Текст книги "Территория моей любви"
![](/books_files/covers/thumbs_240/territoriya-moey-lyubvi-95769.jpg)
Автор книги: Никита Михалков
Жанр: Кинематограф и театр, Искусство
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Третья причина прервать киносеанс
Много чего было еще на Камчатке – все это, я надеюсь, найдет более детальное отражение то ли в каком-то фильме, то ли в книге. Но есть одна главная вещь, которой я очень горжусь и о которой хотелось бы коротко рассказать тоже здесь.
На мой взгляд, мне удалось совершенно слиться с моими товарищами по службе. То есть там не было ни писательского сына, ни московского артиста, ни молодого режиссера, начинающего свой первый большой фильм, и так далее. Я был сначала просто матросом, потом старшим матросом, потом старшиной второй статьи, а потом и первой. (Вообще, закончил я свою службу главстаршиной, хотя настаивать на этом не вполне корректно, потому что по большому счету закончил я срочную службу старшиной первой статьи, а главстаршину мне присвоил командующий Балтийским флотом уже много лет спустя, так что звание это… оно хоть и почетно, но абсолютно незаслуженно, именно потому, что всего лишь «почетно». А главстаршина – это столь уважаемый ранг, что облеченный им моряк может решать на корабле вопросы оперативнее, а зачастую и справедливее, чем сам капитан корабля. Это то, что называется «слуга царю, отец солдатам».)
![](i_054.jpg)
Весна на Камчатке
Но мы отвлеклись. Существо дела вот в чем: как известно, в армии есть две причины, по которым можно прервать киносеанс, – боевая тревога и привоз свежего хлеба. Если случается то или иное происшествие, киносеанс прерывается на то время, пока не будет отменена тревога либо разгружен хлеб.
Так вот, я уходил из своего экипажа на дембель как раз во время киносеанса, и не просто киносеанса, а ребята смотрели «Бриллиантовую руку», которую прервать было бы просто преступлением. Но, когда я уже был готов отправиться в аэропорт и находился практически «одной ногой» за КПП, кто-то из мичманов задержал меня и попросил подождать. Времени у меня еще немного было…
И вот буквально через несколько минут меня окружили мои сослуживцы, которые специально, чтобы со мной попрощаться, прервали киносеанс! На моей памяти это был единственный раз, когда показ фильма прервали не по одной из двух причин, о которых я говорил. Это было невероятно трогательно и так по-товарищески, что запомнилось мне на всю жизнь. И думаю, это было главным моим достижением в армии – выше и важнее всех знаков отличия и воинских званий. Потому что именно эти отношения симулировать невозможно: они либо есть, либо их нет.
Служба на Камчатке была и до сих пор остается одним из самых счастливых времен моей жизни.
Знаете, многие будут смеяться и пожимать плечами, но в ответственной несвободе есть тоже особая прелесть. В армии я научился терпению, научился доходить до конца во всем, что начинаю.
Да и масштаб своей страны, я убежден, нужно ощущать физиологически, а не только водя пальцем по карте или глядя в маленький иллюминатор самолета.
Армия прежде всего меня научила тому, что в любой ситуации нельзя опускать руки.
К примеру, я люблю комфорт. Но, отслужив свое на Тихоокеанском флоте, точно знаю, если прижмет – могу спать сидя, стоя, могу есть любую гадость, могу вообще не есть. Жизнь надо принимать как данность, тогда будет легче…
Семья моя, дом мой
Браки совершаются на небесах, или История о том, как я женился на Тане
В Доме кино на Васильевской проходил показ мод, на который я попал случайно, поскольку к гламуру был равнодушен, за тряпьем не гонялся и за манекенщицами не ухлестывал. Но в тот раз Володя Любомудров, известный в свое время каскадер-лошадник, познакомил меня с несколькими девушками-моделями. Среди них была и Таня…
Таня жила в каком-то другом измерении, от нее веяло удивительной чистотой и простотой, это не могло не подкупить. На ту пору мир, в котором обитал я, был совсем иным.
