Текст книги "Серая скала (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/seraya-skala-sbornik-179481.jpg)
Автор книги: Николай Автократов
Жанр: Советская литература, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава IV. Прогулка к заброшенному укреплению
Через несколько дней мы предприняли настоящее путешествие вверх по реке. Подбила нас на эту прогулку наша новая знакомая, Анечка Шидловская. Это была худенькая черненькая девушка, на первый взгляд очень скромная, а на самом деле довольно бойкая.
Ей было скучно, и она постоянно вертелась около Татьяны, надоедая различными проектами прогулок.
На этот раз она прельстила нас развалинами старинной крепости, которую будто бы видела собственными глазами недалеко от берега реки. Это было заманчиво, хотя и маловероятно. «Если даже никаких развалин мы не найдем, – подумал я, – большой беды не будет. Погуляем и назад вернемся».
Я достал у рыбака лодку. Мы запаслись большой корзиной с едой, захватили медный чайник, ножи, вилки, кружки, взяли фотоаппарат. Не забыли также бидона с молодым молдавским вином. Словом, экспедиция была снаряжена на славу. Покуда собирались, прошло много времени, и мы тронулись в путь только часов в десять. Анечка села за руль, а мы с Татьяной чередовались на веслах. Утро было тихое, ясное и нежаркое. Река спокойно текла в крутых берегах, сложенных из белого известкового камня и сплошь поросших лесом. Деревья стояли стеной и так близко к обрыву, что их корни торчали над водой, сплетаясь в густую сетку. Тишину нарушали только всплески весел нашей лодки да крики многочисленных птиц, которые то и дело вылетали из зарослей и проносились над водой с берега на берег. Плыть было легко и приятно, особенно сначала, пока мы не устали и пока нам не надоело однообразие ландшафта. Так прошло более двух часов, а старинной крепости не было и в помине. Анечку это нисколько не смущало. Она посматривала кругом и утешающе кивала головой, давая понять, что все в порядке. Но вот берега отступили, река разлилась, и в середине ее открылся небольшой песчаный островок, поросший кустарником. Мы решили, что пора подумать об отдыхе и подкрепиться, и причалили к островку. Живо набрали валежника, развели костер, вскипятили чай и начали завтракать. Утка, консервы, варенье, фрукты – все пошло в дело, и корзина очень скоро сделалась совсем легкой, а в бидоне вина осталось на донышке. Потом мы отдыхали, лежа на песке, купались, фотографировались, опять пили чай, опять купались – словом, когда собрались ехать дальше, было уже около четырех часов. Татьяна предложила было вернуться домой, но Анечка запротестовала. Она уверяла, что старинная крепость совсем рядом.
…Еще час работы веслами, и вот река делает крутой поворот около высокого темного утеса. Анечка вглядывается в очертания берега и кричит:
– Здесь! Вот здесь!.. Сюда надо, сюда!..
Она направляет лодку к левому берегу, и мы видим несколько вбитых в дно свай, скрепленных железными скобами, – место бывшего причала. Однако ничего похожего на замок или крепость не видно.
– Терпение! – говорит Анечка и храбро ведет нас по заброшенной дороге. Видно, что она здесь действительно бывала.
Дорога постепенно исчезает, и вот мы уже идем среди леса по едва приметной тропинке. Анечка, видимо, сбилась с пути, но она не сдается.
– И здесь можно пройти, – говорит она уверенно. Но тропинка потеряна. Начинается блуждание по лесу наугад, среди валежника, пней, канав и ям… Вдруг впереди лес редеет, и мы слышим торжествующий Анечкин голос:
– Скорее! Сюда!.. Что я говорила?!
Мы выбегаем на широкую просеку и видим невдалеке какое-то сооружение, заваленное кучами белого мусора. Это в самом деле развалины крепости, только не старинной, а современной. Мы подходим к не достроенному фашистами долговременному укреплению. Кругом окопы, размытые дождем и поросшие травой, глубокие котлованы с заложенными в них фундаментами, бетонные плиты, позеленевшие от времени, стальные, бурые от ржавчины колпаки, горы железобетонных балок, штабеля бревен, бочки с цементом, окаменевшим от сырости, рельсы, проволока, доски. Видимо, фашисты в панике бросили все и бежали без оглядки.
