Текст книги "Футбольная горячка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/futbolnaya-goryachka-8505.jpg)
Автор книги: Ник Хорнби
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Побитый
«Арсенал» против «Дерби» 31.10.70
К 1970 году отец переехал за границу, и у меня выработались новые, не связанные с его нечастыми приездами арсенальские привычки. Мой одноклассник по кличке Лягушонок познакомил меня со своим прозванным Крысенком старшим братом, тоже болельщиком «Арсенала», и мы вместе стали ходить на «Хай-бери». Первые три матча были на редкость зрелищными: 6:2 с «Уэст Бромом», 4:0 с «Форестом» и 4:0 с «Эвертоном». Стояла золотая осень, и все это были плановые игры внутреннего чемпионата.
Глупо и старомодно вспоминать цены 1970 года, но я все-таки решусь. Детский билет до Паддингтона и обратно стоил 30 пенсов, на метро до «Хайбери» еще 10, вход на стадион 15 (для взрослых – 25). Таким образом, даже купив программку, можно было съездить на матч, посмотреть игру команд первого дивизиона и уложиться меньше чем в 60 пенсов.
(Не исключено, что в моих банальных рассуждениях кое-что есть. Сегодня, чтобы навестить мать, мне приходится выкладывать два фунта семьдесят пенсов – в десять раз больше, чем тогда. А посещение стадиона «Арсенала» в сезон 1990/91 года (конечно же, стоячие места) стоило восемь фунтов – вздорожание в 32 раза. Теперь дешевле отправиться в Уэст-Энд и, сидя в отдельном кресле, наслаждаться игрой Вуди Аллена или Арнольда Шварценеггера, чем торчать стоя на «Хайбери» и смотреть, как «Барнсли» сводит вничью игру на Кубок Рамблоуз. Если бы мне сейчас было на двадцать лет меньше, я бы через двадцать лет не стал бы болельщиком «Арсенала» – для большинства ребят нет никакой возможности каждую субботу разживаться десятью – пятнадцатью фунтами. А при нерегулярном посещении матчей нельзя сохранить интерес.)
Великолепие западной трибуны было доступно только отцу, чей кошелек не шел ни в какое сравнение с моим, поэтому мы с Крысенком следили за игрой из загона для школьников, выглядывая из-за спин стоящих впереди. В те годы клуб не одобрял рекламы по периметру поля и всяких «диджеев», и у нас их не было. Фанаты «Челси», возможно, и слушали Битлов и Стоунзов, но на стадионе «Хайбери» нас развлекал Полицейский Метрополитен-оркестр и его солист констебль Алекс Морган (которого в течение всей его хайберийской карьеры так ни разу и не повысили в звании). Он пел хиты из опереток и голливудских мюзиклов – в моей программе игры с «Дерби» значится, что в тот день Морган исполнял «Без женщин жить нельзя на свете…» Кальмана.
Странный ритуал. Перед самым началом игры он брал высочайшую ноту и держал ее как можно дольше. Зрители, сидевшие на нижней восточной трибуне прямо за нами, вскакивали на ноги, а фанаты, собравшиеся на северной, готовы были все освистать и ошикать. «Школьный загон» – такой удивительный закуток был только на «Хайбери» с его шутовской оперой, древним итонцем-президентом «Арсенала» и богатой на взлеты и падения историей клуба (райское местечко для Дженнингсов, Дарбишира и Уильяма Брауна, при условии, что они будут вести себя как надо – придут в кепарях, замызганных пиджачках со стаканчиками шербета в кармане) – вот идеальная возможность для двух учеников классической школы из предместий посмотреть большую игру.
Но в 1970 году все изменилось, когда на трибунах стали появляться большие шишки и люди в «мартинсах». «Школьный загон» превратился в инкубатор будущих хулиганов и крепких парней из Финсбери-парк и Холлоуэй, которые еще недостаточно подросли или не разбогатели, чтобы смотреть игру с северной трибуны, где стояли их старшие братья. В первые недели мы с Крысенком не обращали на них внимания: в конце концов, все мы болельщики «Арсенала» – так чего же бояться? Но было нечто такое, что нас разделяло. Не наше произношение – мы не так уж и правильно говорили. Скорее одежда, или прически, или аккуратные шарфики, или лихорадочное изучение перед матчем программки, которую мы бережно хранили во внутреннем кармашке тряпичного портфеля.
