Читать книгу "Владелица Пустых земель"

– Пустые земли, – тихо сказала я, помешивая в горшке нарезанное мясо и коренья. Деревянная ложка скрежетала о чугунные стенки, и я чувствовала этот звук кончиками пальцев, которые сжимали рукоятку, – скрежет был низким, настойчивым, он проходил сквозь руку и поднимался к локтю, заставляя мышцы плеча слегка напрягаться. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с запахом лука и трав, и я видела, как он поднимается вверх, к тёмным балкам, и там рассеивается, оставляя на дереве капли влаги, которые начинали поблёскивать в свете очага, как роса на паутине. – Прокляты богами. Бесплодие… Но у нас есть очаг. Я смотрела на пламя, на то, как оно лижет чугунные стенки, оставляя на них тёмные следы, и слышала, как дрова трещат, разбрасывая искры, которые взлетали вверх и гасли, не долетев до трубы. Мы есть друг у друга.

Мой голос стал мягче, и я почувствовала, как он теряет свою прежнюю напряжённость, становясь глубже, ровнее, как разговор с собой. Есть книги, которые пахнут старым деревом. И я здесь всего год, но я уже чувствую, что это – не бесплодие. Это просто другая жизнь.

Грисс повернул ко мне голову, и я увидела улыбку на его широком, с выступающими скулами лице. Его скулы были острыми, почти режущими, и под кожей, когда он улыбался, проступали твёрдые линии мышц, которые двигались медленно, будто он не привык растягивать их в эту редкую, непривычную гримасу. Улыбка была редкой, этой улыбкой, и оттого ценной, как первый подснежник среди вечной мерзлоты – она появилась не сразу, а пробивалась сквозь грубые черты его лица медленно, уголками губ, потом разглаживая морщины вокруг глаз, и наконец осветляя всё лицо тёплым, почти детским светом, который я видела так редко, что каждый раз он заставлял моё сердце биться чуть быстрее. Его тёмные глаза на мгновение потеплели – я видела, как в их глубине, в той тёмной, почти чёрной бездне, зажглась мягкая искра, похожая на отражение дальнего огня, и эта искра сделала его взгляд человечнее, ближе, будто он на секунду снял с себя тяжёлую маску, которую носил всегда, – и он положил свою тяжёлую ладонь на моё плечо – легко, почти невесомо, чтобы не причинить боли. Я чувствовала, как его пальцы, широкие и твёрдые, легли на мою ключицу, и их тяжесть была ощутимой, но мягкой, как если бы на плечо опустился сухой лист, только тёплый и живой, и я ощутила, как от его кожи исходит сухое, живое тепло, которое просачивалось сквозь ткань рубахи и оседало на коже, разливаясь по плечу и спускаясь вниз, к лопатке, согревая то место, где обычно скапливалась усталость, и внутри меня разлилось что-то похожее на покой – глубокий, тихий, как вода в старом колодце, который не тревожили много лет.

– Ты странная, человечка, – сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни жалости, только ровное, как степной ветер, принятие. Его слова прозвучали низко, почти шёпотом, и я слышала, как они вибрируют в его груди, проходя через связки и выходя наружу тёплым, чуть хриплым звуком, который оседал в воздухе и держался там, не рассеиваясь, как дым над костром. – Но я рад, что ты здесь. Даже если прошёл всего год.