Не скрою: поначалу у меня зародились сомнения, не разыгрывает ли меня девушка. Но очень скоро понял: нет! Она в самом деле такая.
Таню интересовал я, а не то, кто мой папа.
Мало того (и это меня поразило), только через немалое время нашего общения она с изумлением узнала, что «тот самый Михалков», детский писатель и автор гимна страны, как раз и есть мой папа. И самое замечательное, что известие это никак не изменило ее отношение ко мне. А это еще раз подтверждало, что ее действительно интересовал конкретный человек, а не то, что существует вокруг него, не то, с кем он связан.
Она была бесконечно далека от богемной среды с ее стремлениями и интригами. Рядом с ней я чувствовал себя совершенно по-другому. Во-первых, у меня не было необходимости кем-то казаться, чего порой требовали те или иные обстоятельства. Я мог быть самим собой, и, кроме того, она не принадлежала ни к одному из творческих кланов, сообществ или компаний, и в этом смысле мне не нужно было все время сверять то, что я говорю и думаю, с тем, что говорит и думает она.
Таня, родившаяся в Германии, приехала в Москву уже из Воронежа. Окончила институт, жила в небольшой квартирке на окраине и, можно сказать, полностью отвечала формуле self-made – сделавшая себя сама. Жизнь ее была проста, скромна и чиста.
Однажды я пригласил ее в ресторан Дома кино.
– Что вы будете есть? – спросил я.
Таня секунду помедлила и ответила:
– Первое, второе и третье.
Этот ответ меня просто потряс: и то, что было сказано, и как. За этим была такая потрясающая простота и искренность, такая скромность и аскетизм, что я растерялся. Я переспросил:
– И все же?
Она пожала плечами и ответила:
– Первое, второе и третье.
Мне стало ясно, такого второго человека, по крайней мере в нашей Москве, я уже не встречу.
Когда же на нашу вторую встречу Таня пришла с лиловыми губами, с чудовищной зеленью вокруг глаз, с наклеенными ресницами и немыслимой прической, я опешил еще больше.
Едва мы сели за стол, я поинтересовался у Тани, что это за маскарад. Она сильно смутилась и сказала, что это подружки, девочки из Дома моделей, готовили ее на свидание. Я молча взял Таню за руку, вывел из зала ресторана, спустился на этаж, заглянул в мужской туалет, все-таки в женский мне было идти не к лицу. Там никого не было. Я подвел Таню к умывальнику и очень спокойно, отклеив ресницы, тщательно умыл ей лицо. Она распустила свою жуткую прическу и вновь стала той самой Таней, которая заказывала первое, второе и третье.
![](i_055.jpg)
Будущая жена режиссера. Фото в журнале мод. 1970‑е гг.
Но самое поразительное, что, существуя за всем этим «гримом», сама Таня жила той же жизнью, что и при нашей первой встрече. То есть она будто была помещена в некий панцирь, который по идее должен был покорить ухаживающего молодого человека. Но сама она не чувствовала себя органично в той «коросте», которую принимали за красоту ее подруги-манекенщицы. Конечно же, поверив многоопытным подругам на слово, Таня не предполагала, что творчество ее «гримерш» произведет эффект, обратный их ожиданиям. Мне-то как раз была интересна совсем другая Таня, а не среднеарифметическая манекенщица с достаточно стандартными представлениями о том, что такое мода, красота и привлекательность.
…Я уже описывал ситуацию, связанную с моим уходом в армию, – с бесконечной гульбой в обязательной компании сопровождающего. Тогда я неделю уже не жил дома, но иногда ночевал… Естественно, мне никто не звонил, потому как все были уверены, что я взят в армию.
И вдруг однажды утром раздался звонок, что само по себе уже было удивительно.
