Читать книгу "Над темной водой"

Глава 2

Пока бывший прокурор большого города и его сосед решали судьбу Василия Скачкова, сам Василий о своей дальнейшей судьбе ничуть не беспокоился. Он свято верил, что не зря отсидел свои десять лет, и знал, за кого и за что он их отсидел. Теперь же он витал в розовых облаках своих грез и строил планы на дальнейшую свою, как он думал, безбедную жизнь. Именно эти надежды и грезы позволили ему вытерпеть все тяготы и унижения тюремной жизни. Именно эта надежда на будущие блага и благополучие в дальнейшем являлись стимулом для Василия Скачкова. Как и все добрые и недалекие умом люди, он был доверчив и непререкаемо верил в справедливость и в благодарность за свой поступок. Шутка ли – взять на себя убийство другого и тем самым запятнать свое имя перед людьми? За это, по мнению Василия, полагалась немалая плата, и он был уверен, что получит ее.

Надо сказать, что далеко не сразу Василий согласился на такую сделку. Нет, не сразу. И причин на то у него было немало. Одной из таких причин была сама убитая девушка. Ксению Щеглову – свою соседку и одноклассницу – Васька любил с восьмого класса. Правда, не только он неровно дышал к самой красивой девушке в Желябино, но и многие другие пацаны, так и что с того?

Ксения знала цену своей красоте и никому не отдавала предпочтения. Заносчивой она не была, со всеми вела себя одинаково сдержанно и дружить ни с кем из местных парней не дружила. Не только сверстникам, но и тем, кто был старше ее и добивался ее благосклонности, Ксения отказывала во взаимности и на свидания ни с кем не ходила. Видимо, ждала своего принца на белом коне. А после окончания школы и вовсе уехала учиться в Красногорск, приезжая к родителям только по выходным и на каникулах. Ходили слухи, что она нашла себе ухажера из самой Москвы и даже собирается за него выйти замуж по окончании учебы.

Второй причиной, по которой Василий не сразу согласился взять на себя убийство Ксении, была его мать. Веру Петровну Скачкову, которая была фельдшером в местной сельской амбулатории, уважали все жители в Желябино. Она всем местным старикам и старушкам, да и остальным жителям, тоже была как мать родная и благодетельница. Она и уколы какие надо поставит, и добрым словом утешит, и совет даст. Все Васькины друзья и одноклассники со всеми своими ранами и ссадинами, а потом, когда выросли, и с семейными проблемами ходили к Вере Петровне за советом и консультацией. И никогда никому она не отказывала. За то и уважение огромное от народа имела.

Из уважения к Вере Петровне и Ваську никто из его сверстников и старших пацанов шибко не шпынял. Хотя и поводов он давал для этого не один и не два. Непутевый он какой-то рос. Не хулиган и не тихоня, но такой уж был хвастун и выдумщик, что даже взрослые иной раз диву давались – как он красиво умел завирать. Учился Васька кое-как, перебиваясь с двоек на тройки. Частенько с уроков сбегал, а то и вовсе до школы не доходил. Не интересна ему была учеба. Все в каких-то своих мечтах и фантазиях пребывал. Дружбы особой ни с кем не водил. Был у него один друг – Виталик Долгов, младший брат Мити, да и тот после школы уехал в Москву учиться, и на том вся их дружба закончилась.

Были у Василия и другие причины не соглашаться на признание себя убийцей. Но остальные причины не были столь весомы, как первые две, а потому чаша весов вскоре перевесилась на ту сторону, на которую было положено будущее Васькино благополучие в виде несметных богатств, обещанных ему за десятилетние страдания. Василий не был эгоистом и к деньгам особого пристрастия не имел. Но он, как и все добрые, но недалекие умом люди, мечтал не столько о своем благополучии, сколько о благополучии своих близких и благополучии всех, кого он искренне любил. Вот только как добиться этого благополучия для них, он не знал. А потому все время пребывал в своих неземных фантазиях и выдумывал самые разные, совершенно невыполнимые для его недалекого ума и небольших способностей прожекты. Потому и считался Василий Скачков в Желябино простачком и фантазером.

– Ему бы книги писать. Вон как заковыристо выдумывает, – говаривали одни.

