Текст книги "Хозяйка Блистательной Порты"
![](/books_files/covers/thumbs_240/hozyayka-blistatelnoy-porty-77011.jpg)
Автор книги: Наталья Павлищева
Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
– О, Аллах! Что вы такое говорите, госпожа?! Как я могу желать вам погибели, если все для вас делаю?!
Голос старой Зейнаб в такие минуты становился плаксивым, и добиться возвращения ее в хорошее настроение стоило дорого. Обычно это оборачивалось каким-то подарком, который старуха уже на следующий день… передаривала маленькой Михримах.
Роксолана возмущалась:
– Почему ты снова подарила мой дар принцессе?!
– Он стал моим? Что хочу, то и сделаю.
– Ты балуешь девочку.
– А вы разве нет? А Повелитель?
Зейнаб была права, хорошенькую малышку баловали все – от султана до рабынь.
Старуха уступила и время от времени позволяла Гёкче смотреть, как растирает порошки, позволяла растирать и самой, правда, не объясняя, что насыпала в ступку.
Вот и сейчас они выпроводили служанок, оставив в качестве помощницы только Гёкче, старательно работавшую пестиком над засыпанными в большую каменную ступку зернами овса. Убедившись, что Гёкче занята делом и не подслушивает, Зейнаб развела жаровню.
Арабская вязь на листе проявилась сразу, но почти так же быстро исчезла. Хорошо, что в последнюю минуту Зейнаб вспомнила о предупреждении старика о нагревании всего один раз. Роксолана напряглась, потому что слова на поднесенном к горячему листе следовало читать быстро, они возникали и гасли, словно искры на ветру.
Не все поняла, но и того, что успела прочесть и запомнить, хватило.
Прорицатель снова предупреждал о неразрывной связи двух гороскопов, о том, что она – единственная женщина Повелителя, что нужно забыть о гареме, а со временем и распустить его, что будет править рядом с султаном… А еще о необходимости держать в руках своих сыновей, потому что только один из них, пока не родившийся, не будет представлять угрозу для отца, не отпускать от себя ни на шаг старшего, иначе ему грозит гибель, и внушать средним, что воля отца – это воля Аллаха.
«Добейся признания женой пред Богом, это возможно. Старайся стать для Повелителя всем, в том числе и советчиком в делах, это ты тоже можешь. Если добьешься, будешь единственной и будешь править. Твоя судьба рядом с его до твоей смерти, но это не скоро…».
Роксолана снова сидела оглушенная, испуганная… Зейнаб заглядывала в лицо, как кизляр-ага после разговора в маленьком домике:
– Что, госпожа? Что-то страшное?
И Роксолана вдруг улыбнулась:
– Будет еще один сын.
– И все?
– Не все, там много. Я должна постараться стать женой Повелителя.
– Женой? А вы разве не кадина?
Роксолана понизила голос до шепота:
– Зейнаб, кадина – это жена пред людьми, а нужно пред Богом. Чтоб кадий венчал.
– Вай! Такого не бывает, султаны не женятся так!
Руки старухи ловко размазывали по лицу хозяйки смесь из мякоти хурмы, небольшого количества нежного творога и сливок.
– А на мне женится, – вдруг весело сверкнула глазами Роксолана.
– Зачем вам это, разве и без того власти мало?
– Власти, Зейнаб, никогда не бывает много.
Старуха хотела сказать, что все равно будущая валиде – Махидевран, ее сын Мустафа – наследник престола. Роксолана и сама поняла, о чем думает Зейнаб, усмехнулась:
– Повелителю суждена долгая жизнь, следующим султаном станет мой сын, но я валиде не буду.
– Почему?
– Моя жизнь короче его, но судьбы переплетены с первой встречи и до последнего моего вздоха. Это еще не скоро, сыновья вырасти успеют и дочь тоже. Но я должна стать женой. Настоящей, не наложницей.
– Госпожа, вы, конечно, многого добились и многое можете, но…
– Что?
– Вы – рабыня, султаны не женятся вообще, и уж тем более не женятся на тех, кого купили в Бедестане. Простите мою нескромность, но это так.