Мы, конечно, сейчас же пробрались внутрь укрепления, в подземные казематы с низкими потолками, оттуда по темным коридорам и лестницам поднялись в орудийные башни и пулеметные гнезда со щелями, обращенными в сторону леса, и наконец выбрались на крышу укрепления. Отсюда можно было обозреть восточную половину леса и небольшую часть береговой линии. Были хорошо видны три сходящиеся под углом просеки и лесные тропинки, вьющиеся между траншеями. Далее до самых пестрых холмов тянулся сплошной лес. Я невольно залюбовался открывшейся передо мной панорамой.
– Там кто-то идет, – сказала Анечка. – Вон! Смотрите!
Вдоль просеки по направлению к нам не шел, а бежал какой-то человек в сапогах и куртке, с ружьем в руке. По-видимому, это был сторож. Он махал руками и что-то кричал, но что именно, я не мог разобрать.
– Он кричит: чего-то нельзя… Здесь ходить нельзя, – сказала Татьяна.
– Вот еще, – возразила Анечка. – Что это, настоящее укрепление, что ли?.. А если нельзя, так надо часовых ставить.
Мы продолжали демонстративно сидеть наверху. Но тут ветер подул в нашу сторону, и я расслышал нечто иное.
– Минировано!.. Мины там!.. Нельзя!.. – кричал сторож.
Это было совершенно другое дело. Мы вдруг притихли и осторожно полезли прежним путем вниз. К нам подбежал запыхавшийся сторож:
– Нельзя здесь гулять, товарищи! Здесь могут быть мины. Прошу уйти… Взорветесь – кто отвечать будет? Прошу!
Я посмотрел на Анечку, но она сохраняла независимый вид.
– Какая ерунда! – сказала она. – Саперы давно все разминировали. Столько времени прошло!
– Вот то-то и есть, что не все… Недавно моя собака погналась за зайцем и налетела на мину – одни клочья остались. Вот ежели лагерь хотите посмотреть – извольте, это можно, я провожу.
– Какой лагерь? – спросил я.
– Лагерь военнопленных, фашистский. Заключенные там жили. Всего три километра отсюда будет. А здесь оставаться нельзя. Я за вас отвечать не хочу.
– Нет, не стоит смотреть лагерь, – сказала Татьяна, – уже поздно. Лучше здесь отдохнем и поедем домой.
Идти туда, конечно, не стоило – все и без того очень устали. Мы выбрали удобное местечко на бревнах и принялись опустошать корзину. Угостили и сторожа, чтобы смягчить его нрав. Теперь я мог его рассмотреть. Это был человек средних лет, неряшливо одетый, обросший и грязный, с угрюмым выражением лица. Сидя в стороне, он закусывал, ни на кого не глядя, потом вынул трубку и закурил. Я стал расспрашивать его про лагерь. Он отвечал с видимой неохотой.
– Там ведь жили рабочие пленные – вот те, что строили это укрепление. А жили они известно как: хуже последнего скота. Потом, когда стали отступать, фашисты бросили работу и всех, кто остался, увезли в Германию. Тут строгость была, никого сюда не пускали, кругом колючая проволока да мины. Часовые везде, собаки. Разве что крестьяне лес привозили, а так никого не пускали.
Я взглянул на штабеля прекрасных бревен и подивился аккуратности немцев: каждое бревно было занумеровано с торца черной краской. Но вот что удивительно: номера были только однозначные либо двузначные, часто повторялись и стояли в беспорядке. Числа эти до странности походили на те, которые я видел на стене тюремной камеры. Что это – случайность, простое совпадение или же… Их надо списать! Во что бы то ни стало! Но как? У меня не было ни карандаша, ни бумаги, а главное, я не хотел списывать их у всех на глазах. Тогда мне пришла в голову замечательная мысль: штабели можно сфотографировать под видом фотографирования моих спутниц. Я усадил девушек на бревна, но так, чтобы их ноги не закрывали чисел, и сфотографировал сначала один штабель, а затем другой под предлогом, что первый был плохо освещен. Теперь все было в порядке, и мы пошли домой. Правда, я заметил еще несколько штабелей с числами, но фотографировать их не решился.