– Куда ему книги писать. Он и слова без ошибки написать не умеет, – возражали другие.

Так и оставался Василий не при делах, тогда как многие его сверстники уже определились и с профессией, и с личной жизнью.

Видя такую несправедливость жизни, Василий пристрастился к выпивке, чем весьма огорчал своих родителей. Отец пристроил сына разнорабочим на стройку в Нахабино, на которой он был прорабом. Но и там не всегда мог уследить за сыном. Василий умудрялся такого наплести родителю, и притом так убедительно, что тот невольно начинал ему верить. Васька же, пользуясь этим доверием, сбегал с работы, пропадал где-то по несколько дней, и находил его отец всегда в невменяемом состоянии.

Вот и теперь, вернувшись после отбытого им за чужое убийство срока в родную деревню, Василий первым делом, войдя в отчий дом, решил выпить за упокой своих родителей и за убиенную Ксению Щеглову, а заодно и за здоровье своей сестры Татьяны, которая не оставляла непутевого братца все эти годы и как могла помогала ему и посылками, и письмами с добрым словом. Не то чтобы Василию очень уж хотелось выпить – за десять лет он отвык от крепких напитков. Разве что, как и все зэки, привык к чифирю, который заменял ему водку. Теперь же, когда он вышел на свободу, ему просто полагалось выпить чего-нибудь более достойного, чем чифирь.

Василий открыл свою спортивную сумку, в которой у него вперемешку со старой гражданской одеждой лежали продукты, купленные им еще в Красноярске себе в дорогу, и, запустив в нее руку, вынул непочатую поллитровку. Осмотрев бутылку со всех сторон, Скачков недовольно поцокал языком и проговорил вслух:

– Пока и эта бурда сойдет. Но ничего, скоро я на побережье в Турции буду пить коньяк и закусывать его лимоном с лобстерами. Денег должно хватить и на отдых, и на дело. Танюхе от щедрой руки отвалю миллиончик. И Щегловым – тоже один, – мечтательно произнес он и, улыбнувшись, оглянулся. – Где тут у нас рюмашечки? Не из горла же мне глотать. Как-то неприлично будущему миллионеру – и из горла.

Стопарик он нашел в запыленном и давно не мытом серванте в комнате, которая у Скачковых когда-то считалась гостиной. Вода в водопроводе была. Татьяна, зная, что брат скоро вернется, оплатила все коммунальные услуги. Смахнув пыль со стола и табурета старым полотенцем, Василий достал из сумки съестное. Открыл банку шпрот, нарезал хлеба, огурцов и приготовил себе нехитрый бутерброд. Налил в стопку водки. Не садясь, взял в руки бутерброд и стопку, вдохнул, выдохнул, как и полагалось сделать перед первым глотком, и произнес небольшую речь:

– Ну, слава богу, я дома, и все налаживается. Приготовь, Господи, царствие твое для родителей моих – Веры и Андрея, а также рабе божией убиенной Ксении Щегловой. Пускай покоятся они с миром и не переживают за меня. Передай им, что все у меня будет отлично.

Он выпил залпом содержимое стопки и с непривычки закашлялся. Водка оказалась крепче, чем он думал, и обожгла ему горло. Выпучив глаза, быстро откусил сразу половину бутерброда, прожевал и только тогда выдохнул.

– Хорошо пошла, – соврал он сам себе.

Он поставил стопку на стол и с сомнением уставился на бутылку, размышляя, не налить ли еще или подождать реакции организма уже на выпитое. Решил налить. Но сразу пить не стал, а сел за стол и задумался. Думы у Василия были сладкими и приятными, мечтательными. Он не раз, еще будучи в тюрьме, представлял себя то лежащим в шезлонге на берегу моря, то в салоне шикарного авто с личным шофером, разъезжающим по Желябино и Нахабино, то в мягком кресле своего личного кабинета… Но теперь, когда он был на свободе и до его мечтаний оставалось всего ничего – каких-то несколько километров, эти мечтания казались ему особо сладкими и желанными.

