежнёвку клали. С утра, не переставая, лил дождь. Намокли мы изрядно. Костерок разложили. Ну и конвойный с нами, разумеется. Больше рядом никого не было. Остальные работали за болотом. Сидим, сушимся: нас двое, солдат и собака при нём. Фитиль сигнал подаёт: пора. Я тут же схватился за живот, прошусь за куст. Солдат поломался немного, но отпустил. Собаке приказал охранять. Сам с Фитилём остался. Всё шло, как по маслу. Оставалось только пушку с конвойного сорвать. Обычно конвоир носит оружие на плече, а тут взял и перевесил на грудь. Ситуация усложнялась. Фитиль решил перестраховаться, воткнул парню перо в живот. Солдат оказался хваткий, успел нажать на курок. Очередь пришлась Фитилю по башке. Смотрю – завалился он, в крови весь, лица не видать. Собака – ни с места. Уставилась на меня, рычит угрожающе. Долго я с ней возился. Толком и не помню, как мне удалось завалить такого волкодава. Всё было, как во сне. Потом дал дёру. Так вот и ушёл. Руку, вот видишь, овчарка порвала. Рана сочится до сих пор – не заживает. Может, подскажешь какую траву приложить?

Баклан облегченно вздохнул, облизнул пересохшие губы. По всему чувствовалось – он во второй раз пережил, уже мысленно, страшную трагедию, разыгравшуюся на болоте.

– И что, вертухаи даже погони за тобой не организовали? – спросил Абросим.

– Почему же? Хватились нас вечером, погнались с собаками. Только ведь я тоже не пальцем деланный. Скатил бревно с берега и сплавился по реке. Сбил собак со следа. Видел с противоположного берега, как они тыкались мордами в осоку.

– Уйти-то, ты ушёл, только вот куда и от кого? – раздумчиво проговорил Абросим. – Как теперь к жизни возвращаться?

– А никак. Теперь – никак. Добился, чего хотел. Достал гниду, и легче мне стало. Жить стану по-человечески. Никто больше не увидит Баклана на зоне. Я своё уже оттянул. Хватит. На рожон не лезть, умно жить – мусора не загребут. Отчим вон, сколько лет в тине сидел. Политический, не урка. И я понаслаждаюсь жизнью.

– Дурак ты, Ромка. Наивный, как пацан. Поймают тебя, рано или поздно.

Абросим плеснул в свою кружку немного водки, молча выпил.

– Ты изворотлив, верно, – продолжил он. – Только вот жизнь иногда совсем иначе поворачивается, чем ты её запланировал. Порой и не догадаешься, что ждёт тебя впереди. Захотят поймать – поймают. Будь уверен. Тебя обязательно станут искать. За своих.

– Вот-вот, за своих. Сразу убьют, не разбираясь. Поставят к стенке и – нет Баклана.

– Зря не поставят. Законы на что?

– Э-э, дед! Ты живёшь ещё в царские времена. Прокуроры с урками не валандаются! О справедливости только в книжках пишут. В жизни всё-ё иначе. Верят буграм, верят воротилам. К ним прислушиваются, их защищают. А мы для них – что пыль на мундире или грязь на сапогах. Помыл, почистил и – опять как новый. Отбросы общества мы. Дунет ветер не с той стороны и – нет нас.

Роман со злостью ударил сапогом по ржавой консервной банке. С глухим звоном она исчезла в темноте.

– Вот так-то, – в который раз беглый зек смачно цыкнул слюной через зубы. – Повидал я людей, насмотрелся на них. Не угодил начальству, не помог воровать – и ты уже на нарах. Будешь умничать – упекут в психушку.

Возражать Абросим не стал.

«В чём-то прав, Ромка, – подумалось ему. – Даже в таком маленьком посёлке, как наш, факты беззакония сплошь и рядом. В больших городах, надо думать, что…», – он не успел домыслить, его прервал Баклан.

– Ты знаешь, в чём смысл жизни? – неожиданно спросил он и выжидающе замолчал, уставившись на старика мутным немигающим взглядом. Абросим не ответил.

– Раз молчишь – стало быть, не знаешь, – обрадовано заговорил вновь Роман Тумачинский. – И, если разобраться, не знает никто. Всякая тварь живёт, прежде всего, для себя. И никому она не нужна. И человек никому не нужен. Не было бы тебя, меня, ещё кого-то и – ничего, планета бы не остановилась. Вот у тебя, я знаю, есть сын. Скажи: можешь ли ты сделать его счастливым? Или, наоборот, он тебя? Молчишь? Потому что это полная чушь! Сказки для глупцов. Счастье даруется судьбой, а не человеком. Вы можете лишь помочь друг другу в чём-то, но не осчастливить. А это большая разница. Ты не знаешь, чего хочет он, а сын не знает твоих тайных помыслов. Каждый человек понимает смысл жизни по-своему, и зависит он от его сокровенных желаний. Вот тебе моя философия, старик.