Мы выходили из «школьного загона» за пару минут до окончания игры с «Дерби» при счете 2:0 в пользу «Арсенала» (голы забили Келли и Рэдфорд в первом и во втором таймах), и тут нас отпихнули двое черных (черных!) парней примерно нашего возраста: они были на несколько ярдов выше нас и словно с другой планеты, которая называлась Реальная жизнь, Современная средняя школа и Город. Мое сердце недосчитало нескольких ударов, и я направился к выходу. Парни двинулись следом. Мы прибавили шагу,спеша выбраться из проходов и коридоров, ведущих со стадиона. Я понимал, что обидчики не осмелятся прицепиться на улице посреди огромной толпы покидающих стадион взрослых.
Но все сложилось иначе – им нисколько не помешали взрослые, и мы припустили к станции метро. Крысенок успел, а меня поймали: прижали к стене, пару раз врезали мне по лицу, забрали мой красно-белый шарф и оставили меня – побитого и скрюченного – на тротуаре. Люди – эти самые взрослые – по-отечески ободряюще переступали через мое распростертое на тротуаре тело или обходили стороной, а я вспоминал прошлые бесчисленные синяки. Случалось, что в школе мне доставалось гораздо сильнее (я был не только низкорослым, но в придачу еще и задиристым – самое неудачное сочетание), однако там лупили свои, и это мирило со взбучкой. Теперь же все было по-другому. Намного страшнее. Я не понимал, подфартило мне в этой ситуации или крупно не повезло, и хотя сознавал, что, будучи помешан на своей команде, снова приду сюда и встану на это самое место, перспектива раз в две недели огребать по физиономии совершенно меня не радовала.
Теперь я уверен, что в ту пору понятия не имел о классовых разногласиях. Через несколько лет, когда я познакомился с таким понятием, как политика, я бы понял, что заслужил тычок в зубы за то, что принадлежу к привилегированному среднему классу белых мужского пола. Более того, ближе к двадцати годам, когда единственным источником моего идеологического воспитания служил альбом группы «Клэш», я, пожалуй, и сам бы задрался, но в то время почувствовал разочарование и стыд. Разочарование потому, что начал подозревать, что существуют такие люди, которые приходят на футбол отнюдь не из Правых побуждений (приверженности к «канонирам» или по крайней мере жажды посмотреть искрометную игру). А стыд потому, что хоть я и был коротышкой и малолеткой, но все-таки мужского пола, коему присуще нечто неизбывно глупое, невыразимое, но тем не менее очень могучее, и это нечто отказывается переносить все, что может быть воспринято как слабость. (Вышеприведенное описание того памятного дня – характерный тип мужского мышления: двое обидчиков против меня одного, я тщедушный, а они здоровые и так далее. Если бы нападавшим был один слепой, однорукий семилетка, память все равно оградила бы меня от подозрения, что мне устроили взбучку какие-то ничтожества.)
Но, наверное, самое неприятное заключалось в том, что я не мог поделиться с матерью – мне на несколько лет запретили бы появляться на стадионе без отца. Я сказал, что потерял шарф – бабушкин подарок – в метро и выслушал бесконечные упреки по поводу моей невнимательности и безответственности. И еще мне не позволили, как обычно в субботу, сходить в кафе за чипсами. В тот вечер на меня бы не подействовали никакие теории ожесточающего опыта городских ограничений; я осознавал исключительно лишения пригородные, и они казались мне самыми безжалостными.
Вы видели меня по ящику?
«Саутгемптон» против «Арсенала» 10.04.71
Я проводил каникулы в Борнмуте, где жили обе мои бабушки, и случилось так, что «Арсенал» играл выездную встречу в Саутгемптоне. Я купил билет на поезд, прокатился по побережью и протиснулся сквозь толпу к местам за угловым флажком. А на следующее утро, когда местная телекомпания показывала запись игры, каждый раз, когда били угловой, я появлялся в левом нижнем углу экрана (кстати, Маклинток забил с углового решающий гол, и «Арсенал» выиграл 2:1). Мрачный паренек за неделю до своего четырнадцатилетия и явно недоношенный… Я не махал руками, не вопил, не толкал соседей – просто неподвижно стоял среди бушующего моря юношеской гиперактивности.
