Читать книгу "Бога нельзя выдумать"

Я вспоминаю, как работал в той же русской школе, о которой уже говорил, и там была девочка, которая весь мой урок проплакала (не из-за того, как я преподавал). Когда она выходила из класса, я ее остановил и сказал: «Никогда не отчаивайся, всегда найдется выход». И все. Двадцать пять лет спустя она случайно нашла меня (она не знала, что я стал священником) и сказала: «Я всегда помнила об этом, потому что в тот день благодаря вам я смогла жить дальше». А ведь это была такая мелочь, и я не знал, в чем была проблема.

В этом смысле можно сделать очень много, но нужно самому научиться видеть красоту, видеть или воплощать любовь, и тогда можно что-то передать. Можно превратить жизнь во что-то иное, а не в ад, который мы творим, говоря: «Раз я не могу сделать много, не буду делать и мало».

– Некоторые вещи сегодня звучат иногда странно – о девственности, например. Можно ли сказать, что чем больше свободной любви, тем меньше нравственности? И не сложнее ли поэтому сегодня строить отношения с Богом, чем сто лет назад?

– Сто лет назад люди говорили: «Пятьдесят лет назад все вокруг было по-другому, а сейчас перед нами новый мир». За свою короткую жизнь (я имею в виду, что это не сто и не двести лет) я знал один мир ребенком, другой мир подростком и молодым человеком и третий мир с разнообразными изменениями, которые произошли за последние сорок лет. Каждый раз это был новый мир. Например, в течение целого отрезка времени у меня не получалось найти общий язык с молодыми людьми, рожденными после Второй мировой войны, – возможно, потому, что сам я вырос между двумя войнами. Несколько лет назад, мне кажется, я начал понимать этих людей, и они стали понимать меня. Каждое поколение сталкивается с такой проблемой.

Другое дело, что есть трудности, которые возникают не оттого, что люди не верят в Бога, а потому что они не видят, как так или иначе разрушают себя самих. Один французский писатель в пьесе «Юдифь» вложил в уста своей героини такую фразу: «Беда в том, что никто не знает, что такое девство, пока не лишится его». И очень многое происходит именно так. Мы не понимаем, кто мы и чем обладаем, мы понимаем лишь, что мы утратили. Утешение в том, что, в частности, девственность – это не медицинское определение, это нечто намного большее, охватывающее всю личность. Я помню, как в беседе о браке Карен[2]2
  Постоянная прихожанка митрополита Антония, из бывших хиппи.


[Закрыть] сказала: «Девственность – это не то, что нам дано, а то, чего нужно достичь». На самом деле это совпадает с тем, о чем говорит святой Василий Великий (так что, как видите, Карен, оказывается, может мыслить как Василий Великий). Он говорил: «Я никогда не знал женщины, и все же я лишен девственности, потому что по-разному отношусь к мужчинам и женщинам. Мне здесь далеко до гармонии». Поэтому для меня это не вопрос нравственности или церковных указаний: «Ты должен вести себя так или иначе», а вопрос: «Что ты делаешь с самим собой, поступая так? Что ты этим разрушишь (быть может, нечто еле уловимое)?» Всякий раз, говоря: «Мне и так хорошо» или «Я сделаю, как мне хочется, а там посмотрим», ты умаляешь себя, теряешь свое достоинство. Поэтому, я думаю, здесь снова идет речь о том, кто такой и что такое человек. Кто я – нечто незначительное, просто развитое животное или животное, которое может думать о себе в категориях величия, красоты и целостности?