Я опустила глаза в горшок, чтобы скрыть влагу на ресницах – я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, тёплые и солёные, и как они собираются в уголках, готовые скатиться по щекам, и я моргнула, чтобы удержать их, глядя на тёмную поверхность похлёбки, на пузырьки, которые поднимались со дна и лопались, оставляя на поверхности маслянистые круги. За окном ветер гнал по степи сухую траву – я слышала, как она шуршит, ударяясь о стены дома, и как стебли, ломаясь, издают сухой, ломкий звук, похожий на треск старой бумаги, и где-то далеко кричала ночная птица – её голос был тонким, пронзительным, он разрезал тишину степи, как нож, и затихал, оставляя после себя пустоту, которая заполнялась шумом ветра. Я не знала её имени, как не знала имён многих здешних существ – я слышала их голоса по ночам, видела их тени на горизонте, но никогда не спрашивала, потому что знала, что некоторые имена не предназначены для того, чтобы их произносили вслух. Но здесь, в маленьком доме, пахло мясом и луком – запах был густым, насыщенным, он оседал на языке и нёбе, смешиваясь с дымом очага и сухими травами, которые висели под потолком, – дымился очаг, и я чувствовала, как старые доски пола согреваются под ногами, отдавая тепло моим ступням, и это тепло поднималось выше, к коленям, к животу, согревая меня изнутри. Год – это мало. Но этого года хватило, чтобы понять: проклятие – это не земля. Проклятие – это одиночество. А у нас его не было.

Глава 2

Я смотрю на свои руки – они всё ещё помнят ту жизнь. Тонкие пальцы, которые когда-то перебирали бумаги, пробивали накладные, нажимали кнопки старого факса – я вижу их сейчас перед собой, и в свете очага они кажутся чужими, будто принадлежат другой женщине, той, что осталась на Земле, в той жизни, которая теперь снится мне по ночам, как чужой, давно просмотренный фильм. На Земле меня звали Красавина Анна Валерьевна. Я чувствую это имя на языке, когда произношу его про себя, – оно звучит чётко, официально, как подпись на документе, и в нём нет тепла, только буквы, выстроенные в строгом порядке. Друзья называли меня Аннушкой – ласково, с той лёгкой снисходительностью, которую дарят только те, кто знает тебя ещё со студенческой скамьи, кто помнит, как ты боялась выступать на семинарах и краснела, когда тебя вызывали к доске, и чей смех звучал в коридорах университета, смешиваясь с запахом мела и старой бумаги.

Родня… родни у меня не было. Родители погибли в автокатастрофе, когда мне исполнилось двадцать. Я помню тот день: серое утро, когда небо было низким и тяжёлым, как мокрая вата, и воздух пах бензином и мокрым асфальтом; звонок из больницы, который разорвал тишину квартиры резким, пронзительным звуком, и я помню, как мои пальцы, дрожа, сжимали трубку, и голос на том конце был ровным, безжалостным, как приговор; и потом – бесконечная, выбеленная тишина квартиры, которая вдруг стала слишком большой, слишком пустой, и я слышала, как тикают часы на стене, и каждый удар маятника отдавался в груди тупой, ноющей болью. Других родственников я не знала – бабушки и дедушки умерли раньше, когда я была ещё ребёнком, и я помнила их лица только на старых фотографиях, где они стояли в саду, и их улыбки были размытыми и далёкими, – и с тех пор слово «дом» для меня значило просто четыре стены, где можно переночевать, где есть кровать и стол, и где тишина не пугала, потому что я уже привыкла к ней.

Я жила в режиме «работа-дом-работа». Каждое утро я просыпалась в одно и то же время, пила остывший чай из старой кружки с трещиной на ободке, собирала сумку, проверяя, на месте ли ключи и телефон, и выходила на улицу, в серый, шумный город. Этот треугольник стал моей вселенной, и я не пыталась разорвать его – в нём было что-то успокаивающее, предсказуемое, как движение стрелок по циферблату, и я знала, что в каждом углу этого треугольника меня ждёт одно и то же, и это знание давало мне иллюзию контроля, пусть и хрупкого. Дожив до тридцати пяти лет, я так и не встретила того мужчину, который пришёлся бы по сердцу, – я помню их лица, смутные, как отражения в мутной воде, и их голоса, которые стирались из памяти через несколько недель, оставляя только лёгкое, почти незаметное сожаление. Были короткие романы – весенние, как лужи после дождя: они кажутся яркими, но быстро высыхают, оставляя на асфальте только тёмные, влажные пятна, которые исчезают под солнцем уже через час. Были вечера в кафе, где я сидела напротив улыбчивых, но чужих лиц, и чувствовала, как между нами течёт пустота, как вода течёт между пальцами, и я смотрела на них, слушала их голоса, и внутри меня разрасталась тихая, спокойная уверенность, что это не моё, что я жду чего-то другого, чего-то, чему даже не могла дать имя. Я перестала искать.