Сторож повел нас по просеке, потом по дороге через лес вывел к реке, по берегу которой нам пришлось еще долгое время идти, прежде чем мы добрались до лодки. Это обходное движение заняло добрых два часа, и, когда мы уселись в лодку и отчалили, было совсем темно. Домой мы добрались после полуночи. Хозяева уже начали о нас беспокоиться.
Несмотря на усталость, я спать не лег, а занялся проявлением фотоснимков.
Фотографии вышли неважные. Девушкам я их даже не показал, сказав, что снимки не удались. Кстати, нечего было бы и смотреть, так как на фото вышли только одни ноги.
Улучив время, когда мне никто не мог помешать, я занялся изучением цифровых надписей. В юности я интересовался этим делом. Мне были известны всевозможные способы тайнописи, применявшиеся в старину, так называемые «литореи», и методы зашифровки, употребляемые в наше время. Надеясь на свой опыт, я рассчитывал разобраться и в этих надписях, так как материала было достаточно. У меня сохранился и клочок обоев с записью чисел тюремной камеры. Вот что там было:
17 15 11 12 3 16 37 13 12 48 10 28 24 37
9 40 16 5 7 21 17 31 41 35 22 1 14 45
4 26 36 2 10 21 7 10 4 44 17 40 30 21
34 20 52 50 3 2 49 35 7 50 45 10 2 5
20 48 12
И в другом месте:
35 15 8 17 24 1 2 31 11 50 10 48 41 43 31 1
49 40 43 48 45 35 21 3 4 13 22 48 5 27 7 1
11 12 10 23 36 50 40 48 5 43 34 37 7 41 22
51 49 43 26 4 3 12 44 43 47 27 45 35 2 25 23
12 52 35 3 2 36 2 23 21 24 33 52 49 50
13 43 3 50 11 20
На фотокарточках были сняты штабеля леса, сложенные из пяти рядов бревен, по шести штук в каждом. С помощью лупы я разобрал цифры на первом штабеле:
4 3 35 13 25 50
10 11 29 23 40 41
35 22 4 26 16 33
15 6 24 49 31 17
44 6 36 20 48 12
И на втором:
25 35 48 10 50 29
40 2 33 3 30 5
43 7 48 12 36 6
15 4 48 24 17 31
50 18–20 48 12
Сразу обнаружилось, что все надписи сделаны одним и тем же шифром, но я понял, что мне едва ли удастся их расшифровать. Предположить, что каждая буква обозначается одним определенным числом, было невозможно. В русском алфавите всего тридцать две буквы, включая ъ, э и й, а в зашифрованных надписях – сорок девять различных чисел, от 1 до 52, исключая три числа: 38, 39 и 46.
Если бы количество встречающихся в зашифрованном тексте различных чисел соответствовало числу букв алфавита, естественно было бы думать, что здесь имеет место простая секретная азбука, где каждая буква обозначается одним определенным числом. Такой шифр разгадать нетрудно. Достаточно было бы подсчитать, как часто в тексте встречаются те или иные числа, и сопоставить результаты подсчета со статистикой повторяемости букв в русском языке. Но здесь этот метод был неприменим – различных чисел было по крайней мере в полтора раза больше, чем букв в русском словаре. Очевидно, шифр был какого-то другого типа, и разгадать его мне оказалось не под силу.
Единственно, до чего я додумался, было следующее: каждая надпись, полностью списанная, оканчивалась одинаково тремя числами – 20, 48, 12, что напоминало какую-то подпись. Я вспомнил, что тайное общество именовало себя «Юные разведчики-патриоты», и предположил, что эти числа означают «ЮРП». Это было довольно вероятно, но противоречило моей прежней догадке, что числа не обозначают букв.
Я ломал голову над этой задачей целый день без всякого результата и наконец понял, что орешек этот мне не по зубам.