Подперев подбородок ладонью, он, по давней своей привычке, стал говорить сам с собой, при этом вслух продолжая ту мысль, которая ранее пришла ему в голову:

– Вот кто после того, как я в дорогом пиджаке и при галстуке на новом «Мерседесе» въеду в Желябино… то есть кто после этого посмеет назвать меня простачком и фантазером? Никто. Продам дом, куплю себе квартиру в Красногорске, куплю складские помещения и буду сдавать их в аренду. Чем не прибыльное дело? Может быть, даже женюсь. Да нет, не может, а женюсь. Хотя бы на подруге Татьяниной – на Валентине. Ничего, что она старше меня на восемь лет. Не в возрасте дело. У нее свой бизнес имеется. Парикмахерский салон в Нахабино. Так его и продать можно. Объединим, так сказать, капиталы…

– Ты с кем это разговариваешь?

Монолог Василия прервал вошедший в дом человек. Повернувшись на голос, Скачков широко улыбнулся и встал навстречу вошедшему.

– Тю, кого я вижу? – развел он руки. – Виталик Долгов собственной персоной! Давно мы с тобой не виделись. – Василий обошел вокруг своего школьного друга, осматривая его, и одобрительно кивнул, протягивая руку для рукопожатия. – Красавчик. Говорят, совсем москвичом заделался.

Виталий сдержанно пожал протянутую ему руку и ответил без тени улыбки, но и без бахвальства:

– Да вроде того. Женился на москвичке и сам там осел. Иногда к брату заезжаю погостить. Узнал, что ты приехал, и решил зайти.

– Что, Иваныч уже всем соседям растрезвонил, что я откинулся? Деревенский телефон исправно трындит, да?

– Да нет, я не от Иваныча узнал, – ответил Виталий. – Митя к нему недавно ушел узнать, как он там жив-здоров, но домой не звонил и ничего никому не говорил. Пару минут назад мне Ленка Щеглова позвонила и новость о тебе рассказала. Говорит, что ее мать тебя в окно увидала.

– Понятно, – несколько сник Скачков, но тут же улыбнулся снова и спросил: – Ленка-пигалица небось уже в невестах ходит?

– Ну не в невестах пока, но такая же красивая, как и Ксюха, выросла. От кавалеров отбою не знает, – усмехнулся и Виталий и в свою очередь спросил: – Что думаешь делать? Останешься или куда подашься?

– А тебе-то что с того? – Внезапно взгляд Василия сделался недоверчивым, но тут же снова потеплел. – Ты заходи, выпьем с тобой за нашу встречу, – приглашающим жестом руки он обвел комнату. – Правда, у меня тут пыльно. Наверно, давно никто не убирал. Но стол чистый. Не побрезгуй со старым другом посидеть. Не разувайся, пол все одно грязный.

Виталий кивнул и, шагнув в комнату от порога, сказал, осматриваясь:

– Все как и раньше. Ничего не изменилось с тех пор, как твои родители тут жили.

– Так некому было тут свои порядки наводить. Вот и перемен нет, – ответил Василий. – Татьяна мне писала, что только три года под дачу дом держала, а потом не до него стало, а продавать без меня не хотела. Теперь вот, наверное, продадим. На кой она мне, эта изба? Я скоро себе квартиру в Красногорске куплю. Трехкомнатную, не меньше!

– Фью, – присвистнул Виталий, садясь на табурет. – С каких таких барышей ты ее купишь? Квартиры сейчас в Подмосковье знаешь какие дорогие! Даже если дом выгодно продашь, то только на однушку и хватит. А ты на трехкомнатную квартиру размахнулся.

– Да вот, – рассмеялся Василий, – есть у меня заначка, понимаешь ли. Зря я, что ли, десять лет в тюрьме да в зоне чалился? Нет, брат, не зря. Пей, – подвинул он уже полный стопарик другу.

– Один не буду, – покачал головой тот.

– Ладно, я сейчас второй принесу, – засуетился Скачков и ушел. Вернулся со стаканом. – Только большой нашел. Куда Татьяна все прибрала – не знаю. Ну да потом разберусь, что и где лежит. – Он налил и себе, но немного. Пить не хотелось, но перед Виталиком было неловко признаваться, что его от водки тошнит с непривычки. – Давай, за встречу, – поднял он стакан.

Вторая пошла уже лучше. И тошнота стала проходить. Хмель ударил в голову. Василий еще больше повеселел, и ему вдруг захотелось поделиться с бывшим другом своей радостью.