Детей тоже не имелось – мысль о них приходила редко и уходила быстро, как тень облака, пробегающая по полю, оставляя после себя только свет, который тут же сменялся привычной серостью. И потому, возвращаясь в пустую квартиру, я мысленно называла себя старой девой – без горечи, просто констатируя факт, как констатируют погоду за окном, когда смотришь на дождь и думаешь: «Сегодня сыро» – не больше, не меньше. И отдавалась вся работе, как отдаются привычному, понятному ритуалу, в котором нет места неожиданностям и страхам, только повторяющиеся действия, которые успокаивают и дают чувство завершённости.

Работала я обычным офисным клерком, «подай-принеси», в небольшой фирме, занимавшейся поставками канцтоваров в магазины города. Наш офис находился на третьем этаже старого здания. Я сидела на открытом пространстве, за столом, заваленном папками с накладными, и каждый день пересчитывала позиции: ручки, карандаши, бумага для принтеров, скрепки – я помню их названия, помню, как они лежали на полках склада, ровными рядами, как солдаты перед строем, и каждый раз, когда я открывала очередную папку, мои пальцы находили знакомые корочки документов, и я чувствовала, как подушечки привычно скользят по шершавой бумаге. Пахло офисной пылью – она поднималась каждый раз, когда я перелистывала страницы, оседая на язычке и нёбе сухим, горьковатым налётом, – кофе из пластикового автомата, который был кисловатым, с привкусом горелого зерна, и тем особенным, сухим теплом, которое исходит от копировальной техники, когда она работает долго и непрерывно, нагревая воздух вокруг. Мои коллеги – две женщины и мужчина, все старше меня, все с семьями, – иногда шутили, что я живу на работе, и я слышала их смех, лёгкий и беззлобный, и видела их улыбки, за которыми угадывалась снисходительная жалость, смешанная с любопытством. Я улыбалась и не спорила – я знала, что они правы, и в этом знании не было боли, только усталое принятие.

Дома меня ждал только старый, продавленный диван, на котором я читала по вечерам, уткнувшись в книгу, и чувствовала, как пружины впиваются в спину, оставляя на коже красные следы; выцветший плед, который помнил мамины руки – я помню, как она вязала его, когда я была маленькой, и как её пальцы двигались быстро и уверенно, создавая узор из тёплых, шерстяных нитей, – и стопка книг у кровати – те, что я начинала, но редко дочитывала, потому что между страницами я часто засыпала, и утром находила их на полу, раскрытыми на той же странице, где остановилась накануне.

Каждое утро я выходила из подъезда в одно и то же время, когда дворники ещё сметали прошлогоднюю листву – я слышала, как их мётлы шуршат по мокрому асфальту, оставляя за собой влажные полосы, и видела, как листья, прилипая к земле, собираются в небольшие кучи, тёмные и блестящие от утренней росы. Запах мокрого асфальта – тяжёлый, с ноткой битума и остывшей ночной сырости – поднимался от земли и оседал на одежде, смешиваясь с запахом кофе и выхлопных газов; гул троллейбусов, которые проезжали по улице с мерным, электрическим шумом, и их дуги искрили на проводах; торопливые лица прохожих – я видела их каждый день, но не запоминала, они сливались в серый, текучий поток, как вода в реке, и я была частью этого потока, двигалась вместе с ним, не пытаясь выбиться из русла, – всё это было настолько привычным, что я перестала замечать.

Я покупала кофе в ларьке у метро – маленьком, железном, с облупившейся краской и продавщицей, которая всегда улыбалась одной и той же усталой улыбкой, протягивая мне стаканчик, – брала горячий стаканчик, прижимала к ладоням, чувствуя, как тепло проникает сквозь картон и согревает замёрзшие пальцы, и пока ехала в переполненном вагоне, прижатая к чужим плечам и сумкам, я смотрела на отражение в тёмном стекле: женщина с убранными в небрежный пучок волосами, из которого выбивались тонкие, седые пряди, которых я не замечала при дневном свете, в простом пальто, с уставшим, но добрым лицом, и под глазами у неё залегли тени, которые я уже не пыталась скрывать.