Но еще больше я изумился, когда услышал в трубке голос Тани, ее нежное, тихое и удивленное «Алло». Я сначала решил, что, может быть, она что-то перепутала, или, может быть, я неправильно ей объяснил, когда ухожу в армию… Я спросил ее:
– Почему ты позвонила?
Она говорит:
– Просто так.
– Но… на что ты рассчитывала? Это ведь абсолютная случайность, что я здесь. Меня забрали в армию, ты же знаешь.
![](i_056.jpg)
Татьяна Михалкова. 1973 г.
Она говорит:
– Знаю.
– И что ты хотела здесь услышать?
– Гудки, – сказала она.
Это меня ошеломило. Я потом долго еще думал и представлял себе, кем, каким удивительным существом нужно быть, чтобы знать, что человека дома давно нет, что он не может подойти к телефону (ведь мобильных телефонов тогда не было), и все равно позвонить? Что может заставить девушку набрать номер, заведомо понимая, что на другом конце провода никто не снимет трубку? На что она рассчитывала? Я думал об этом ее ответе – «Гудки»… Чем эти гудки ей дороги? Я не мог понять этого. Но что же меня самого здесь так внутренне трогало и в то же время обдавало жаром?..
И только потом, спустя время, узнав Таню совсем близко, я понял, что это – ее поразительная потаенная жизнь, когда она, охваченная каким-то чувством, пытается понять, услышать или увидеть все то, что каким-то образом, пусть отдаленным касанием, может быть связано с человеком, о котором она думает. Уже потом много раз эта моя догадка подтверждалась в разных ситуациях, когда Таня поступала абсолютно неожиданно и нестандартно, казалось бы, вне всякой логики, но поступки эти были точным производным от ее удивительно чистого и цельного существа.
Не могу сказать, что до армии я был большим поклонником эпистолярного жанра, но тогда других способов общения для солдат и матросов практически не было, позвонить с корабля было невозможно, а звонить из Петропавловска-Камчатского по междугородней связи было очень накладно. Максимум, что можно было себе позволить, – это купить одну минуту и сообщить, что ты жив. Поэтому письма были самым естественным способом общения, и все полтора года продолжалась моя переписка с Таней. Я обстоятельно рассказывал ей в письмах про наш быт, что мы ели, чем занимались. А Таня рассказывала мне о своих поездках с Домом моделей, о впечатлениях от Праги… И этот почти детский почерк с аккуратно выведенными буквами очень грел мне сердце.
![](i_057.jpg)
Любимая модель Вячеслава Зайцева с коллегами. 1970‑е.
Мое дембельское путешествие из Петропавловска-Камчатского в Москву было наполнено невероятными приключениями, о которых я когда-нибудь поведаю отдельно. Самолет летел с четырьмя посадками, и каждая моя посадка была связана с достаточным количеством историй. Причем моей насущной задачей было вести себя чрезвычайно осторожно и осмотрительно, чтобы, не дай бог, по какой-нибудь нелепой случайности не оказаться задержанным патрулем до выяснения обстоятельств. Хотя все документы у меня были выправлены, и я был абсолютно легальным пассажиром нашего рейса, но тем не менее, зная, какое огромное значение имеет в подобных случаях настроение начальника патруля, я пребывал в состоянии повышенной бдительности.
Однако это не помешало мне, будучи приглашенным в салон, где сидел какой-то адмирал с адъютантами, довольно крепко с ними выпить. Что чрезвычайно меня напрягло в «Шереметьево»: за адмиралом к трапу подошла машина, а я-то в толпе пассажиров должен был выйти в город «уже без прикрытия», минуя патрули.
Всю дорогу, пока я летел, лелеял одну мечту: прилетев в Москву, первое, что сделаю, – пойду в ресторан Дома кино, вот так как есть, в морской форме, в бескозырке и бушлате, овеянный океанскими ветрами…
Когда же я (уже в реальности, а не в мечтах) шагнул за порог Дома кино, сначала меня попросту не узнали и не пустили. Впрочем, я все-таки сумел доказать, что я – это я, и поднялся в ресторан.