– Слушай, что хочу тебе сказать… – начал было говорить он, наклонившись близко к Виталику, но вдруг осекся.

Подумал, что, может, пока и не стоит говорить ничего, а лучше сюрприз всем в Желябино сделать, приехав в пиджаке и на «Мерседесе». Так, чтобы слухи по деревне пошли о том, какой все-таки Василий Скачков молодец, а никакой не простачок и фантазер.

– Ты чего замолчал? – покосился на его задумчиво-отрешенную улыбку Виталий.

– Да так просто. Передумал я говорить. Секрет это пока. Понял? Секрет. Одно только скажу, что скоро никто Ваську Скачкова не узнает. Так-то.

– Ну не хочешь говорить, так и не говори, – ответил на его слова Виталий. – Только вот скажи, что ты затеял? Может, и я тебе чем-то помочь смогу? Может, тебе на первое время денег надо? На ноги там встать, пока работу ищешь. Так я займу. А то и так дам.

– Благодетель, да? – внезапно разозлился Василий. – «Так дам», – передразнил он Виталия. – А где ты, друг мой, был, когда мне дело шили? – усмехнулся он. – Нет уж. Не надо мне твоих паршивых денег. Я тебе, если хочешь, и сам могу дать. Не взаймы, а так. Хочешь? Сколько надо?

– Ты чего? – Виталий встал и удивленно посмотрел на Скачкова. – Крышу снесло? Я ведь от всей души и по старой дружбе предложил. А не надо, так просто и скажи. Чего взъерепенился?

Отодвинув табурет, Виталий направился к выходу.

– Стой, – бросился к нему Скачков и, взяв за рукав, развернул Виталия к себе лицом и стал пристально всматриваться в глаза. – Погоди, Виталька, не уходи. – Голос Василия потеплел, в нем проскользнули нотки стыда. – Не уходи. Извини меня, дурака. Это все зона, понимаешь? Она из людей нелюдей делает. Ты просто не знаешь, что мне пришлось там пережить. Не знаешь, и не надо. Я и рассказывать не буду, – заговорил он быстро и горячо, дыша водочным запахом прямо в лицо Виталию. – Пойдем, я тебе расскажу что-то. Не хотел сначала. Хотел сюрприз всем сделать. А тебе скажу. Не уходи.

Виталий стоял хмурый и не знал – уйти ему или остаться. Он, конечно, обиделся на слова друга, но понимал, что уйди он сейчас и оставь его одного, то неизвестно, как все еще обернется. Виталий от брата знал то, о чем подозревали и шепотом поговаривали многие в Желябино – Васька Скачков сел в тюрьму за убийство, которого он не совершал. Сел потому, что на него это убийство повесили. Поговаривали, что тут все было куда как интереснее и заковыристее. Сам бы Васька с повинной в полицию не пошел, если бы на него не надавили и не пообещали ему за это заплатить. Хорошо заплатить, щедро. Просто сказочно заплатить. Но слухи слухами. Теперь же, после слов Василия, Виталий и сам стал подозревать, что люди не просто так языками чешут. Значит, было что-то, значит, все слухи вполне могли оказаться не людской болтовней, а правдой.

– Хорошо, я не уйду, – сказал он и, решительно подойдя к табурету, сел. Посмотрел снизу вверх на все еще стоявшего у дверей друга. – Но ты мне сейчас, Васька, все как на духу расскажешь. Ты понял?

Скачков кивнул.

– Тогда отвечай, – настойчиво произнес Виталий. – Сколько тебе Карпухин-старший денег обещал, если ты за его сыночка за убийство Ксюшки отсидишь?

Его вопрос так удивил Василия, что он даже не сразу смог ответить на него.

– Интересные дела, – наконец произнес он. – И откуда же у тебя такие сведения? Я имею в виду, с чего ты взял, что Карпухин мне какие-то деньги обещал?

– Васька, ты точно дурак или прикидываешься? – рассердился Виталий. – Ты что же, думаешь, у нас в Желябино все думают, что это ты убил Ксению?

– А что тут думать и рассуждать? Я ведь сам признался и явку с повинной написал, – растерявшись от такого сообщения, ответил Скачков.