Иногда я ловила себя на мысли, что эта женщина – не я. Что есть где-то другая Анна, которая путешествует, любит, смеётся без повода, у которой в квартире пахнет свежей выпечкой и цветами, и которая не боится пустоты, потому что её жизнь наполнена до краёв. Но мысли уходили, как уходит дым от остывшего кофе, оставляя на дне стаканчика только горький осадок, который я выплёскивала в урну перед входом в офис.

Два раза в месяц, по выходным, я встречалась с университетскими подругами, – Леной и Катей, – уже семейными, с детьми, с бесконечными рассказами о мужьях, которые не выносят мусор, и о том, как сыновья наконец выучили таблицу умножения. Лена была высокой, с короткой стрижкой и всегда чуть взволнованным голосом, она говорила быстро, перескакивая с темы на тему, и часто смотрела на часы, боясь опоздать к ужину; Катя, наоборот, была спокойной и рассудительной, с мягкой улыбкой и тёплыми, карими глазами, она слушала больше, чем говорила, и иногда я видела, как она смотрит на меня с той лёгкой жалостью, которую я давно научилась не замечать. Мы сидели в маленькой кондитерской на окраине города – там всегда пахло ванилью и свежим хлебом, а на витрине стояли пирожные с кремовыми розами и шоколадной глазурью, – я заказывала чёрный чай с лимоном, они – пирожные и латте, и я слушала, как их ложки звенят о фарфоровые тарелки, как они смеются над своими же историями и как за окном проезжают машины, и их фары на мгновение освещают столик, оставляя на скатерти жёлтые, мимолётные пятна. Я слушала их жалобы, внимательно, с искренним участием, и в то же время где-то внутри ощущала лёгкое, почти бесплотное облегчение: мне не приходилось беспокоиться о чужих носках, о школьных собраниях, о том, что ужин остыл и его придётся подогревать, потому что муж задержался на работе. Моя жизнь была тихой, предсказуемой, и в этой предсказуемости была своя, почти забытая, красота – я чувствовала её в вечернем свете настольной лампы, в тишине, которая окутывала меня, когда я возвращалась домой, и в том, что никто не ждал от меня подвигов и изменений.

А потом я возвращалась в свою двухкомнатную квартиру, доставшуюся от родителей. Квартира на пятом этаже хрущёвки – я помнила каждый пролёт лестницы, каждую выбоину на ступенях, и как пахло в подъезде: сыростью, кошачьей мятой и старым деревом, – с узкой кухней, где на подоконнике всегда стояла герань – я поливала её, потому что мама любила цветы, и когда я подходила к окну, я видела, как её листья, зелёные и мясистые, тянутся к свету, и как на подоконнике остаются влажные круги от горшка, которые я вытирала каждый вечер. В гостиной висели выцветшие обои в мелкий цветочек – я помнила, как мама выбирала их в магазине, долго водила пальцем по рулонам, и как мы клеили их вместе, и на моих ладонях оставался клей, который не отмывался несколько дней, – и я не переклеивала их уже много лет, потому что боялась, что вместе с ними исчезнут последние следы той жизни, которая была до меня, до моей тишины и одиночества. Каждый вечер я включала настольную лампу на стареньком письменном столе – абажур был зелёным, с потёртостями по краям, и свет от него падал мягко, создавая вокруг меня маленький, безопасный круг, – садилась в кресло, поджимала ноги, чувствуя, как ткань платья натягивается на коленях, и читала. Иногда – книги по истории, иногда – детективы, иногда просто листала журналы с рецептами, которые никогда не готовила, потому что готовить для одной себя казалось бессмысленным, и я смотрела на глянцевые фотографии пирогов и запечённого мяса, как на картинки из другого мира.