Я помню, как один молодой человек рассказывал мне, что довольно много экспериментировал в «свободной любви», и однажды, вспоминал он, «когда я сообщил своей последней девушке, что она мне надоела и что я нашел себе новую подружку, я вдруг внезапно осознал, как сильно это ее ранило. И я понял, что больше никогда так не поступлю». До этого он не чувствовал, как ранит другого человека, не говоря уж о том, что делает с самим собой. Поэтому опять-таки вопрос в том, какого качества человеком ты являешься. Оставьте Бога в покое, спросите себя: кто я? Это не вопрос дисциплины: «Я не буду воровать, потому что это запрещено. Я не буду делать это, я не буду делать то». Это вторично. Святой Августин говорил: «Люби и делай, что хочешь» – потому что любовь не позволит вам сделать очень многое из того, что может причинить боль или вред.

Мы очень легкомысленно пользуемся словом «любовь». Мы применяем его где угодно – от «я люблю клубнику со сливками» до «я люблю Бога». Вы читали «Письма Баламута»? Тогда вы помните, как старый бес объясняет, почему он не может понять, что имеет в виду Бог, когда говорит: «Я люблю Свои творенья». Потому что Он говорит, что любит вас, и отпускает вас на свободу. «Я тебя люблю, – говорит бес своему племяннику, – но это значит, что я хочу тебя взять в свои когти, тебя проглотить, тебя переварить так, чтобы от тебя не осталось бы ничего вне меня».

Что ж, именно так часто поступаем и мы – в большей или меньшей степени. Но это вопрос о человеке. Первый вопрос: «Человек ли я?» В зависимости от той меры, в какой я являюсь человеком, передо мной открываются новые горизонты. И пока я не человек, Бог для меня, должно быть, такой Бог, которого я готов отвергнуть, – это Бог-судья, это Бог-шпион, это Бог злопамятный, Бог-ужас. Если бы Бог был только таким и никаким больше, тогда Он был бы мне не интересен. Пусть бы тогда в конце времен Он отправил меня в ад, и с этим было бы покончено, потому что я ничего не мог бы с этим поделать. И, конечно, Он может так и поступить, но это уже другой вопрос.

– Как молиться по-настоящему, чтобы Бог слышал? Когда читаешь молитвы по молитвослову, иногда кажется, что молишься просто «на автомате».

– Не может быть ответа, когда нет призыва. Молитва становится подлинной не тогда, когда повторяет мистический опыт святого. Молитва подлинна тогда, когда я стремлюсь поговорить с Богом, когда я жажду Бога и в то же время готов к тому, что Он может и не откликнуться на мой зов – потому что Бог так же свободен, как я. Я не могу сказать Ему: «У меня тут выдалось свободных полчаса, я хочу с Тобой поговорить – предстань предо мной». Он не обязан выполнять этот приказ, пока мы не откроемся Ему и не скажем: «Господи, я распахиваю свою душу навстречу Тебе, я хочу быть с Тобой, хочу побыть с Тобой в тишине. Да, я буду произносить какие-то слова, но я постараюсь вложить в них всю свою душу, настолько полно, насколько смогу». Или: «Я хочу помолчать в Твоем Присутствии, и в эту тишину я вложу все мое стремление быть с Тобой, всю мою любовь к Тебе и всю мою веру». Выразить эту мысль можно по-разному. Но повторять слова молитвы автоматически – это все равно что подносить Богу хлеб и вино, сказав: «Хватит с Тебя и этого».

Я очень люблю историю, которая произошла с одним западным святым. Он был священником в приходе в окрестностях Лиона, в крошечной деревушке. И у него был пожилой прихожанин, который приходил и долго сидел в церкви. И вот однажды священник спросил: «Дедушка, зачем ты так подолгу сидишь в церкви? Твои губы не движутся, не шепчут молитв, ты не перебираешь четки… Что ты делаешь все это время?» И этот человек ответил: «Я смотрю на Него, Он смотрит на меня, и нам так хорошо вместе». Вот это я бы назвал таинством молитвы в самом глубоком смысле этого слова. Это и есть мистический опыт, общение на глубине, за пределом слов и эмоций, вне колеблющихся мыслей. Это приобщение одного существа другому, общение одной сущности с другой.