– Точно дурак, – покачал головой Виталик. – Да никто не верит, что это ты. А то, что ты там написал, так это все туфта. Все в деревне знают, чьих это рук дело. То есть кто на самом деле погубил девчонку… Знают, но тогда, десять лет назад, никто об этом вслух сказать не мог. Все карпухинского суда боялись больше, чем суда уголовного. Меня в то время, когда вся эта заваруха была, в деревне не было. Как ты знаешь, я в Москве тогда учился. Ну и к свадьбе готовился. Но мне потом и брат, и сама Лидия Максимовна говорили, что не ты Ксюху убил, а Генрих. Видели люди, как она к нему в машину садилась, и после этого исчезла. Несколько дней ее искали. А потом ты заявился в полицию и признался в убийстве.

– Это я без тебя знаю, – мрачно прервал его Василий. – Только вот теперь об этом говорить поздно. Отсидел я уже и за себя, и за Генриха. Понял? Чего теперь об этом говорить-то? Теперь надо говорить об искуплении. И о моей награде. А она, моя награда, теперь меня дожидается в одном месте. Вот заберу я эти деньги, и всем будет хорошо. И Щегловым я дам, и Татьяне уделю, и мне еще останется. А хочешь, так и тебе дам? Там – много…

Василий перестал хмуриться и улыбнулся, представив себе, как он раздаст кучу денег всем, кто ему дорог и перед кем он чувствовал себя виноватым. Виталий помолчал, размышляя над словами друга, а потом сказал, сочувственно вздохнув:

– Наивный ты, Васька, человек. Добрый, но наивный. Жизнь тебя даже в тюрьме ничему не научила. Не верю я, что такие, как Карпухины, так просто с большими деньгами расстанутся. Вот хоть режь меня на мелкие кусочки – ни на грамм не верю. Надули они тебя.

– Ну уж нет! Не думаю я, что надули! – уверенно заявил Василий. – За такие дела, знаешь ли… На зоне за такое сразу бы на лисичку посадили. И маму не успел бы позвать.

– Ты свои лагерные законы забудь, – серьезно ответил ему Виталий. – Тут, на свободе, у таких, как Карпухины, свои законы. А то ты сам не знаешь, кем был в Желябино Иван Кириллович. Кем был и кем потом стал. Татьяна, наверное, писала тебе о местных новостях?

– Писала, знаю, – кивнул Василий. – Потому и не думаю, что обманул он меня. Он мужик с железным словом был. Сказал – сделал.

– Он-то, может, и не обманул бы, – усмехнулся Виталий. – Только вот он умер года три назад, а его империю Генрих унаследовал. Думаешь, что он такой же честный, как и его папаша? Да фиг там. По слухам, он сейчас в Москве бизнес свой развивает. Отцовский приумножил, и чтобы дальше развиваться, связи не только с власть имущими наладил, но и с ворами в законе дружбу водит. Такой за копейку горло любому порвет, а не то чтобы несколько миллионов такому, извини, придурку, как ты, отвалить.

– Чего это я вдруг придурок-то? – окрысился Василий.

– А как еще назвать того, кто добровольно на себя взял убийство человека, выгородив тем самым настоящего преступника? За дурачка тебя, Васька, и тогда держали, и теперь будут. Не даст тебе Генрих денег.

– Так он, может, и не знал, что отец его мне их пообещал, – схватился Василий за единственную промелькнувшую в его голове мысль, как утопающий хватается за соломинку.

– Может, и не знал, – не стал разочаровывать его Виталий. – Только давай мы с тобой сделаем так. Пойдем вместе и посмотрим, лежат ли эти деньги в том самом месте, где тебе их обещали оставить, или не лежат. Или как вы там с Карпухиным договаривались?

– Да вроде бы так и договаривались, – нехотя ответил Василий. Он поморщился: ему не понравилось предложение Виталия, и он ответил: – Я и один управлюсь. Сам проверю. Не думаю я, что Карпухин-старший меня обманывать бы стал.

– Как хочешь, – пожал плечами Виталий. Он встал и пошел к дверям. – Пойду я, а то потеряют меня домашние. Я ведь не сказал, куда пошел.

– Ты долго думаешь у брата гостить?