Баклан изрядно захмелел, его понесло. На зоне у него не было возможности пофилософствовать. Там он мог только думать и молчать. Здесь же старик слушал его с покорностью и не перебивал. Затягиваясь ядрёным самосадом, изредка поддакивал и кивал головой.

– Ты вот что ответь мне, старый мудрец: почему вор никогда не может встать на путь праведный?

– Не хочет, – с уверенностью ответил Абросим. – Судьба человека – в его собственных руках. Каждый куёт её сам. Из зеков тоже получаются мировые мужики. Надо только сильно захотеть. Это как в тайге: заблудился человек, ходит по кругу один раз, второй, третий и постоянно выходит туда, откуда пришёл. Потом остановится, подумает хорошо, в чём причина его неудач и тут же находит правильный путь. Я тебе так скажу: захочет человек шибко – найдёт свою тропу в жизни.

– Не прав, ты, старый. Я ищу её много лет, но почему-то не вижу, не нахожу.

– Значит, не туда смотришь, не там ищешь, коли до сих пор за проволокой.

– Так может рассуждать тот, кто не был на зоне, не видел, что там творится, – со злостью проговорил Роман. На его впалых щеках ходуном заходили желваки. – В УК нет привилегий при отбывании срока. Значит, все осужденные равны. Так?

– Ну, так.

– Тогда почему «паханы» не убирают парашу, не выгоняют кубы на делянке? Где же твой долбаный закон? Молчишь? Я тебе опять отвечу: на Земле пока один закон действует – «пососи» называется. Положение, состояние, сила.

– Что-то я не слыхивал о таком законе, хотя на зоне свой срок мотал.

– Ты чалился на зоне? – Баклан был крайне удивлён.

– Да, в сороковом забрали. Возвращался домой с финской кампании. Как водится, набрал водки по такому случаю. Вещмешок почти пустой был, вот я и набил его бутылками под завязку. Иду, значит, в посёлок. Сколько километров – ты знаешь. Какая дорога от станции – тоже знаешь. Так вот, встречают меня в лесу трое, хотят водку отнять. Просто так. За здорово живёшь. Ну, думаю, дудки вам. Чем мужиков поить-потчевать стану? Я к тому времени две войны уже прошёл. Вначале пришлось померяться силами с япошками на озере Хасан и реке Халхин-Гол, потом перебросили с белофиннами схватиться. Начинал пулемётчиком, а закончил в разведке.

Абросим Митрофанов поднял указательный палец вверх и с гордостью произнёс:

– Кишка тонка у них оказалась. Разведчика удумали свалить.

Баклан с неподдельным интересом слушал рассказ старика.

– Ну, в общем, наподдавал я им как следует, а одному, особо настырному, пришлось по кумполу бутылкой съездить. Оставил их валяться в снегу, а сам ушёл. Наутро ещё сплю под тулупом, а меня уже будят. Двое в фуражках, с околышком. Дали пятёрку. Увезли на Печору. Есть там местечко одно – Иджит-Куртар называется. В ём-то я чуть было ноги не протянул. От голода. Вас, я знаю, хоть кормят по-божески. А в те времена с харчем был полный швах. Дохли поголовно от пеллагры. На всю жизнь запомнил это красивое словцо. Хоронили тут же, сразу за проволокой. Так-то, Рома. А закона твоего там и в помине не было. Это у вас, стало быть, новый, воровской.

Абросим надолго умолк. Молчал и Роман Тумачинский. Они, два человека разных поколений, задали много вопросов друг другу, и каждый из них ответил, как смог, опираясь на личный опыт.

Налетел очередной порыв свежего ветерка, зашумели островерхие пихты. Затухающее пламя вдруг ожило, изогнулось, потом вытянулось и, словно огнедышащий дракончик, попыталось наброситься на сидящих у костра людей. Старик и Баклан встали, не сговариваясь, отошли в сторону. Вечернее небо тихо и незаметно угасло. Светлой полоски на краю горизонта стало не видать. Зелень прибрежных кустов приобрела тёмную окраску и была едва различима.

«Правы зеки, язви их в корень. Всё так и есть. И закон «пососи» работает, это уж точно», – подумал почему-то Абросим и удивился своей мысли.

Спать ему не хотелось, он вновь пристроился у костра с противоположной стороны, а Баклан, не раздумывая, нырнул в шалаш. Оттуда послышался его пьяный голос:

– Слышь, старый, разбуди на зорьке – пойду сдаваться пораньше, пока Ищикин не укатил в район, а то потом его не застать, – довольный своей шуткой он ещё что-то пробормотал невнятно, и уже через минуту внутри шалаша послышался тяжёлый надрывный храп.