Зейнаб ожидала, что Роксолана взъярится, накричит, обругает, но та вдруг замерла:
– Только в том препятствие?
– В чем?
– В том, что меня купили на рынке?
– В первую очередь в этом.
– Нет никаких законов, запрещающих султанам жениться?
– Я не знаю всех законов, но, думаю, нет. Но вы…
– Рабыня – та, которую продавали?
– Да, – старуха искренне удивилась появившемуся в глазах Роксоланы блеску. Чему она радуется?
– Так вот, меня никогда не продавали, слышишь? Я не рабыня! Пленница, но не купленная и не проданная.
– Что? Простите, госпожа, но Ибрагим-паша купил вас в Бедестане на рынке невольниц. Лежите так, пусть впитается. А на глаза вот это, – Зейнаб накрыла веки Роксоланы кусочками ткани, смоченными в кунжутном масле.
– Врет твой Ибрагим-паша! Меня ему подарили, принесли в дар, понимаешь? Он не платил денег, это я знаю точно.
– Кто еще об этом знает? Кизляр-ага знает?
– Главный евнух, думаю, нет. Нет, наверное, никто.
– Это плохо, – покачала головой Зейнаб.
– Почему?
– Потому что Ибрагим-паша ни за что не скажет Повелителю, что вы не рабыня.
Роксолана вздохнула:
– Не скажет… А может… У меня есть документы, которые его компрометируют, может, предложить их в обмен на признание?
– Что делают? Документы что делают?
– Компрометируют. А… это значит, доказывают его вину.
– Едва ли Ибрагим-паша таких боится. Теперь помолчите…
Губы Роксоланы оказались обильно смазаны засахаренным медом. Она вздохнула, борясь с желанием слизать массу.
Зейнаб лучше других умела ухаживать за лицом, телом и волосами хозяйки, знала много секретов, недоступных османским красавицам, смешивала не только те травы, которыми пользовались другие, но такие, о которых не слышали.
Льняное масло… лен рос на родине Роксоланы, она еще не забыла крошечные синенькие цветочки, превращавшие поле в озерную гладь. Не морскую, нет, у моря зеленоватый оттенок, а лен светло-синий, как весеннее небо…
Зейнаб научили использовать его масло в Кафе, хотя в Египте им тоже пользовались издревле.
Ведя неспешную беседу, старуха меж тем очистила лицо Роксоланы от первой маски, протерла его каким-то настоем из бутылочки и крикнула Гёкче, чтобы та несла растертый в ступке овес. Захватив немного овсяной массы в чашку, капнула туда масло из пузырька и принялась энергично перемешивать. Гёкче внимательно наблюдала. Зейнаб усмехнулась про себя: ишь какая! Потом кивнула:
– Смешаешь, нанеси на лицо госпоже, но не просто так, а слегка втирая. Смотри, вот так…
Она показала, какими движениями нужно втирать массу в кожу Роксоланы. Счастливая от доверия старухи Гёкче принялась за дело с удесятеренной энергией и тут же получила выговор:
– Эй, ты лицо госпожи трешь, а не пол в кухне! Осторожно, у тебя же пальцы нежные, а у госпожи кожа еще нежней.
Теперь перепуганная Гёкче лишь слегка прикасалась.
– Ничего нельзя поручить! Смотри… не очень сильно, но так, чтобы масса ложилась ровно и плотно…
Конечно, у Гёкче получилось, она была талантлива.
Пока девушка массировала кожу хозяйки, Зейнаб занялась руками. К желткам в чашке добавилось все то же масло и немного меда, Роксолана не видела, но слышала, как заходила в крепких пальцах старухи деревянная лопаточка, растирая смесь. К тому времени, когда Гёкче закончила втирать маску в лицо Роксоланы, подоспела и смесь для рук. Теперь каждая из ее заботливых служанок трудилась над одной из рук, ласковыми, но сильными движениями массируя пальцы, тыльную сторону ладони, руку до локтя и сам локоть.
Потом все это смывалось нежной розовой водой, промокалось, и снова втиралось масло, чтобы кожа была нежной и вкусно пахнущей.