Какое-то азартное, веселое чувство собственного превосходства и даже надменности мною владело. В голове все время вертелась фраза из прочтенного когда-то: «Мне бы ваши заботы, господин учитель». Дело в том, что на Камчатке я очень переживал, что поезд уйдет, другие снимут лучшие фильмы и мне ничего не достанется. Изо дня в день, засыпая и просыпаясь либо в полуэкипаже, либо в каюте, с невероятным страхом и горечью я думал о том, что происходило там, в Москве, как далеко ушли мои товарищи, как много я упустил, как безнадежно отстал и мне никогда этого не наверстать! Вот я теряю время здесь, а они там работают, снимают, пишут сценарии…
Но, войдя в ресторан Дома кино, я увидел все тех же людей – с той лишь разницей, что они… девушками поменялись. Те же разговоры. Те же шутки. Те же альянсы и споры. Даже те же анекдоты… Словно время остановилось. Это меня дико поразило.
Мой приход вызвал бурную, но очень короткую реакцию. Через пять минут общения все опять занялись своими проблемами, планами, ухаживаниями и выпиваниями, и в принципе мой бравый вид военного моряка перестал их интересовать. Я стал похож на артиста массовки в фильме вроде «Оптимистической трагедии».
К счастью, в тот день там оказался Сережа Соловьев, режиссер картины «Станционный смотритель», в которой я успел сняться перед уходом в армию, и мы отсели за отдельный столик. Я начал что-то Сереже рассказывать, мы стали выпивать. Вспоминали съемки «Станционного смотрителя». Сережа рассказал мне, что фразу «Пошел!», которую ротмистр Минский кричит кучеру, озвучил мой брат, так как у нас похожи голоса, так это и осталось в картине.
И неожиданно всплыл в нашем разговоре образ Тани… Вспомнилось вдруг, что она Сережина однофамилица…
Дело в том, что я никогда не был у нее дома, телефона у нее и вовсе не было, и единственное, что я знал, что живет она на окраине Москвы, на самом выезде из нее, в конце проспекта Вернадского, в районе новостроек с домами, похожими один на другой, как две капли воды (о курьезности подобной архитектуры прекрасно рассказано в фильме Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром»).
Но в тот момент никакие «трудности предприятия» остановить нас не могли – мы решили немедля поехать и ее найти. Сама идея была безумна совершенно: конец зимы, но еще холодно, по обочинам огромные сугробы, мы куда-то летим на такси по проспекту Вернадского. Единственное, за что можно было зацепиться: однажды, когда я отвозил Таню домой, мы остановились возле ответвления дороги, и она сказала, что дальше проехать нельзя, а идти не надо, «чтобы такси не ждало». Я помнил только направление, в котором ушла моя девушка к этим домам-близнецам…
Мы остановились приблизительно в том месте, до которого я проводил тогда Таню, и направились прямиком к этим домам. Но чем ближе мы подходили, тем лучше я понимал, что это абсолютно бессмысленная, идиотская затея – искать, не зная адреса и даже приблизительно не представляя, в какой из этих многоэтажек может скрываться хрупкая манекенщица Татьяна Соловьева.
Представьте: зима, горы снега, прямоугольные серые скалы домов, и мы, два придурка, решившие прочесать целый микрорайон…
Итак, мы зашли в первый попавшийся подъезд и позвонили в первую попавшуюся квартиру. Нам открыл какой-то дядька в тренировочном костюме. Спрашивает:
– Чё надо, мужики?
– В ваших краях, – отвечаем, – манекенщица живет, ищем ее. Не знаете, часом, где обитает?
Сам вопрос был абсолютно идиотский, на месте этого мужика я покрутил бы пальцем у виска и закрыл дверь.
Но мужик только хмыкнул, да и говорит:
– У нас тут две достопримечательности: негр и эта самая модель. – И показал пальцем на соседнюю дверь.
Мы позвонили… и открыла Таня.