Глава V. Смерть в заброшенном карьере
Мне пришло в голову, что полезно было бы посетить семью Сердобиных и побеседовать с матерью Толи, а может быть, и с самим Иваном Ивановичем, если только психическое состояние его позволит это сделать. У них могли остаться какие-нибудь записки или материалы, которые помогли бы расшифровать надписи.
На другой день я взял все свои записи и отправился к Сердобиным. Они жили в старом заводском поселке, по другую сторону завода.
Их маленький деревянный домик, заросший со всех сторон полынью и крапивой, стоял на самом краю поселка, возле оврага. Я постучал. Мне открыла дверь высокая пожилая женщина, гладко причесанная, с бледным и серьезным лицом. За ней стоял красивый мальчик лет шестнадцати – видимо, ее сын. Это были мать Толи Ксения Васильевна и его младший брат Петя. В домике было чисто и опрятно. Чувствовалось, что семья Сердобиных не испытывает материальной нужды (они получали за погибшего сына-героя большую пенсию), но в доме царила печаль: ни мать, ни сын за все время разговора ни разу не улыбнулись.
Я представился и объяснил цель прихода. Мне хотелось бы знать, не осталось ли после Толи (я хотел сказать: «после покойного Толи», но удержался) каких-нибудь записей, дневников или еще чего-нибудь, что помогло бы мне разобраться в некоторых очень важных вопросах. Может быть, остались тетради, клочки бумаги? Я буду благодарен за малейшее указание. Мать стояла, опустив глаза.
– Нет, ничего не сохранилось, – ответила она наконец голосом, в котором звучала враждебная нотка. – Все тогда забрали. А что осталось, так мы после сами уничтожили… Может быть, у Пети что есть?
– У меня ничего нет, – сказал Петя.
– Может быть, вам что-нибудь разъяснил бы Иван Иванович, сейчас он лучше себя чувствует, да вот уже второй день, как его нет дома. Не знаю, что и подумать! Никогда раньше этого не случалось… Зайдите как-нибудь в другое время.
Мне стало неловко. Я извинился за причиненное беспокойство и откланялся.
В это время стукнула калитка, снаружи послышались голоса, и в комнату вошли и остановились в нерешительности несколько человек.
– Что такое? Что случилось? – спросила Ксения Васильевна, со страхом глядя на вошедших.
Те молчали.
– Где Иван Иванович?
– Вы только не волнуйтесь, Ксения Васильевна, – наконец сказал один из них. – Ивана Ивановича нашли в старом карьере… Упал, значит, и разбился.
– До смерти?
– Да, уже скончался…
Бледное лицо несчастной женщины стало белее стены. Она сорвалась с места, схватила платок и, не глядя ни на кого, выбежала из дому. Все, в том числе и я, пошли за ней. Петя побежал вперед.
Примерно в полукилометре от поселка был старый карьер, из которого уже давно выбрали весь годный мергель. Теперь разрабатывались другие участки залежи, а здесь местность даже не освещалась по ночам.
Мы спустились по заброшенной узкоколейке в карьер. В стороне, возле самого обрыва, стояли две машины и около них – кучка людей. Среди них я заметил двух милиционеров и одного военного в форме Министерства госбезопасности, с погонами майора. Перед нами расступились, и я увидел на земле человека с неестественно раскинутыми руками, в рваном и грязном костюме. Вся голова его и лицо были сплошь залиты кровью.
– Экая беда! – сказал кто-то из толпы. – И как это не догадались огородить карьер или хотя бы фонари поставить? Сейчас ночи темные. Тут и здоровый человек сорваться может, не то что сумасшедший.
Я вспомнил, как ловко Сердобин соскочил с лесов, и подумал, что едва ли он мог нечаянно свалиться.
– Едва ли он свалился нечаянно, – сказал я. – С лесов он чрезвычайно ловко соскочил. Мне думается, сам бросился.
– И то может быть… Сумасшедшему что в голову не взбредет. Может, здесь и самоубийство, – согласился говоривший.
Майор взглянул на меня, подошел и протянул руку.
– Здравствуйте, товарищ Зернин, – сказал он, чуть улыбнувшись. – Узнаете?
Передо мной стоял бывший начальник спецотдела нашего института Рожков. Я сразу узнал его, хотя не видел несколько лет: он служил у нас перед войной, а потом уехал на фронт.