Это за телом ухаживали в хаммаме, а лицо и руки госпожи Зейнаб предпочитала ублажать в ее покоях. Хуррем уже не пятнадцать, пятеро детей, постоянные тревоги и ненависть завистниц делали свое дело, Зейнаб приходилось прикладывать все больше усилий, чтобы тело и лицо госпожи не теряли привлекательности.
– Госпожа, вам нужно заняться грудью, может повиснуть. Я приготовлю мазь, но нужно и самой приложить усилия.
– Какие? – рассмеялась Роксолана. – Забеременеть?
– Вай, нет! Я о другом. Покажу, какие движения делать, чтобы грудь подтянулась. Тебя, Гёкче, это тоже касается, ты плоская, женщина такой быть не должна, если хочет выйти замуж.
– Я не хочу!
– Глупости, все хотят, – отрезала старуха, хотя сама замужем никогда не была.
– Даже я, – вдруг согласилась Роксолана.
– Вы? Госпожа, но ведь вы кадина, – ахнула Гёкче.
– А хочу быть женой по шариату.
– Вай… – только и смогла вымолвить служанка. Что тут скажешь, такого не бывало, никто и не помнит, чтобы султаны женились по шариату.
Но на этом разговоры закончились, потому что вернулась с прогулки Михримах, тут же потребовавшая, чтобы и ей намазали губы засахаренным медом, а руки мазью. А еще вымыли волосы пахучим отваром, потому что отец всегда целует ее в волосы, нужно, чтобы те приятно пахли.
Гёкче рассмеялась:
– Пойдемте, принцесса, я и за вами поухаживаю.
– Только не очень усердствуй, у нее кожа совсем нежная и тонкая, – ворчливо распорядилась Зейнаб, но от Роксоланы не укрылось удовлетворение, которое испытывала при виде стараний ученицы учительница. Старухе нашлась хорошая замена, поворчит, но научит, а Гёкче действительно хотела учиться.
Из соседней комнаты уже доносилось довольное повизгивание Михримах. Принцесса невольно раздваивалась, с одной стороны, она копировала старшего брата Мехмеда, учась вместе с ним всему, в том числе итальянскому и верховой езде, Сулейман не разрешил только брать в руки оружие. С другой – женское начало брало свое, и ни одна материнская процедура ухода за лицом и телом не обходилась без участия Михримах. Любопытный нос влезал во все:
– А что это ты смешиваешь?
– А мне намажь!
– Я тоже хочу, чтобы мои ножки попарили в такой водичке.
– И мне на ручки мазь.
– И мне вымыть голову с хной.
Бесконечные «и мне», «и я хочу» приводили к тому, что в свои восемь лет Михримах была ухожена, как не всякая наложница.
Но девочка радовала тем, что была разумна и не ленилась учиться. Принцессе легко давалось все, иногда легче, чем Мехмеду, который считался самым сообразительным из султанских сыновей. Мехмед обошел своего старшего брата, наследника престола Мустафу, а сестра временами опережала Мехмеда. Она уверенно щебетала по-итальянски, легко разбирала арабскую вязь, считала и знала Фатиху – первую главу Корана – наизусть.
Разве мог Сулейман не гордиться хорошенькой и умной дочерью? Султан обожал свою принцессу, без конца баловал и потакал любым ее прихотям. Нельзя садиться на лошадь? Ничего, у Михримах появился пони, который бегал за принцессой по лугу, как комнатная собачка. Самые красивые платья, самые занятные игрушки, самые лучшие служанки…
Но принцесса выросла, и ее больше нельзя сажать на колени и качать, как на качелях. Не погладишь по головке, только и можно поцеловать. Все чаще звучало: «Я уже взрослая!» Удивительно, но избалованная с раннего детства Михримах быстро приняла новые условия: если ты взрослая, то не капризничай, не топай ножкой, а веди себя как взрослая.
Девочка легко сменила детские капризы на вот такую заботу о своей внешности и, хотя по-прежнему много времени проводила рядом с братом, уже жила своей, отдельной от него жизнью.