Поистине правы те, которые говорят: «Кто верит в случайности, тот не верит в Бога».
Через какое-то время все в том же Доме кино за очередным застольем я представил Таню друзьям как невесту, официально сделав ей предложение.
Вскоре мы всей компанией отправились в экспедицию на съемки фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих». И Таня с нами.
Помню, предварительно мы крепко затарились алкоголем. Сели в поезд «Москва – Грозный», заняли места в спальном вагоне, и Таня сказала, что никогда не ездила на нижней полке, потому что ребенком ее всегда загоняли наверх, а уже став взрослой, сама по привычке занимала всегда верхнюю полку, потому что, как правило, была самой легкой в купе.
![](i_058.jpg)
Проспект Вернадского в Москве
Я ответил:
– Вот сегодня и попробуешь, каково оно.
Это были еще старые СВ: на двух пассажиров, но с полками, расположенными одна над другой. Я занял верхнюю полку и отправился в соседнее купе, где уже накрывалась поляна для долгого и горячего обсуждения будущего съемочного периода…
Очнулся я от чьих-то всхлипываний и обнаружил себя лежащим на полу. У моих ног сидела зареванная Таня, как выяснилось, всю ночь пытавшаяся поднять бесчувственное тело, так и не добравшееся до верхней полки.
![](i_059.jpg)
За полтора года до описываемых событий. На съемочной площадке фильма «Станционный смотритель» – Никита Михалков (в роли Минского), внизу у колеса – режиссер Сергей Соловьев, на облучке пролетки – Николай Пастухов (в роли смотрителя Вырина).
Могу представить ее состояние. Вместо того чтобы остаться наедине с возлюбленной, жених сначала полночи пил водку, спорил с приятелями о кино и в итоге вырубился. Вот и вся предсвадебная романтика.
Я чувствовал себя чудовищем, испытывал жуткий стыд и старался, как мог, искупить грехи…
Кстати, именно в том поезде Таня сказала замечательную фразу, вошедшую потом в фильм «Раба любви»: «Вот когда окно грязное, тогда и за окном все кажется грязным». Эти слова в фильме произносит Елена Соловей, сидя в машине у Родиона Нахапетова.
Расписались мы уже в Грозном. Свадьба получилась смешной. Тогда полагалось ждать три месяца после подачи заявления, а у нас времени не было – мы каждый день с утра до ночи снимали, торопились все успеть, пока в горах не похолодало.
В итоге просто взяли операторскую «Чайку» и рванули в ЗАГС, который, кстати, не работал – видимо, по случаю субботы. Все-таки договорились, чтобы нас впустили и зарегистрировали. Вся процедура проходила под истошные крики Тани: по ЗАГСу бегала маленькая серая чеченская мышь и, судя по всему, чувствовала себя очень свободно, а русская невеста запрыгивала то и дело на стул.
Чинной свадьбы с банкетом в ресторане не вышло, погуляли по-походному. Все та же наша развеселая компания: Саша Адабашьян, Паша Лебешев, Толя Солоницын, Сережа Шакуров… – словом, вся группа. Схематически обрисовать всё можно так: вчера просто так выпивали, сегодня днем поженились и уже выпивали на свадьбе, а назавтра продолжили работу над фильмом. Для нас это было главным: все жили только съемками.
Мудрая жена Татьяна
Когда начали жить с Таней, я уже очень много работал, и полная загрузка избавляла от многих проблем, подстерегающих семейного человека. Если бы сидел на месте, каждое утро уходил на службу, по вечерам возвращался домой, может, давно развелись бы. А так удавалось найти оптимальный баланс.
Одна из бунинских героинь, кажется в «Жизни Арсеньева», говорит: «Я для тебя… как воздух: жить без него нельзя, а его не замечаешь». Таня как-то подписала этой фразой телеграмму: «Твой воздух».