– Узнаю, товарищ Рожков. Здравствуйте! Вот не ожидал вас встретить! Вы теперь здесь работаете?
– Как видите. Уполномоченным по району… Очень рад возобновить с вами знакомство. Я-то вас отлично помню. Вы что же, приехали сюда на завод?
– Да. Получил назначение. Но к работе еще не приступил. Гуляю пока. Решил провести здесь отпуск.
– Что же, прекрасно. – Майор отвел меня немного в сторону. – Скажите, – продолжал он, – вы, я слышал, имели случай встречаться с этим погибшим. И даже будто бы боролись с ним?
– Да, представьте! Он напал на меня ночью. Должно быть, принял за кого-то другого. Я еле отбился… Несчастный человек!
– Если вы свободны, – сказал Рожков, помолчав, – то я просил бы вас уделить мне немного времени. Надо порасспросить вас обо всем этом как следует. Словом, нужны ваши показания. Едемте! Тут недалеко.
Мы сели в машину и через четверть часа уже были в городе, у здания управления. Майор провел меня в свой кабинет, предложил кресло, а сам сел за письменный стол.
Некоторое время он сидел молча, подперши руками голову. Теперь я мог лучше его разглядеть. Он заметно возмужал, пожалуй, постарел с того времени, как я его видел в последний раз, и казался старше своих тридцати пяти лет. Чисто выбритое лицо, загорелое и обветренное, носило следы усталости. Серые глаза из-под густых, сросшихся у переносицы бровей теперь глядели строго и даже сурово, но на губах по-прежнему часто появлялась едва заметная улыбка.
– Ну, рассказывайте, что с вами случилось, – сказал он, подняв на меня глаза.
Я подробно рассказал о своем ночном приключении со стариком Сердобиным. Упомянул и про бессмысленную фразу, которую безумец несколько раз выкрикивал, майор слушал внимательно.
– Это вовсе не бредовая фантазия, как можно думать, – сказал он помолчав. – Эта фраза, возможно, имеет серьезное, очень серьезное значение. Ее кричал на всю площадь его сын Толя в последний момент, стоя под виселицей с петлей на шее. Понятно, что несчастный отец, на глазах у которого все это происходило, запомнил его слова и хоть и не понял их смысла, но повторял в припадке сумасшествия. Ну-с, теперь о другом. Я вот что хочу вам предложить… Вы видели младшего сына Сердобина, Петю?
– Видел.
– Так вот, у нас создалось впечатление, что этот Петя знает тайну, касающуюся одного важного обстоятельства, – умолчу пока о нем, – знает и не говорит. Почему? Вернее всего, потому, что боится. Если это так, если это действительно так, то он находится в опасности, и ему грозит участь его отца.
– Самоубийство?
– Какое там самоубийство! Иван Иванович Сердобин убит, а не покончил с собой.
– Убит?!
– Разумеется. Его заманили ночью к карьеру и сбросили. Он боролся. Ссадина на руке, оторванный рукав пиджака свидетельствуют об этом. Его кепка валялась наверху, в стороне. Трудно предположить, что он сам бросил ее перед самоубийством… Он убит. Только об этом не следует никому говорить. Пусть распространится весть о самоубийстве. Понимаете?
– Буду молчать.
– Верю. Так вот, постарайтесь войти в доверие к мальчику. Может быть, он вам что-нибудь и откроет. Замечайте, куда он ходит, с кем встречается. Здесь малейшее указание может принести нам громадную пользу.
– В чем же дело? – спросил я. – Чем может быть интересен мальчик из бедной семьи этим бандитам?
– Это не простые бандиты. Здесь дело куда более важное – политическое. Слыхали ли вы про организацию юных разведчиков-патриотов, которая действовала здесь при фашистах?
– Слыхал. А вы знаете, майор, что у них была своя азбука, свой цифровой шифр, с помощью которого они общались? Мне сказал Краевский.
– Да, была. Об этом нам известно. Надписи делались углем или мелом на заборах и в других местах, а то и просто на земле. Только от них почти ничего не сохранилось.