За окном шумел город – я слышала его гул, приглушённый стёклами, далёкий и ровный, как шум моря, – но в моей комнате было тихо. Только тикали часы на стене – мамины, с кукушкой, которая уже два года не вылетала, потому что я боялась её сломать окончательно, и их тиканье стало для меня ритмом, по которому я измеряла время, и когда я ложилась спать, я слышала, как секундная стрелка движется по циферблату, и этот звук успокаивал меня, как голос старого друга, который всегда рядом.

Я засыпала под светом уличного фонаря, который пробивался сквозь неплотные шторы – его жёлтый, ровный свет ложился на стену полосой, которая медленно двигалась по обоям, когда ветер качал ветки деревьев за окном, и я следила за этим движением, пока веки не становились тяжёлыми, а мысли начинали путаться, теряя связь с реальностью. В такие минуты я часто думала о том, что, наверное, есть какой-то другой путь – я видела его перед собой, как тропинку, уходящую в туман, и знала, что она существует, что кто-то по ней идёт, и что у тех, кто идёт, жизнь звучит иначе, полнее, с голосами и смехом, которые не затихают до утра. Что жизнь могла быть иной – громкой, запутанной, тёплой, с запахом свежего хлеба на кухне и с чьими-то руками, которые обнимали бы меня, когда я возвращалась домой. Но эти мысли были похожи на дальний свет маяка: я видела его, мерцающий на горизонте, тёплый и зовущий, но не знала, как плыть к нему, потому что вода вокруг была тёмной и глубокой, а у меня не было ни карты, ни компаса, ни даже лодки. И потому я просто продолжала жить – тихо, аккуратно, стараясь не оставлять следов, потому что боялась, что если оставлю, то никто их не заметит, и они исчезнут, как исчезают следы на мокром песке, смытые следующей волной. Потому что в моём мире не было никого, кто бы их заметил.

А потом, однажды, возвращаясь вечером с работы, я оступилась. Это случилось на лестнице, ведущей к моему подъезду – ступенька, которую я перешагивала сотни раз, и каждый раз моя нога находила её край с уверенностью привычки, но в тот вечер она вдруг показалась выше, словно кто-то приподнял её на несколько миллиметров, и моя нога, обутая в осенние ботинки с протёртой подошвой, соскользнула, и я почувствовала, как теряю равновесие, как мои руки взлетают вверх, пытаясь найти опору, и как пакеты в них тяжелеют, вырываясь из пальцев. Я взмахнула руками, чувствуя, как воздух обтекает мои ладони, и мир перевернулся – я видела, как небо и земля поменялись местами, как жёлтый свет фонаря метнулся в сторону, и как ступеньки, серая бетонная лестница, с которой я упала, начала приближаться с пугающей быстротой. Помню резкий удар затылком о бетонный край – я услышала его скорее, чем почувствовала, глухой, сухой звук, который отдался в висках, и вспышку белого света, ослепительную, как взрыв, а затем – глухую, ватную тишину, в которой не было ни боли, ни холода, ни даже страха, только странное, текучее ощущение, будто моё тело растворилось в воздухе, оставив только сознание, которое парило где-то высоко, наблюдая за собой со стороны. Только чувство падения, бесконечное и мягкое, будто я проваливалась сквозь облака, и они обнимали меня, влажные и прохладные, и я не чувствовала тяжести, не чувствовала времени, только движение вниз, которое было одновременно движением вверх, как в странном, тягучем сне.