Мехмед вошел в материнские покои степенно, ему скоро девять, ну, может, не совсем скоро, но в этом году. После обрезания он жил уже в отцовской половине, обучаясь владению оружием, пусть и игрушечным, но каждый день приходил к матери и сестре. Мальчик старался не подавать вида, что скучает без старшего брата Мустафы, который уехал править провинцией далеко от Стамбула. У Мустафы свита, чиновники, даже свой гарем! Мехмед страшно ревновал брата к гарему, все остальное ничего, ведь не мешали же им дружить янычары или евнухи, но гарем… Хотелось спросить мать, зачем Мустафе нужны эти девушки, но Мехмед нутром чувствовал, что это не тот вопрос, который следует задавать женщине, да еще и в присутствии слуг. Решил, что спросит, когда останутся наедине. У отца поинтересоваться стеснялся.
Или все же лучше спросить отца?
Так и не решив, к кому же обратиться с каверзным вопросом, Мехмед принялся рассказывать матери об услышанном от арабского купца:
– Есть страны, где с неба сыплется ледяная крупа и лежит подолгу, не тая. А еще лед, как в леднике на кухне. Я ходил на кухню, там холодно. Как же люди могут жить в таком холоде?
– Живут, – улыбнулась Роксолана. – Это называется снег, но лежит он не круглый год, а только зимой. Весной тает, превращаясь в ручьи…
В глазах Роксоланы появилась такая грусть, что сын не мог не удивиться:
– Откуда вы знаете, матушка?
– Я родилась в такой стране. Жить там можно, нужно только одеваться и обуваться зимой теплей.
– Вы жили в горах? Муслим говорил, что снег всегда лежит в горах.
– Я не в горах, нет, наш Рогатин – город.
– Как Стамбул?
– Что ты… Нет, он небольшой, совсем небольшой.
– А отцу в Рогатине понравилось?
Роксолана рассмеялась:
– Он не бывал там.
Мехмед недоверчиво покосился на мать, разве может быть такое? Или в пределах владений падишаха нет таких земель? Тогда это явное упущение.
Договорить не удалось, явился евнух с приказанием от султана для Хуррем прийти сейчас.
– Что-то случилось?
– Нет, просто Повелитель пожелал, чтобы вы пришли.
Роксолана порадовалась, что только что привела кожу в порядок, всегда приятно хорошо выглядеть и вкусно пахнуть.
Сулейман явно желал удивить ее чем-то, глаза задорно поблескивали.
– Хуррем, мои воины в замке близь Вены захватили мешок с зернами кофе. Арабы готовят из таких бодрящий напиток, Ибрагим-паша сказал, что пробовал в Египте, напиток очень нравился. Только сластить нужно. Не хочешь попробовать?
– Я слышала о нем еще в Кафе. Арабы действительно варят вкусный напиток. Если Повелитель позволит, выпью еще раз.
Сулейман приказал принести все для кофе. Он старался, чтобы обслуживали только евнухи, понимая, что любой лишний взгляд, брошенный на красивую рабыню, может быть неприятен Хуррем. Это было большой уступкой чувствам Хасеки, обычно султаны окружали себя в гареме красивыми наложницами, куда приятней, когда вокруг тебя хлопочут красавицы, а не молчаливые кастраты.
На столике появились крошечные стаканчики, небольшой сосуд и горелка, в красивой коробочке порошок, на блюде куски сахара, зерна кардамона, перец в закрытой чашечке, сласти, на другом – фрукты. Сверкая белками глаз на темном, почти черном, лице, евнух ловко заварил кофе, разлил по стаканчикам странной формы, побросал в каждый по зернышку кардамона. По комнате разнесся кофейный запах, заставив повести носами даже евнухов, стоявших в коридоре.
Сулейман осторожно пригубил обжигающий напиток, чуть подождал, глотнул, пригубил еще. Роксолана последовала его примеру, предварительно добавив кусочек сахара.
– Ты права, нужно посластить…
– Как кофе попал в Вену, разве там пьют?
– Не знаю, наверное, кто-то купил у арабов, но не знал, как применить. Откуда ты о кофе знаешь?