Неужели я стал таким серьезным? Ведь во всем остальном я по-прежнему был ребенком: и дома, и в школе, где до шестого класса меня обуревали приступы неудержимого смеха, и на прогулках с друзьями, один или двое из которых уже обзавелись подружками, тогда как мы надрывали бока, гоготали до колик и презрительно фыркали столь потешному обороту событий. (Даже поменяли прозвище: сначала наш приятель был Ларри – за сходство с Ларри Ллойдом, центральным полузащитником «Ливерпуля», а потом превратился в Каза, то есть Казанову, и мы радовались от всей души своему остроумию.) Но когда я смотрел, как играет «Арсенал», то не мог толком расслабиться, по крайней мере пока мне не перевалило хорошо за двадцать. И попади я в объектив у углового флажка в любой момент с 1968 по 1981 год, выражение моего лица было бы точно таким же.
Простая истина заключается в том, что одержимость – штука отнюдь не забавная, а одержимые навязчивой идеей не давятся от хохота. Однако есть еще сложная истина: я был недоволен жизнью, и проблема тринадцатилетнего мучимого депрессией подростка состояла в том, что жизнь вокруг била ключом и не давала возможности пребывать в мрачности. Разве удастся впасть в уныние, если тебя постоянно подбивают похихикать? А на играх «Арсенала» хихиканья не было – я по крайней мере не хихикал. И хотя со мной на стадион с удовольствием ходили бы мои друзья, увлечение футболом вскоре стало для меня сугубо единоличным: в следующем сезоне я смотрел около двадцати пяти игр, и семнадцать или восемнадцать из них – один. Я не хотел развлекаться на футболе, потому что развлекался во всех остальных местах и меня от этого воротило. Больше всего я нуждался в таком уголке, где мог сосредоточиться на своих горестях, притихнуть, переживать. Меня изводила хандра, но когда играла моя команда, я мог выпустить ее на свет Божий, позволив ей немного подышать.
Как я получил двойной подарок
«Арсенал» против «Ньюкасла» 17.04.71
Немного позже в тот же год обстоятельства стали меняться. Моя любимая команда по-прежнему не хватала с неба звезд и играла без особого жара, но внезапно ее стало трудно победить. В 1970 году завершилась унылая семнадцатилетняя погоня за финальным призом, когда «Арсенал» взял Европейский кубок («Кубок Ярмарок») и, что удивительно, – не без некоторого шика. Выбив «Аякс» Иохана Круифа и победив в полуфинале, мы одолели в финале бельгийский «Андерлехт» со счетом 4:3. А когда «Арсенал» выиграл на «Хайбери» 3:0 во втором туре, взрослые мужчины танцевали и плакали от радости. Меня там не было: мне не разрешили в середине недели вечером пойти на стадион одному.
Тысяча девятьсот семьдесят первый год – annus mirabilis [1]1
Удивительный (потрясающий) год (лат.)
[Закрыть] «Арсенала». Команда завоевала Кубок Футбольной ассоциации и выиграла чемпионат Лиги. Такого успеха в двадцатом столетии удавалось достичь всего три раза. «Арсенал» взял призы в течение одной недели: вечером в понедельник выиграл чемпионат в Тоттенхэме, а в субботу – Кубок, переиграв «Ливерпуль» на «Уэмбли». Я там не был. Не был в Тоттенхэме, потому что мне все еще не разрешали ходить на футбол среди недели одному. Не был на «Уэмбли», потому что, несмотря на обещание, отец не появился с билетами, и даже сейчас, через двадцать лет, я не в силах избавиться от горечи.
Я не был нигде (даже на параде в Айлингтоне в воскресенье после финала Кубка – пришлось ехать в Вулвич навещать тетю Ви). Я пропустил все. И поскольку эта книга скорее о восприятии футбола, чем о самом футболе, я не стану писать о том годе двойной победы – лучшем сезоне «Арсенала» в двадцатом столетии, – потому что какой уж тут импрессионизм? Да, я ликующе грохнул карманное радио о стену спальни, когда в Тоттенхэме раздался финальный свисток; у меня от счастья буквально кружилась голова, когда Чарли Джордж забил решающий гол в финале Кубка и упал на спину с раскинутыми руками. Я топтался у школы, представляя, что буду унижать своих одноклассников точно так же, как два года назад они унижали меня, но вместо этого лишь блаженно улыбнулся, и смысл моей улыбки поняли и товарищи, и учителя. Все ведь знали, что я – фанат «Арсенала» и имею право на торжествующую радость.