Я очнулась на траве. Не на асфальте, не на холодном бетоне, и не на мокрой земле у подъезда – на траве, которая пахла иначе, чем та, что растёт у моего подъезда, и этот запах ударил в ноздри сразу, как только я сделала первый вдох. В этом запахе было что-то пряное, почти сладкое, с примесью сухих степных трав и далёкой воды, и я чувствовала, как он оседает на языке, горьковатый и свежий одновременно, как ветер, который дует с бескрайних равнин, не зная преград. Я лежала на спине, чувствуя, как трава касается моего затылка и щёк, влажная и прохладная, и как её стебли щекочут шею, когда ветер шевелит их, и надо мной раскинулось небо – не московское серое вечернее небо, с редкими звёздами, которые едва проглядывали сквозь городскую дымку, а глубокое, фиолетово-синее, с россыпью таких ярких звёзд, что они казались живыми и дышащими, и я видела, как они мерцают, пульсируют, словно у них есть свои сердца, которые бьются в такт с моим. В ушах звенела тишина – не городской гул, не шум машин, который я привыкла слышать даже ночью, и не звук лифта, который поднимался и опускался в моём подъезде, – а настоящая, первозданная тишина, которую нарушали только стрекот каких-то насекомых, похожий на перезвон маленьких колокольчиков, и шелест ветра в высокой, по пояс, траве, и я слышала, как он несётся над степью, сгибая стебли и заставляя их шептаться друг с другом, создавая ту самую песню, которую я никогда не слышала на Земле.

Я лежала и смотрела в это чужое небо, чувствуя, как под пальцами перебираю мокрые от росы травинки, гладкие и упругие, и как роса оседает на коже, оставляя холодные дорожки, которые тут же высыхали от тепла моего тела. Рядом, в траве, валялись мои вещи – два плотных полиэтиленовых пакета с продуктами, которые я купила в супермаркете за час до того, как упасть, и я видела, как их белая поверхность поблёскивает в свете звёзд, и как на них осела роса, собираясь в крупные капли, которые скатывались по складкам и падали на землю. Обычные продукты: буханка чёрного хлеба в целлофане – я чувствовала её запах, тёплый, дрожжевой, который пробивался сквозь упаковку; упаковка куриных бёдер, плотная и холодная, с красной наклейкой и ценой, которую я запомнила, стоя у прилавка; четыре яйца в пластиковом лотке, которые я проверила, перевернув лоток, чтобы убедиться, что они не треснули; пакет гречневой крупы, рассыпчатый и шуршащий; банка томатной пасты, тяжёлая и круглая, с металлической крышкой, на которой я видела отражение звёзд; пара огурцов, покрытых мелкими пупырышками, которые я помнила на ощупь; пучок зелени – укроп и петрушка, – который лежал отдельно, завёрнутый в бумажное полотенце; сыр в вакуумной упаковке, жёлтый и плотный, с ровным краем; и пол-литра молока в тетрапаке, который я купила на завтра, потому что закончилось. Всё это лежало в траве, влажное от росы, и светилось в звёздном свете какими-то нереально яркими, чуждыми этому миру красками, будто я принесла с собой кусочек другой вселенной, которая не должна была оказаться здесь.

Я медленно села, и голова закружилась. Не от удара – от того, что я не узнавала ничего вокруг. Я провела ладонью по лбу, чувствуя, как кожа под пальцами прохладная и влажная от росы, и как мышцы шеи напрягаются, удерживая голову, которая казалась слишком тяжёлой, будто наполненной свинцом. Впереди, в двадцати шагах, стоял дом. Я различала его в звёздном свете – невысокое, крытое тёмной черепицей строение из грубо тёсаного камня и тёмного дерева, и я видела, как стены сложены неровно, с широкими швами, заполненными мхом, который серебрился в темноте, и как черепица лежит внахлёст, кое-где покосившись от времени, но всё ещё держащаяся на своих местах. Окна были маленькими, прямоугольными, и за ними горел тёплый, маслянистый свет – не электрический, ровный и холодный, а живой, колеблющийся, с язычками пламени, которые танцевали за стеклом, отбрасывая на землю перед домом неровные, жёлтые пятна. Дом казался одновременно и старым, и прочным, будто он стоял здесь столетиями и не собирался никуда уходить, вросший в землю, как старый дуб, чьи корни держат его крепче любого фундамента. У двери, приоткрытой, виднелась массивная дубовая створка, обитая полосами кованого железа – тёмные, широкие полосы, скреплённые заклёпками, на которых я различала едва заметные следы ржавчины, и от них, даже на расстоянии, пахло металлом и холодным камнем.