– В Кафе нас учил арабскому выходец из Йеменской Мохи, он очень гордился тем, что хороший кофе растет только там. Твердил, что только это и есть настоящий кофе. Только они пьют не с кардамоном, а с имбирем и корицей. Мулей твердил, что в чашке должны быть всего три глотка: первый горький, как сама жизнь, второй сладкий, как любовь, а третий…
– Что же ты замолчала? Что третий?
– Третий таинственный, как жизнь.
– Хм… арабы умеют философствовать… Но почему ты ничего не говорила об этом напитке?
Роксолана с изумлением подняла глаза на Сулеймана:
– Не говорила? Кому?
Тот рассмеялся:
– Ты права, никто не спрашивал. Пей, прикажу сварить еще.
– Нет, его много не выпьешь, сон прогонит надолго.
Глаза султана блеснули лукавством:
– Ты хочешь спать рядом со мной?
– О, нет!
Она скользнула на ковер, прижалась к его ногам боком, устроила головку на его коленях. Так умела только Роксолана, а может, никто другой не рисковал столь вольно вести себя с Повелителем, все соблюдали дистанцию, помня о том, кто он? Для Роксоланы Сулейман с первого дня прежде всего был любимым мужчиной, с которым она познала страсть и радость общения. Роксолана не знала, что бывает иначе, покоренная лаской султана, она отвечала искренней любовью, отдавая самое себя, не только тело, но и душу, а потому ничуть не лукавила, когда говорила брату, что не может вернуться в отчий дом, потому что здесь ее сердце.
Роксолана вела себя так, как подсказывало сердце, а не строгие правила, и Сулейман рядом с ней отдыхал душой, потому что искренность всегда приятней, чем наигранная покорность или страх сделать что-то не так. Она не изображала веселость, а веселилась от души, и плакала тоже, и даже злилась, забыв о том, кто перед ней, и ревновала, не умея скрыть ревность. Стремилась к Повелителю душой не потому что он султан и остальные его рабы, а потому, что Сулейман владел ее сердцем. Подарила душу в первую же ночь и жила в этом сладком плену.
Может, потому плен был сладок и для него тоже, а остальные рядом с этой зеленоглазой колдуньей казались фальшивыми и надолго не привлекали. Кто бы ни попадал на султанское ложе, надолго не задерживался, Сулеймана снова и снова тянуло к его Хуррем.
Пальцы Сулеймана осторожно коснулись ее волос, гладких и пышных одновременно.
Хуррем и дочь научила так же приятно пахнуть и быть ухоженной. Для гарема это не редкость, но как часто женщины, либо произведя на свет сына, либо потеряв надежду привлечь султана, становились непривлекательными, толстели и всю оставшуюся жизнь посвящали только интригам и сплетням. Даже тоненькая Махидевран легко набрала вес, родив после Мустафы еще дочь, которая не прожила и дня. И только угроза стать в гареме никем и совсем потерять интерес султана заставила ее взяться за себя.
Но это не помогло, в душе Сулеймана безраздельно царила Хуррем.
– Повелитель… – вывела Сулеймана из задумчивости Роксолана, – сегодня Мехмед расспрашивал меня о снеге и о других странах.
– Что ты ответила?
– Сказала, что есть такие земли, где снег лежит всю зиму. Но я хотела попросить вас…
– Слушаю.
Он знал, что не драгоценность попросит, не рабыню, не новый наряд, а какую-нибудь книгу или возможность отправиться с ним на лодке на ту сторону Босфора.
Не угадал, попросила другое:
– Я иногда завидую Мехмеду, ему так много рассказывают. А мне только Мария, и то, что прочту в книгах сама. Но книги написаны давно. Хотелось бы знать о других странах не только то, что там зимой лежит снег, но и о жизни людей. А еще об истории Османов, о жизни в Стамбуле. Я живу здесь уже столько лет, но не представляю, что лежит за стенами гарема.
– Зачем тебе это?
– Повелитель, невозможно все время говорить о поэзии и соловьях в кустах роз. Я хочу быть интересной вам в любой беседе.