– Если я влюблен в девушку, стоит ли мне молиться о ней и просить Бога, чтобы она ответила на мое чувство?

– Вы можете молиться за тех, кого любите. Правда, при определенных условиях. Сейчас уже не вспомню, хотя стараюсь быть точным и, цитируя, всегда называть автора, но я не могу вспомнить, кто сказал, что если мужчина влюблен в девушку или девушка влюблена в мужчину, и их одолевает похоть и вожделение, лучше не молиться за предмет любви, а препоручить его Богу. Молитва в данном случает лишь сконцентрирует на предмете страсти, и дьявол может этим воспользоваться.

Кстати, тот же принцип, наверное, применим, если вы кого-то ненавидите. В какой-то момент вы можете оказаться не в состоянии нести собственное бремя, не то что взять на себя чью-то вину.

– Как молиться за людей, которые совершили какие-то страшные злодеяния?

– Есть место в трудах Макария Египетского, где говорится: «Молиться за кого-то – значит заявить перед Богом готовность взять на себя бремя этого человека». «Поэтому, – утверждает Макарий, – Церковь запрещает нам молиться о сатане, ибо только Христос может взять на Себя его бремя». Я думаю, что это относится также и к совершившим страшные злодеяния людям. Существуют те, кого, я бы сказал, нужно вверить Божьему попечению, а не брать на себя их тяготы.

– А за Иуду можно молиться?

– Это по силам святым, но будьте осторожны, беря на себя бремя, которое вам не по силам. Если сомневаетесь, обратитесь к Богу: «Господи, я не знаю, под силу ли мне молиться об этом, но я бы хотел, чтобы Ты спас Иуду. Я не могу молиться о нем, потому что не могу взять на себя его бремя. Я не знаю, насколько оно тяжело».

А за сатану таким же образом молиться невозможно.

Я сам как-то совершил ошибку. Когда-то я говорил приходившим ко мне жестоко искушаемым, попавшим в серьезную беду людям: «Когда дьявол приступит к вам, скажите ему: „Отправляйся к отцу Антонию“. И вы будете свободны от него». Это сработало, только не для меня. Меня чуть не погубила моя глупость, или гордыня, или уверенность, что священнический сан поможет устоять там, где другие устоять не в состоянии. Так или иначе, я был неправ. Сейчас я знаю это наверняка, поэтому и говорю, что не стоит молиться за другого, если вы не уверены, что сможете принять его тяготы на себя.

Повторюсь, иногда вы даже не можете знать, какое бремя собираетесь на себя взвалить. Вы не знаете, каково это – быть Иудой. Не знаете, что значит быть Каином или самим сатаной. Можно привести в пример и каких-нибудь современных чудовищных злодеев. Каким бы богатым ни было воображение, трудно представить, что значит быть доктором Менгеле или другим подобным ему извергом любой национальности, любой масти. Но всегда можно сказать: «Господи, я не знаю, могу ли я молиться, потому что бремя этого человека слишком тяжело или я просто не знаю, каково оно, но я прошу Тебя, чтобы Ты не оставил его». Конечно, Бог заботится о людях, даже если мы об этом не просим, и все же есть такая вещь, как сопричастность.

– Что происходит с людьми, за которых некому молиться?

– Думаю, о них заботится Бог.

– Но насколько нам вообще необходимо молиться за кого-то?

– Я думаю, это вопрос ответственности и любви. Вас никто не заставляет любить другого человека, но ведь кого-то вы любите. Ничто не может заставить вас брать на себя ответственность за другого человека. К примеру, почему врач или медсестра заботятся о больном? Почему полицейский рискует своей жизнью, чтобы предотвратить нападение на незнакомого пожилого человека? Зачем им все это? Можно просто пройти мимо, сказав, что это меня не касается, пока не нападут на меня лично. Но мы же так не поступаем. Если нам не чужды сострадание и чувство ответственности, нам приходится вмешиваться в такие ситуации.