Я не понимала, что случилось. Может быть, я умерла? Мысль пришла и ушла, оставив после себя только странную, пустую звенящую тишину в голове, как после того, как заканчивается звук колокола, а в ушах всё ещё дрожит его эхо. Может быть, это посмертие? Я огляделась вокруг, чувствуя, как взгляд скользит по незнакомым очертаниям, по тёмным холмам на горизонте, которые угадывались только по отсутствию звёзд на их фоне, и по бескрайней степи, которая расстилалась вокруг, колыхаясь под ветром, как море травы. Но продукты – они были настоящими, я чувствовала их запах, когда потянулась к пакетам и неловко сжала их в руках, чувствуя, как полиэтилен шуршит, скользит под пальцами, и как внутри что-то перекатывается – круглое, тяжёлое, с глухим стуком ударяясь о другой предмет. Хлеб был свежим – я вдыхала его аромат, тёплый и дрожжевой, и он поднимался от него даже сквозь целлофан, смешиваясь с запахом травы и сырой земли, и этот запах был настолько привычным, земным, что у меня внутри шевельнулось что-то похожее на надежду. Я сидела в траве, сжимая пакеты, и не могла пошевелиться – колени дрожали, и я чувствовала, как трава касается моих лодыжек, влажная и прохладная, и как подошвы моих ботинок утопают в мягкой, податливой земле, которая не была похожа на городской асфальт, но была живой, дышащей.

Дверь дома скрипнула – я слышала этот звук, низкий, протяжный, как стон старого дерева, и на пороге появилась фигура. Сначала я не разглядела – только высокий, широкий силуэт, который заслонил собой свет изнутри, и я видела, как его тень легла на землю, длинная и тёмная, достигая моих ног. Фигура шагнула вперёд, и я увидела его: огромный, зелёный, с массивными плечами и низким, выступающим лбом, на котором я различала тёмные, тупые наросты, похожие на старую кору. Тролль. Я знала их по играм, по книгам, по тем картинкам, которые мелькали на экране, и я видела их в своём воображении, но здесь, наяву, он был таким большим, таким реальным, что у меня перехватило дыхание, и я почувствовала, как сердце забилось быстрее, отдаваясь в висках глухим, настойчивым стуком. Он смотрел на меня спокойно, без угрозы, и в его тёмных глазах, глубоких и почти чёрных, отражался звёздный свет, разбиваясь на мелкие искры, которые двигались, когда он моргал.

– Новая? – спросил он глухим, тягучим голосом, который разливался по степи, как звук старого колокола, и я слышала, как он оседает на траве, на камнях, на моей коже, и я не могла вымолвить ни слова – только смотрела на него, заворожённая и испуганная одновременно.

Он не удивился моему появлению, не всплеснул руками, не отшатнулся. Просто спросил, как спрашивают о погоде, и в этом вопросе было что-то настолько обыденное, настолько простое, что на мгновение я забыла, где нахожусь, и почувствовала, как паника, поднимающаяся из груди, медленно оседает, оставляя только тихое, настороженное любопытство.

Из-за его спины выглянула коренастая фигура пониже – я видела, как её голова появилась из-за массивного плеча тролля, и как её глаза, светлые и внимательные, сверкнули в отблеске света из дома, – женщина с рыжими волосами, заплетёнными в косу, и короткой бородкой, унизанной мелкими бусинами, которые позвякивали, когда она шевелилась, и я слышала этот сухой перезвон, как звук старого колокольчика, который носят на шее. Гномка. Она прищурилась, разглядывая меня, и я заметила, как её нос, широкий и чуть приплюснутый, дрогнул, втягивая воздух, – она принюхивалась ко мне, к моим пакетам, к тому запаху, который я принесла с собой из другого мира, и хмыкнула – низко, гортанно, с ноткой удивления, смешанного с любопытством.

– С продуктами, – сказала она, и в её голосе послышалось что-то похожее на одобрение, и я видела, как её глаза скользнули по пакетам, задерживаясь на каждом предмете, будто она могла видеть сквозь полиэтилен. – Это хорошо. Заходи, не сиди в траве. Здесь по ночам холодно.