Но сам я думал иначе. Я заработал право на боль во время игры против «Суиндона», но в триумф двойной победы не внес никакого вклада (если не считать посещения дюжины игр Лиги, изнемогающий под весом всевозможных значков школьный пиджак и вырезок из журналов). Те, кто достали билеты на финал и отстояли пятичасовую очередь в Тоттенхэме, могут рассказать гораздо больше.
Поэтому перехожу к другому событию: как за две недели до славы я оказался в центре двойного репортажа. В день моего рождения мы с отцом отправились на встречу «Арсенала» с «Ньюкаслом» (не повезло – ужасная игра), и я прижимал к груди карманный приемник, который он мне подарил (тот самый, что я разбил о стену 3 мая) – незаменимая вещь для субботних послеобеденных репортажей. «Лидс» находился в лидирующей группе и в тот день встречался на своем поле с «Уэст Бромом», занимавшим пятое место с конца и за весь сезон не выигравшим ни одного матча на выезде. Был такой смешной комикс про Билли Бутса – захудалого хозяина, превратившегося в суперзвезду благодаря волшебным сапогам. Вот и мое радио стало для меня своего рода волшебной палочкой, по воле которой третьестепенная встреча превратилась в драматическое событие. Когда вскоре после начала второго тайма я включил приемник, «Уэст Бром» вел в счете. Когда я снова включил радио, счет увеличился. Громкоговорители объявили результат, и зрители обезумели. Гол Чарли Джорджа принес «Арсеналу» победу в Кубке, а поражение «Лидса» вывело мою любимую команду на первое место в Лиге.
В тот день я получил бесценный подарок – нечто вроде всеобщего мира на Земле или ликвидации бедности, нечто такое, что не купишь и за миллион фунтов, если только отец не подкупил судью в Лидсе за миллион фунтов, иначе как объяснить некоторые решения рефери? По всеобщему мнению, один из голов «Уэст Бром» забил из положения «вне игры» в сотню ярдов. Болельщики выскочили на поле – в результате «Лидсу» запретили проводить несколько встреч нового сезона на своем поле. Помнится, вечером в программе «Матч дня» Барри Дэйвис произнес свое знаменитое: «Люди совершенно сбесились и имели на это полное право». В те дни телекомментаторы предпочитали поощрять беспорядки – высокопарные призывы к восстановлению всеобщей воинской повинности не пользовались популярностью. Если ты, папочка, в самом деле сбил судью с пути истинного, большое спасибо – прекрасная идея! Разве «Лидс» продул бы «Уэст Брому» на своем поле, если бы не мой день рождения? А игра «Арсенала» с «Ньюкаслом» закончилась бы, как водилось, по нолям? Разве мы бы заняли первое место в Лиге? Очень сомневаюсь.
Другой город
«Чепси» против «Тоттенхэма». Январь 1972 года
Я стал истинным поклонником «Арсенала» – часто бывал мрачным, замкнутым, подавленным, любил поспорить, – а отец предпочитал атмосферу «Стэмфорд Бридж». «Челси» – искрометная и непредсказуемая – была из тех команд, на которые трудно положиться. Отец любил красные рубашки, театральные галстуки, а я, строгий моралист, полагал, что он мог бы вести себя с большим постоянством (как сказал бы Джордж Грэм, отцовство – это марафон, а не спринт). Но каковы бы ни были причины, отец неизменно получал удовольствие от походов на «Стэмфорд Бридж», а не от наших совместных экспедиций на «Хайбери». И можно понять почему. Как-то мы засекли, как из туалета северной трибуны стадиона «Челси» выходил Томми Стил (или это был Алдертон?), а до игры мы забежали в итальянский ресторанчик на Кингз-роуд. В другой раз завернули в челсийский магазинчик, где я купил последний альбом «Лед Зеппелин» и подозрительно принюхался к сигаретному дыму (я был педантичен, как полузащитник «Арсенала»).