– А я списал довольно много надписей. В гостинице, потом еще в другом месте…
– В гостинице?
– Да… то есть в гестапо. В последней маленькой камере смертников. Цифры были написаны под нарами. А когда эти нары сломали, я увидел и списал… частично.
– Где еще?
– Еще на бревнах возле недостроенного укрепления. Знаете? Мы ездили туда гулять…
– У вас с собой эти записи?
– Да, здесь, с собой. Я захватил их, когда шел к Сердобиным.
– Давайте посмотрим.
Глава VI. ТАЙНА ШИФРОВАННЫХ ЗАПИСЕЙ
Мы разложили зашифрованные записи на столе и начали их изучать.
– Конечно, – сказал майор, – здесь не может быть речи о простой секретной азбуке. Здесь сорок девять различных чисел при тридцати двух буквах алфавита. С другой стороны, это не обычное зашифрованное с помощью шифровальных таблиц и условного пароля письмо. Тогда бы не могли встречаться так часто одинаковые числа. Да такой способ для юных патриотов и не годился бы. Сообщать пароль друг другу в условиях строгой конспирации очень трудно, а хранить шифровальную таблицу крайне опасно. Им нужен был какой-нибудь более простой способ. Расчет был на то, что враги просто не обратят внимания на записи и не будут их расшифровывать. Например, возможен такой метод, – продолжал Рожков. – Буква обозначается ее порядковым номером в отдельном отрывке хорошо известной книги или, что еще лучше, в определенной условной фразе, которая нигде не записывается, а выучивается наизусть. Тогда буквы, встречающиеся в этой фразе один раз, будут обозначаться только одним числом, а другие – несколькими. Это затрудняет расшифровку, особенно если материала недостаточно. Итак, в нашем случае, чтобы расшифровать надписи, надо знать секретную фразу – ключ. И мы, думается мне, ее знаем… Вы помните, что кричал старик Сердобин?
– Это про Эфесское царство? Помню.
– Точно?
– Точно.
– Тогда диктуйте.
Я стал диктовать. Он писал за мной букву за буквой, подставляя под каждую порядковый номер. Вот что получилось:
Ямогучийбеспощадный
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19
юношавождьзахватил
20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37
Эфесскоецарство
38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52
– Теперь давайте попробуем разобраться в документах, – сказал Рожков.
Помню, с каким трепетом разложили мы на столе исписанные цифрами листочки бумаги и стали их расшифровывать. Успех был полный. Числа первого штабеля, сфотографированного мною, означали:
«Готовьтесь шестого два часа ночи. ЮРП».
Надпись второго штабеля мы расшифровали так:
«В третьем возу кирпича – гранаты. ЮРП».
– Великолепно! – воскликнул Рожков. – Догадка наша оправдалась… Я и раньше подозревал, что эта на первый взгляд бессмыслица имеет значение ключа, но у меня не было материала, чтобы проверить свою догадку. Заметьте, Сергей Михайлович: в одной короткой фразе заключены все буквы алфавита. Буква «а» может быть показана пятью различными числами, а буква «о» – шестью. Именно: тремя, тринадцатью, двадцатью двумя, двадцатью шестью, сорока четырьмя и, наконец, пятьюдесятью двумя. Очень остроумно! И фраза легко запоминается, и вместе с тем кажется глупой болтовней. Итак, мы знаем теперь секрет шифра юных разведчиков. Они сообщают кому-то из заключенных в лагере, очевидно своему сообщнику, что доставлено оружие и что шестого числа в два часа ночи надо ждать какого-то события. Здесь дело идет о следующем, – пояснил Рожков. – Весной девятьсот сорок четвертого года наш партизанский отряд готовился напасть на этот лагерь с целью освобождения военнопленных; наладить связь с заключенными было поручено ЮРП. И они это, как видите, блестяще выполнили таким необычайным способом, воспользовавшись тем, что кирпич и бревна строительству доставлялись крестьянами. Только нападение не состоялось. Партизаны не получили условного сигнала. Заговор был раскрыт в последнюю минуту. Многих из числа юных патриотов тогда арестовали, и среди них Толю Сердобина. Несомненно, их кто-то предал. Все это было известно нам раньше. Вы говорите, там, у неоконченного укрепления, были еще и другие штабеля леса с цифрами? – вернулся к прерванному разговору Рожков.