Многое для Тани было странным и непонятным. Она очень трудно привыкала к тому, что работа и друзья для меня на первом месте, хотя я заранее честно предупреждал ее об этом. Слова тогда Таня услышала, а вот смысл их поняла не сразу – и пыталась как-то сопротивляться, не хотела мириться с неизбежным.
Да, видимо, это трудно было принять. Особенно потом, когда появились дети. Я-то к факту рождения Ани и Темы отнесся спокойно. Родились, и славно. Аня даже какое-то время жила в коробке из-под ботинок, поскольку я не удосужился купить кроватку.
Подруги науськивали Таню, говорили, что убить меня мало. Не скажу, что они были так уж неправы…
Помню, забрав Таню из роддома, я привез их в нашу однокомнатную квартиру на Чехова и отправился с друзьями в пивную. Собственно, мы начали отмечать рождение дочери еще до моей поездки в роддом, а потом просто продолжили. Понимаю, что ничего хорошего в том моем поведении не было, но это было так.
Случалось всякое, но, как правило, все всегда заканчивалось одним и тем же: я напоминал Тане, что честно с самого начала обозначил правила игры: «Сначала кино и друзья, потом все остальное». Тане трудно было свыкнуться с таким образом жизни и мыслей, но даже в самых тяжелых наших жизненных ситуациях никогда не возникало альтернативы – жить вместе или не жить. Да, случались взрывы, всплески взаимного раздражения, но они никогда не носили характера военных действий. Этому способствовали две общие черты наших характеров: отходчивость и юмор.
К тому же Таня продолжала оставаться той замечательной девушкой, что заказала первое, второе и третье.
За примером далеко ходить не надо. Одно время она долго читала чье-то жизнеописание (то ли Гюго, то ли Дюма), а в перерывах пересказывала мне прочитанное – что и когда этот исторический герой делал, как он писал, как жил. И вдруг Таня замкнулась и перестала со мной разговаривать. Я не понял, что произошло. Был тогда сильно загружен очередной работой, поэтому даже не сразу сфокусировал на этом внимание. И только потом осознал, что она уже дня три или четыре со мной разговаривает как с человеком, который натворил что-то предельно нехорошее. Я долго пытал ее, она не отвечала. Я выспрашивал: «Танечка, что? Расскажи!» Она молчала и только плакала, что приводило меня в дикое отчаяние, потому что я даже не понимал причины ее слез.
![](i_060.jpg)
Безмятежные 1970‑е
Наконец, лишь через несколько дней, когда нам обоим стало совсем невмоготу, она рассказала, что, оказывается, у Дюма была любовная связь с горничной. Я обомлел. Говорю:
– Танечка, а я-то при чем здесь?
– Ну вот так, – сказала Таня. – Все вы такие.
Я хохотал до истерики. И тут я понял, что все, что Таня смотрит или читает, она автоматически экстраполирует на нашу жизнь или даже на меня одного. Стоило ей увидеть картину, в которой происходила семейная драма, измена или еще что, это мгновенно меняло ее настроение и превращалось в целый поток трогательных, смешных, несправедливых, но очень искренних обвинений.
Довольно скоро я научился снимать это напряжение. Притом не столько уговорами, сколько предоставлением ей возможности самой спокойно отойти от той или иной мучившей ее мысли.
Но сам факт, что Таня сразу проецирует прочитанное или увиденное на отношения между нами, еще раз подтверждал мне ее удивительную чистоту, наивность и… любовь, которая, как чуткое всматривание в любимого человека, не прерывается в ней ни на миг.
И по большому счету я чрезвычайно благодарен Татьяне, потому как, что бы там ни было, как бы там ни было, она, помня мною сказанное, никогда не мешала работе и при всей своей фантазии и экспансивности была тем самым надежным тылом, который позволял мне отдаваться любимому своему делу безоглядно.
…Быт наш постепенно налаживался, появилась более или менее приличная квартира на Малой Грузинской.