В «Челси» играли Осгуд, Хадсон, Кук, отличавшиеся напористостью и чутьем – их футбол был совсем не таким, как у «Арсенала» (одна из лучших игр, которую я видел, полуфинал Кубка, окончилась со счетом 2:2). Но еще важнее было то, что «Стэмфорд Бридж» и его окрестности представляли собой другой, хотя и знакомый вариант Лондона. Знакомый, потому что мальчик из среднего класса, выросший в пригороде, всегда его знал. Он ничем не отличался от того Лондона, куда мы ходили в музеи или смотреть кино и пантомимы – шумного, расцвеченного огнями большого города, уверенного, что он и есть центр мира. И люди в те дни в Челси были средоточием мирового народонаселения. Футбол – модной игрой, а «Челси» – модной командой. Модели, актеры, молодые администраторы хотели приветствовать «синих» с удобствами и превратили «Стэмфорд Бридж» (по крайней мере трибуны) в изысканнейше экзотическое место.
Но я приходил на футбол не за этим. «Арсенал» и его округа казались мне намного экзотичнее, чем все, что я когда-либо видел на Кингз-роуд, полной блеска старомодных зануд. Футбол привлек меня своей непохожестью. Улочки террасами вокруг «Хайбери», Финсбери-парк, ожесточенные, но законопослушные продавцы подержанных машин… – разве это не экзотика? Лондон, которого не знал ученик классической школы из долины Темзы, сколько бы раз ни отправлялся в «синераму» в казино. Мы хотели разного – отец и я, и чем сильнее он стремился к тому, что олицетворял собой Челси, впервые в жизни получая возможность удовлетворять желания, меня все больше и больше тянуло в другую сторону.
Айлингтонский мальчик
«Рединг» против «Арсенала» 05.02.72
Англичанин или англичанка из среднего класса с белого юга страны – существа без каких-либо корней. Они с таким же успехом могли бы принадлежать любому сообществу мира. У ланкаширцев, йоркширцев, шотландцев, ирландцев, черных, богатых, бедных и даже у американцев и австралийцев всегда найдется нечто, с чем заявиться в паб или в бар, о чем всплакнуть, о чем попеть, во что можно вцепиться и держать, если очень захочется, а у нас нет ничего, по крайней мере ничего такого, что мы пожелали бы. Это и порождает насмешки над принадлежностью к какому-либо сообществу, чье прошлое искусственно и заботливо взлелеевается, чтобы создать видимость приемлемой культурной самобытности. Помните, как кто-то пел: «Я хочу быть черным»? В названии сказано все. Каждый встречал людей, у которых было такое желание: в середине семидесятых в Лондоне молодые, образованные белые, обладающие во всех других отношениях нормальным самосознанием, начали перенимать выговор выходцев с Ямайки, что, откровенно говоря, им совершенно не шло. Как мы все хотели превратиться в выкормышей Чикаго Проджектс, или гетто Кингстона, или скверных улиц Северного Лондона и Глазго! В этаких глотающих букву «эйч» и мямлящих гласные панк-рокеров с образованием государственной средней школы! В гемпширских девчонок с бабушками и дедушками из Ливерпуля или Брома! Харфордширцев, распевающих ирландские песни протеста! Еврофилов, которые утверждали, что хотя их матери живут в Ригейте, сердцем они все равно неразрывно связаны с Римом. Пока я не подрос и не понял, что значит быть мальчиком из предместий, мне хотелось происходить откуда-нибудь еще, лучше всего из Северного Лондона. Я начал проглатывать «эйч» везде, где только получалось, зато выговаривал там, где не нужно – в определенном артикле, и это въелось в него так, что не выкинешь никакими силами. И еще я никогда не согласовывал глаголы с единственным числом существительных. Этот процесс начался незадолго до моего первого посещения «Хайбери», продолжался, пока я учился в классической школе в предместье, и угрожающе усилился после того, как я поступил в университет. Зато моя сестра, у которой были те же проблемы с происхождением, пошла совершенно иным путем и в колледже заговорила как девонширская герцогиня. Когда мы представляли друг друга своим друзьям, их брала оторопь. Незнакомцы сразу начинали гадать, кто из нас приемыш: то ли сестра, когда у нее наступили тяжелые времена, попала в нашу семью, то ли это мне так сильно повезло. А наша мать родилась и выросла в юго-западной части Лондона, но больше сорока лет прожила в предместье, и это снивелировало ее произношение.