Сулейман рассмеялся:
– В любой не стоит, мало ли о чем говорят мужчины.
В ответ раздался ее серебристый смех:
– Да уж, не обо всем знать хочу, но о многом. Не только о Стамбуле, о европейских городах и государствах тоже. Мария рассказывала об итальянских городах, но она не везде была и многое забыла. Позвольте мне слушать французского посла, да и других тоже!
Что ж, это полезное стремление, пытливый ум Хуррем может приметить то, что пропустит искушенный разум Ибрагима. Конечно, это не так просто осуществить, потому что Сулейман не мог допустить к Хуррем кого угодно, но придумать можно.
Сулейман вспомнил о занятном французе Жане Франжипани, с которым Хуррем разговаривала так свободно. Вот такого болтуна, который, кажется, не станет развращать его любимую, пожалуй, можно пригласить. Купцов и разумных иностранцев в Стамбуле много, нужно только быть уверенным, что приглашенный для Хуррем учитель не будет на нее слишком сильно влиять.
– Я подумаю.
Он решил, что для начала сам будет присутствовать при таких беседах. А еще, что не стоит привлекать к этому Ибрагима. Тогда кого? Вопрос не из легких.
Можно было смело сказать, что таких наложниц у него еще не было, и не только у Сулеймана, вообще в гареме. Или были, но все прежние султаны старательно скрывали, чтобы не развращать остальных обитательниц гарема?
Эта мысль подсказала Сулейману пожелание:
– Только чтобы никто в гареме об этом не знал, иначе и занятий не будет.
Скорее всего, ничего из этого и не вышло бы, не определи Сулейман в начальные учителя своей Хуррем Бирги Атауллу Эфенди, который занимался и с Мехмедом тоже. Конечно, для Атауллы главным было религиозное просвещение необычной ученицы, и Роксолана, страстно желавшая несколько иных знаний, прежде всего о жизни людей за пределами Врат Блаженства, чуть приуныла. Она внимательно слушала рассказы о шиитских святых, о пророках, их словах и деяниях и ломала голову над тем, как объяснить султану, что это все не то.
Все разрешилось неожиданно просто, однажды Мехмед в присутствии матери стал повторять рассказ Атауллы Эфенди, который сама Роксолана слышала только что. Заметив, что мать рассеянна, шех-заде привлек ее внимание, на что Роксолана невольно откликнулась:
– Я знаю об этом.
– Откуда, ведь эту историю рассказывает только Атаулла Эфенди?
Отговориться удалось, но Сулейман понял, что, если хочет скрыть обучение Хуррем, нужно искать другого учителя.
Роксолана воспользовалась случаем и попросила подыскать путешественника. Удалось, нашелся еврей, который после изгнания семьи из Испании поневоле жил во многих городах и много знал. Он не подозревал, кого именно обучает, вернее, кому рассказывает о Европе. Роксолана, сидевшая за ажурной решеткой, задавала бесконечные вопросы, но кому принадлежит звонкий, словно звук серебряного колокольчика, голос и смех, Иосиф не догадывался.
Немного позже, когда стало ясно, что переговариваться только из-за решетки нелепо, Иосифа заменила не менее знающая женщина, его теща Грасия, которая быстро уловила то, чего не смог понять многомудрый зять, и использовала свои знания на пользу не только Хасеки, но и своим единоверцам. Пришло время, когда более влиятельной иудейки в Османской империи уже не было, хотя Грасия никогда не пыталась склонить султаншу к своей вере или использовать влияние во вред кому-либо, кроме венецианцев и испанцев, изгнавших иудеев с насиженных мест в своих странах. Однако это не мешало ей просвещать ученицу во многих вопросах, не имевших никакого отношения к давним обидам или религии.
Позже послы и купцы европейских стран поражались тому, как свободно владеет языками Хасеки Хуррем и как много знает о жизни современной ей Европы. Это и впрямь было удивительно, ведь даже послы Османской империи чаще всего черпали знания из книг античных авторов и мало представляли себе европейские реалии. Любопытство Роксоланы помогло ей быть в курсе жизни не только Стамбула, но и далеких от Османской империи стран.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?