Тема родился, когда мы уже туда переехали, но схватки у Тани начались на Николиной Горе, поздним вечером 7 декабря. Я помню, как она довольно спокойно сказала, что «кажется, началось», и быстро собралась в дорогу, взяла с собой самоучитель какой-то медицинский, простыню, ножницы, спирт и йод.
От одной мысли, что мне придется пользоваться любым из этих предметов, я приходил в ужас, но тем не менее деваться было некуда. Я посадил ее на переднее сиденье, откинул спинку и на «копейке» с летней резиной рванул в Москву.
Таня тихо сидела и слушала себя, только иногда вскрикивала, и при каждом ее вскрике я покрывался ледяным потом.
Где-то в районе Горок‑2, на Рублевке, я притормозил около человека, который на пустом ночном шоссе ловил машину. Причем остановился и подхватил его в машину я по абсолютно рациональным причинам. Если что-нибудь случится и мне придется принимать роды, нужно, чтобы хоть кто-то был рядом – для того чтобы что-то подать, остановить какую-то машину, вызвать «скорую», – во всяком случае, человек рядом мог оказаться полезен. Когда же этот человек сел в машину и понял, что происходит, я, случайно взглянув в зеркало заднего вида, увидел его лицо, полное ужаса и сожаления, что он сел именно к нам.
Думаю, он предпочел бы простоять до утра в ожидании попутки, чем ехать в нашей компании.
Наконец мы выскочили на Кутузовский проспект около Триумфальной арки. Была глубокая ночь, ни одной машины, присыпанный снегом лед под колесами, и какой-то шальной милиционер, увидевший несущиеся «Жигули», кинулся с жезлом наперевес меня останавливать. Я дал по тормозам, и меня два раза развернуло вокруг собственной оси. Единственное, что я успел, открыв окно во время этой карусели, крикнуть гаишнику, что везу жену рожать, и он мне вдогонку махнул своим жезлом, давая понять: кати дальше.
Итак, пронеслись через мост, свернули направо, на Красную Пресню, и наконец на Черногрязской улице я затормозил около роддома. Вывел Таню, аккуратно по ступенькам довел ее до двери…
Когда я вернулся в машину, попутчика моего уже не было, а на заднем сиденье лежали три рубля, оставленные им, видимо, в благодарность за «острые ощущения». Эти три рубля, я помню, потом застеклил, как первые денежки, заработанные Темой.
Наутро позвонили из роддома и сказали, что у меня родился сын.
![](i_061.jpg)
Тема и Аня с родителями
Со временем я убеждался, что Таня – еще и очень мудрая женщина. Причем мудрая интуитивно. Даже если в мелочах, в отдельных случаях, она может ошибиться, что-то не то сделать или сказать, то по гамбургскому счету ни женский, ни материнский инстинкт никогда ее не подводил. К тому же она хорошо усваивает все уроки жизни.
Сегодня она – самостоятельный человек со своим делом, ее «Русский силуэт» знает вся страна. И уже давно Татьяна Михалкова мало напоминает ту женщину, которую я умывал в мужском туалете Дома кино.
![](i_062.jpg)
На кинофестивале «Золотой орел». 2010 г.
Думаю, что мне с Татьяной повезло больше, чем ей со мной.
Я с трудом представляю себе кого-нибудь на ее месте, кто мог бы устоять в этом шальном потоке жизни. Она очень темпераментный человек, резко и ярко реагирует на всякого рода раздражители, но замечательнейшее ее качество заключается в том, что она так же легко переключается на что-то положительное. Для нее состояние созидательной радости куда более естественное, чем какое-либо другое.
И еще мы с ней похожи тем, что мы азартны. Я не знаю другого человека, который может провести в ее возрасте и с ее статусом шесть часов на дискотеке. Причем не просто тихо сидеть, а танцевать… Мне представить себя танцующим шесть часов на дискотеке довольно трудно, а Татьяна может – безмятежно и безостановочно, на полную катушку, с наслаждением!
И в то же время в ней все больше основательности: все-таки трое детей – это не один ребенок, это серьезно. А теперь и внуки…
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?