Глава 3

Катерина.

Усадьба Бориса Тумачинского стояла не берегу реки. Небольшой дом, рубленный в «лапу», возвышался на высоком фундаменте. Во дворе – коровник, сарай, которые были скрыты от людских глаз за массивными деревянными воротами. Два окна с резными наличниками выходили на улицу, одно – на реку. Участок в восемь соток под картошку и разную мелочь ограждён добротным забором. Вдоль забора – малинник, смородина и крыжовник. В доме, посредине кухни, стояла широкая русская печь. Справа от неё – большая комната-зал, слева – каморка. Так называлась вторая маленькая комната. Её до поступления в техникум занимала Катерина.

После похорон Бориса Львовича встал вопрос: что делать с усадьбой?

Подумав, Мария Прокопьевна – жена Тумачинского – в категоричной форме заявила о своём отъезде. Решила уехать к старшей сестре. Та не возражала и даже обрадовалась такому повороту событий.

Мария Прокопьевна принялась собирать вещи в дорогу.

– Будем доживать свой век вдвоём, – говорила она односельчанам на прощание. – Сестра похоронила мужа десять лет назад и осталась в доме одна. Я – вдова теперь. Вместе нам будет веселее и проще доживать свой век.

Так она говорила всем, кто бы ни спросил.

Истинная же причина отъезда была совсем иной. О ней не произносилось ни слова.

На похороны Бориса Тумачинского не пришёл никто. Проводить его на погост помогал Иван Рваный. Гроб несли четыре изрядно выпивших мужика. Их лица выражали безразличие ко всему происходящему. Казалось, скажи им кто-то в эту минуту: «Мужики, оставьте покойного на обочине, донесёте завтра», – они исполнили бы эту просьбу безропотно. Лишь глаза загорелись бы, заблистали в ожидании очередного преподношения.

За гробом шли Мария Прокопьевна и дочь Катерина. Чуть поодаль плелись две старушки в чёрном одеянии. В посёлке они были известны как любительницы поминального обеда. Вот и все провожающие.

Без лишних слов гроб с телом быстро опустили в могилу, тут же принялись засыпать. Когда небольшой холмик возвысился над землёй, мужики многозначительно посмотрели на вдову.

– Идёмте, помянем, – тихо вымолвила Мария Прокопьевна, и, не оглядываясь, под руку с дочерью, направилась к дому.

Поминки закончились быстро, речей никто не держал. Разошлись молчаливо, незаметно.

И тут Марию Прокопьевну прорвало – она залилась плачем, громко запричитала. Рыдания продолжались до утра, беспрерывно. Жуткая ночь длилась долго, Катерине она показалась бесконечной. Чем дольше слушала она причитания, тем яснее осознавала: отец не был другом для матери. Страдания Марии Прокопьевны не являлись следствием потери близкого человека. Душила обида. Вся её жизнь прошла в посёлке Воскресенск, на виду у людей. Немало было за это время похорон. Прощались с покойным всем посёлком – от малого до старого. Таких похорон, как у Бориса, никогда не бывало. Точно заразного несли его на кладбище. Окна домов зияли пустотой. Даже старые немощные старухи не показывали своих лиц.

Односельчане отвернулись от Тумачинских, как от прокажённых.

Не было предателей в их посёлке. Участники войны если не являлись героями, так, по крайней мере, слыли храбрыми солдатами. Поселковый народ не верил, что Мария Прокопьевна не знала прошлого своего мужа. Им казалось: срывала она его предательство. И если так – значит, обманывала их. А люди обмана не прощают.

После похорон мужа Мария Прокопьевна пыталась заговорить с бабами, убедить их в неправоте, поскольку она действительно ничего не знала.

Бабы слушали её внимательно, кивали головой в знак согласия, а, выслушав, – она это чувствовала – оставались при своём мнении.

Наконец, она поняла: время не залечит ран в душах мужиков – фронтовиков. Гнойник будет сочиться до последних дней жизни. Мария Прокопьевна сильно переживала и вскоре заболела. Катерина отвезла мать в Мончегорск. Через полгода та тихо скончалась на далёком Кольском полуострове.

Катя осталась одна. После окончания техникума она получила распределение в родной посёлок. Изменить что-либо было невозможно, и Катя решила: «Буду выживать. Я родилась здесь и выросла. У меня есть свой дом. Здесь моя малая Родина. Что ещё надо?»

Точка была поставлена.

Сын Абросима Митрофанова – Сергей – окончил институт и также вернулся в Воскресенск. Получил распределение на металлургический завод, на должность мастера. Жил в общежитии, каждые выходные навещал своих родителей. Сергей был старше Кати на пять лет.