– Да, я заметил еще несколько.
– Их надо обязательно списать и расшифровать, может быть, найдем что-нибудь новое… Ну, теперь обратимся к надписям на стенах тюрьмы.
Первая надпись гласила:
«Нас подло предал Бедуин. Настоящего имени его не знаю. Отомстите ему. ЮРП».
«Вот и имя предателя. Наконец-то мы его узнали! Правда, пока не настоящее имя, а прозвище, конспиративную кличку, но это уже шаг вперед. Вот почему сумасшедший старик с такой ненавистью произносил его. Вот почему он набросился на меня, когда в его больном воображении встал образ предателя… Но мы найдем тебя, Бедуин, если ты только на этом свете, и отомстим за все».
Так думал я, глядя на две строчки, таинственным образом теперь воскресшие. Я взглянул на Рожкова. Лицо его было суровое. Видимо, он думал то же самое.
– Что еще есть у вас? – спросил он, прервав размышление.
Я передал ему последнюю запись. Первые же слова, прочитанные нами, возбудили живейшее любопытство. Скоро мы поняли, что имеем дело с сообщением величайшей важности. После расшифровки перед нами лежал документ следующего содержания:
«Тайная мастерская секретного оружия. Спешите! Рука Лисовского покажет. МВШ. Потом ИМШ на восток отсю…»
– А дальше что? – спросил майор.
– Дальше я не списал – не успел. Но все надписи на стенах тюрьмы были сфотографированы. Они хранятся в горкоме. Мне так сказали.
– Они у нас хранятся, а не в комитете партии, хотя фотографировали не мы. Но я что-то не помню, чтобы там были зашифровки. Сейчас посмотрим.
Майор взял трубку внутреннего телефона и приказал принести альбом снимков помещений гестапо, сделанных вскоре после освобождения города от фашистов.
– Возможно, это как раз то, что мы ищем, – продолжал он. – Кое-где в иностранной печати проскользнули сообщения, что фашисты оставили где-то на западе Украины секретный завод, но до сей поры никаких следов его мы не обнаружили. Конечно, – продолжал он, еще раз разглядывая надпись, – здесь многое непонятно. Что означает, например, выражение «рука Лисовского»? Что значат таинственные буквы «МВШ» и «ИМШ»? Это пока неизвестно. Но все-таки мы ухватились за конец нити, и есть надежда, что размотаем весь клубок. Посмотрим, что разъяснит дальнейший текст.
Нас ждало горькое разочарование. В толстом альбоме, который очень скоро принес помощник майора, лейтенант Хрулев, мы нашли целую серию снимков здания гестапо снаружи, внутри, издали, вблизи. Нашли снимки канцелярии, коридоров, подвала, камер, снимки стен с надписями, очень хорошо и ясно выполненные. Была снята и последняя, маленькая, камера смертников с убогим столом, жестяным чайником и кружками на нем и с грязными голыми нарами. На стенах можно было легко разобрать несколько надписей, но нары закрывали нижнюю часть стены, и никаких цифр не было видно.
Майор закрыл альбом и отложил его в сторону.
– Не догадались убрать нары, – сказал он с досадой. – Очень жаль, что вы тогда поторопились и не списали этот важнейший документ до конца. Много там оставалось неописанного?
– Да строчки две.
– Целые две строчки! Скверно! Боюсь, что ошибка ваша непоправима. Гостиницу уже отремонтировали, и все надписи стерты, – закончил он сухо.
Никогда я не чувствовал себя так неловко. Как можно было допустить такую оплошность! Ведь я отлично знал, что на стене написано нечто важное, почему же я поверил на слово случайному человеку?
Майор глядел на меня и нервно постукивал карандашом по столу.
– Может быть, у вас есть еще какие-нибудь тексты? – спросил он наконец.
– Нет, ничего нет.
– Скверно. Ну что ж, попробуем разрешить задачу, исходя из наличного материала.
Он достал из стола толстую книгу, взял карандаш и углубился в работу.