В определенном смысле никого из нас нельзя судить: мямлящих, придуряющихся ирландцами и черными или псевдослоунов. Закон об образовании 1944 года, первое лейбористское правительство, Элвис, битники, Битлы, Стоунзы, шестидесятые… у нас не было иного пути. Я ненавижу «одиннадцать плюс». До войны родители, наверное, наскребли бы денег и устроили бы нас в маленькую частную школу. Там мы получили бы дрянное, убогое классическое образование и отправились бы на работу в банк. Экзамен «одиннадцать плюс», призванный установить систему отбора, снова сделал государственные школы допустимыми для приличных семейств. И мы, послевоенные ученики классических, оказались в культурном вакууме. Так что приходилось срочно чего-то набираться. А что это вообще за штука – послевоенная культура среднего класса предместий? Джеффри Арчер и мюзикл «Эвита», «Фландерз энд Суонн», «Гуны», «Адриан Моул энд Мерчант Айвори», «Френсис Дурбридж презенте» и нелепые выходки Джона Клиза. Неудивительно, что мы все хотели стать Мадди Уотерсом или Чарли Джорджем.
Встреча «Рединга» и «Арсенала» в четвертом раунде Кубка 1972 года стала первым и самым болезненным опытом подобного рода. «Рединг»была ближайшей ко мне командой Лиги – нелепый и непоправимый географический казус: ведь «Хайбери» находился от моего дома в тридцати с лишним милях, а «Элм-парк» – всего в восьми. У болельщиков «Рединга» было беркширское произношение. Но что самое странное, это их ничуть не волновало – они даже не пытались подражать лондонцам. Я стоял в окружении местных болельщиков – съездить в Рединг и достать дефицитный билетик было куда проще, чем тащиться в Северный Лондон. И пока я ждал начала игры (привычных для меня девяноста минут), со мной завели разговор болельщики «Рединга» – целая семья: отец, мать и сын – все в бело-голубых шарфиках и с розетками (розетками!).
Они стали задавать вопросы о моей команде, стадионе, шутили, подумайте только, – крестьяне, а туда же! – по поводу прически Чарли Джорджа, предлагали галеты, программки, газеты. Беседа начинала мне нравиться. На мой, как мне казалось, безупречный кокни они отвечали отвратительным заднеязычным "р", и наши отношения все больше напоминали приятную картину: «городской хлыщ повстречался с деревенщиной».
Все пошло наперекосяк, когда они спросили о школе: они что-то слышали о лондонских единых общеобразовательных школах и вознамерились узнать, правда ли это. Я плел, как мне показалось, целую вечность всякую околесицу о подвигах полудюжины мелкой шпаны из классической школы. И, видимо, настолько убедил себя самого, что Северный Лондон – это что-то вроде деревни между Холлоуэем и Айлинг-тоном, что когда отец семейства поинтересовался, где я живу, я ответил правду.
– Мейденхэд? – изумился он. – Так ведь Мейденхэд в четырех милях дальше по дороге!
– В десяти, – уточнил я. Но лишние шесть миль не произвели на него впечатления. Я понял, что у него на уме, и покраснел.
А он повернулся и окончательно меня добил:
– Тебе не следует болеть за «Арсенал», – сказал он. – Тебе нужно болеть за нашу местную команду!
Это был самый унизительный момент моего отрочества. Искусно придуманный, стройный мир внезапно рухнул, и его осколки упали к моим ногам. Я надеялся, что за меня отомстит «Арсенал» – разнесет команду третьего дивизиона в пух и прах и покажет, что к чему, ее тупоголовым болельщикам, но мы выиграли всего 2:1 (во втором тайме решающий гол забил крученым ударом Пэт Райc), и в конце игры редингский папаша взъерошил мне волосы и сказал, что по крайней мере мне недалеко добираться домой.
Однако печальный опыт меня не остановил: прошло не больше двух недель, и я реконструировал Мейденхэд как район Лондона, но зарекся ездить на выездные игры, проводившиеся поблизости, – только куда-нибудь подальше, где мне непременно поверят, что в моей обители в долине Темзы есть своя станция метро, уэст-эндская диаспора и ужасные, неразрешимые социальные проблемы.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?