Я не понимала их языка, но я понимала всё, что они говорят. Слова звучали странно – я слышала их как перекатываемые камни, как шуршание сухих листьев, – но мой разум улавливал смысл, как если бы я всю жизнь знала этот язык, как если бы он был спрятан где-то глубоко в моей памяти и ждал только мгновения, чтобы всплыть на поверхность. Я поднялась на ноги, сжимая пакеты, чувствуя, как холодный полиэтилен прилипает к моим ладоням, и, шатаясь, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и как моя голова всё ещё кружится от этого странного перехода, направилась к дому.

Трава шуршала под ногами, влажная и высокая, и я чувствовала, как она касается ткани моих штанин, оставляя на них мокрые следы, и как капли росы скатываются с листьев и падают на мои ботинки, и я чувствовала, как земля под ней – мягкая, тёплая, совсем не такая, как мерзлая московская земля, которая хрустела под ногами в октябре, – была живой, дышащей, и я ощущала это дыхание под подошвами, как биение чужого, но не враждебного сердца.

Внутри дома было тесно и уютно. Стены были сложены из тёсаного камня, и я видела, как между ними пробивается сухой мох, и как на балках под потолком висят пучки трав – сухие, с выцветшими листьями, которые покачивались от сквозняка, когда дверь закрылась за мной. Пахло сухими травами, старыми, с горчинкой, и я вдыхала этот запах, смешанный с ароматом старой древесины, которая нагревалась от очага, и печной золы, осевшей тонким слоем на камнях. В очаге тлели угли, разбрасывая оранжевые блики по стенам, и я видела, как они прыгают по камням, высвечивая трещины и выбоины, и как тени от мебели – стола, табуретов, полок – ложатся на пол, создавая причудливый узор, который менялся с каждым движением пламени.

За столом сидели ещё двое: худой, с острыми ушами эльф в потёртом сером плаще – я видела, как ткань его плаща, тонкая и выцветшая, лежит на плечах, и как его руки, длинные и бледные, лежат на столе перед ним, неподвижные, как у статуи, – и существо, которое я сначала приняла за статую – оно сидело неподвижно в углу, серокаменное, с крыльями, сложенными вдоль спины, и я видела, как на его плечах лежит пыль, и как его лицо, с острыми чертами и глубокими глазницами, застыло в вечной неподвижности. Горгулья. Она повернула голову, и я услышала сухой скрежет камня о камень, и увидела блеск её глаз – янтарных, внимательных, которые смотрели на меня с той настороженностью, с которой смотрят на незваного гостя, но без враждебности, только с ожиданием.

– Шестая, – сказала горгулья, и голос её был как сухой шелест камня, который трут о камень, и я слышала, как этот звук оседает в комнате, как песок на дне реки. – Последняя. Теперь полный дом.

Эльф – Миранель, как я узнала позже – молча кивнул мне, не вставая, и лишь чуть приподнял бровь, глядя на мои пакеты, и я видела, как его бровь, изогнутая и тонкая, поднялась на пару миллиметров, и как его глаза, светлые, почти прозрачные, скользнули по моим рукам, по тому, что я держу, и на его лице мелькнуло выражение, которое я не смогла прочитать. В углу, на лавке, я заметила ещё одного – человека, но с каким-то диковатым, настороженным взглядом, который я почувствовала на себе прежде, чем увидела его. Оборотень. Позже я узнала, что его зовут Келл. Он сидел, привалившись к стене, и его глаза, жёлтые и светящиеся в полумраке, смотрели на меня из-под насупленных бровей, и я видела, как его пальцы, сжатые в кулак, лежат на колене, и как он весь подобрался, как зверь, готовый к прыжку, но сдерживающий себя. Он не сказал ни слова, только посмотрел на меня и снова отвернулся к стене, и я видела, как его плечи напряглись, и как он замер, будто пытался стать невидимым, слиться с камнем, на котором сидел.