Утомленный хлопотами и волнениями минувшего дня, я задремал, сидя в кресле. Когда я проснулся, в окно уже глядел рассвет. Майор все так же сидел за столом, заваленным бумагами и освещенным настольной лампой. Три пустых стакана из-под чая стояли на столе. Его лицо в смешанном освещении окна и лампы казалось серым и утомленным. Увидев, что я проснулся, он обернулся ко мне и сказал:
– Вы проспали много интересного, товарищ Зернин. Я разгадал смысл непонятных слов «МВШ» и «ИМШ».
– Что же они значат?
– Здесь указаны числа. Их не надо было расшифровывать. Вот смотрите. У вас написано: 2, 25, 23 и 36, 2, 23. Число 23 означает букву «ш», надо расшифровать. Ее следует понимать как слово «шагов», а первые две цифры дают числа 225 и 362. Стало быть, здесь сообщается, сколько надо сделать шагов по направлению, указанному какой-то «рукой Лисовского». Догадаться было нетрудно. Вот что такое эта «рука» – я так и недодумался. Наводил справки, но пока безрезультатно. Никаких Лисовских за последние двадцать лет ни в городе, ни на заводе, ни в окрестных селах не проживало. Скажите, – внезапно обратился он ко мне, – вы никому не говорили о зашифрованных записях ЮРП?
– Нет, не говорил.
– Никому?
– Никому.
– И никому не писали про это?
– Нет, ничего не писал. И фотоснимков не показывал.
– И не надо сообщать. Теперь вот что: ступайте домой и отдохните. Потом надо будет заняться Петей Сердобиным. Постарайтесь установить, не знает ли он, кто был Бедуин. Скажите ему это слово в разговоре вскользь, как бы случайно, и наблюдайте, не выдаст ли он себя, не смутится ли, не вздрогнет ли. А про «руку Лисовского» лучше вовсе не упоминайте. Так будет осторожнее. Только действуйте крайне осмотрительно. Да помните, что его надо охранять. Он, возможно, находится в опасности.
Я понял, что мое присутствие больше не нужно, и встал, чтобы идти домой. От сна в неудобной позе у меня затекли ноги и руки и голова стала словно свинцовая. Чтобы немножко привести себя в порядок, я подошел к зеркалу и начал причесываться.
– Товарищ Зернин, покажите-ка расческу! – услышал я возглас майора. – Откуда она у вас?
– Мы нашли ее… то есть нашла ее, собственно, Татьяна Пасько и подарила мне.
– Да где же вы ее нашли?
– В старом замке, в башне… в амбразуре башни, которая смотрит в сторону ворот. Она лежала там под камнем, завернутая в бумажку.
Майор молча открыл портфель и достал из него точно такую же расческу. Он наложил их одна на другую: расчески оказались одинаковыми как две капли воды и по величине, и по форме, и по цвету. Только его была исцарапана и сильно потерта. Он встал со стула и в волнении зашагал по комнате. Потом остановился передо мной и спросил:
– А зачем вы полезли осматривать бойницу?
– Так просто. Я хотел получше осмотреть место, где встречались юные разведчики. На всякий случай…
В глазах майора мелькнула улыбка:
– Вы молодец, Сергей Михайлович! За это я готов простить вам вашу оплошность. Берите расческу, но никому ее не показывайте. Понимаете, никому! Она, может быть, имеет особое, чрезвычайно важное значение. Недаром старик Сердобин ее так тщательно хранил.
– Вы нашли ее у Сердобина? У Ивана Ивановича?
– Да, у него. Вернее, на его мертвом теле. Он носил ее зашитой в подкладке пиджака. Очень интересная вещица.
Мы стали прощаться. Он крепко пожал мне руку и вдруг сказал:
– А знаете что? Оставьте-ка эту расчесочку у меня на хранение. Так спокойнее будет.
– Пожалуйста. Я скажу Татьяне, что потерял ее.
– Нет, так сразу не надо, – засмеялся он. – Скажете, если сама спросит, что дома затерялась и что вы ее поищете… И вообще поменьше о ней вспоминайте.
Я пошел домой, глубоко взволнованный этой ночной беседой.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?