Оставаясь по вечерам одна в доме, переделав все домашние дела, Катя садилась в любимое кресло и принималась вязать. Вязала всё, что можно. Носки, варежки, шарфы и платки. В эти тихие вечера она часто вспоминала Сергея. Он ей нравился с детства. Но судьба-злодейка обманула её и вычеркнула из списков претенденток на сердце Сергея. Вначале он считал её маленькой и не обращал никакого внимания. Потом ушёл на службу, а, возвратившись, влюбился в другую девушку. Катя доподлинно знала историю этой любви.

Будучи на службе, Сергей, находясь в увольнении, случайно повстречал старшего брата этой девушки – вора рецидивиста, находящегося во всесоюзном розыске. Много лет назад, когда Сергей был ещё мальчишкой, тот изнасиловал его сестру – Анну, которая не смогла вынести надругательства над собой и повесилась.

Сергей попытался задержать бандита, но был тяжело ранен. Его комиссовали, в посёлок он вернулся с большим шрамом на лице.

Его родители, узнав, что будущая сноха приходится сестрой насильнику их покойной Анны, человеку, который чуть не убил самого Сергея, воспротивились браку сына с этой девушкой. Произошло, как поётся в песне: «А любовь у них совсем была недлинной, может, просто не дождались мы любви».

Без объяснений, подружка Сергея неожиданно уволилась с работы и уехала из Вознесенска. Попытки Сергея разыскать любимую не дали никакого результата. Девушка исчезла из его жизни навсегда.

Но однажды судьба преподнесла Кате подарок. Она часто вспоминает те два дня, которые ей посчастливилось провести вместе с Сергеем.

Незабываемая встреча вспоминалась до мельчайших подробностей.

Сергей учился тогда на пятом курсе института и был приглашён на свадьбу однокурсником, с которым проживал в одной комнате студенческого общежития. Катя также была приглашена на свадьбу. Сергей этого не знал.

К началу церемонии он опоздал и попал на свадьбу в тот момент, когда все гости были уже навеселе. Среди них он увидел Катю. Разрумянившаяся, весёлая и удалая, она была в центре внимания. Свадьба пела и плясала. Сергей неоднократно приглашал Катю на танец, и каждый раз чувствовал её притяжение.

«Как она повзрослела, – подумал тогда Сергей. – Была тонконогая пигалица и – на тебе! Из золушки превратилась в красавицу!»

Сергей, потеряв любимую девушку, прожил четыре года в общежитии, не отыскав ей замены. Были друзья, учёба, сессии, вечеринки и даже настоящие попойки. Встречались, правда, иногда бесшабашные девицы, которые дарили ему ласки, но он быстро с ними расставался.

И вдруг – встреча с Катей.

– Явление Христа народу, – пошутил он в перерыве между танцами и застольем, обменявшись с женихом своими впечатлениями о девушке.

– Ну и крути штурвал дальше, – поучительно заметил Саша. – С курса не собьёшься. Если всё будет на мази – мигни, я тебе сюрприз устрою.

– Что за сюрприз? – спросил Сергей и, не получив вразумительного ответа от друга, вскоре забыл про разговор.

Он приглашал Катю танцевать беспрестанно, усматривая, что нравится девушке. Это видно было без слов. Катя смотрела на него снизу в верх, с нескрываемым восхищением, чуть приоткрыв красивые тонкие губы.

«Почему она краснеет? – удивлялся Сергей. – В детстве играли в гляделки до слёз в глазах, и ничего подобного не происходило. Странно».

«Почему он так внимательно изучает меня? – задавала вопрос себе Катя и не могла оторвать взгляд от лица Сергея. – Сколько же лет я не видела его вот так близко? Шесть? Семь?»

Лицо Сергея казалось ей прежним, и опять же в нём угадывалось что-то новое, незнакомое. А что – Катя не могла понять.

– Чему улыбаешься? – спросил Сергей.

– Так. Радуюсь за невесту. Хорошего парня отхватила.

– Да-а, Сашка парень, что надо! Из флотских, как и я. А на флоте, знаешь, всему выучили. Готовый хозяин. Всё знает, всё умеет. Галка за ним будет, как за каменной стеной.

Так, в танцах, развлечениях и обильном застолье время незаметно приблизилось к полуночи. Пора было расходиться. Расквартированием приезжих занимался сам жених.

– Серёга, – тихо позвал он друга.

– Что? – так же тихо отозвался Сергей.

– Ну что, понравилась голубка?

– Так я её ещё с детства знаю.

– Я тебя не спрашиваю, когда ты видел её в последний раз. Задаю конкретный вопрос: Понравилась?

– Да.

– Тогда иди за мной.

Друзья вышли на крыльцо. На улице – ни зги. Постояли с минуту, присмотрелись. Когда глаза привыкли к темноте – стали вырисовываться контуры речки и ближайших домов.