– Послезавтра уже обратно. У меня отпуск заканчивается.

– Ага. Это хорошо. Так я зайду завтра к вам. Сегодня к Татьяне поеду да дела разные поделаю, а завтра загляну.

– Заходи, будем рады. Я тебя с женой и сынишкой познакомлю.

– Ждите с подарками, – весело подмигнул Виталию Скачков. – Разживусь деньгами – и к вам. Пир на весь мир устроим. Щегловых, Иваныча позовем. Еще кого-нибудь.

– Устроим, – покивал безо всякого энтузиазма Виталий. – Было бы чему радоваться.

Глава 3

Генриху Ивановичу Карпухину очень нравилось его имя. Для его слуха звучало оно по-королевски гордо. Королей Генрихов в свое время по Европе было хоть пруд пруди, а вот в России он один был такой. Правда, отчество и фамилия малость подкачали. Не созвучны были имени. Но Генрих не унывал. Мечтал сменить со временем свою фамилию на более звучную и весомую.

С детства Генрих привык жить по-королевски, благо отец его в лихие девяностые сумел под шумок отжать у государства несколько предприятий в соседнем Нахабино, что сделало его полновластным хозяином этого поселения. А заодно и примкнувшей к Нахабино деревеньки Желябино, жители которой в основном и работали на этих самых предприятиях. Сын у Ивана Кирилловича Карпухина был один. Жена умерла через несколько лет после родов, а другую жену он себе так и не выбрал. Может, по занятости своей, а может, из опасения, что вторая жена захочет со временем отжать у его единородного сыночка часть семейного бизнеса. Сам заниматься воспитанием сына он не мог, отдавая все свое время работе. Нянек и воспитательниц менял часто, чтобы Генрих ни к кому из них не имел привязанности. Но, чувствуя вину свою перед сыном за недостаток внимания, старался потворствовать его прихотям и баловал наследника, рассчитывая, что со временем оставит ему всю свою империю.

Ну а Генриху, конечно же, такая жизнь под крылом отца нравилась, как и та вседозволенность, которой он чуть ли не с младенчества пользовался. Правда, когда он подрос и встал вопрос о выборе профессии, его лень и испорченность дали о себе знать. Отец определил его в один из престижных экономических вузов в Москве, но учиться Генрих не хотел. Не сказать, что он был глуп и ему плохо давались науки, но его больше привлекали тусовки с такими же мажорами, как и он, девицы легкомысленного поведения, бары и ночные дискотеки, чем скучные лекции по ведению бизнеса и экономике. Поэтому он ничтоже сумняшеся прогуливал лекции, кое-как сдавал зачеты и экзамены, оценки за которые ему, впрочем, больше ставили после личного вмешательства друзей отца, чем за знания.

Такое отношение к учебе сына Ивана Кирилловича, конечно же, огорчало. Он пытался с сыночком беседовать, наставляя его тем самым на путь истинный, но получалось это у него не очень. Тогда, чтобы хоть как-то вразумить отбившегося от отеческих рук отпрыска, он перевел его на заочное обучение и поставил Генриха управляющим одного из своих предприятий. Надеялся таким образом занять его серьезным делом, а заодно на практике показать, как следует относиться к работе. Показать, что деньги просто так с неба не валятся и надо уметь их заработать.

Поначалу Генрих и сам проникся к тому доверию, которое оказал ему отец, поставив на ответственную должность. Но энтузиазм, с которым он взялся осваивать бизнес отца, вскоре угас. Генриху стало скучно. Не потому, что он не понимал поставленных перед ним задач или у него не хватало ума вести дела на должном уровне. Совсем нет. По природе своей Генрих был и умен, и напорист, и сметлив. Он легко ладил с людьми и не был косноязычен. Что, собственно, и требовалось для хорошего управленца и лидера. Он даже самостоятельно заключил несколько весьма успешных и выгодных для предприятия сделок, чем немало порадовал отца. Но хватило Генриха на такой темп работы ненадолго.

Он снова начал встречаться с прежними своими дружками, кататься по ночам по Нахабино на машине. Частенько, опять же по ночам, заезжал в Желябино, где у отца был большой коттедж с бассейном, и устраивал там оргии. Соседей, да и других жителей деревни, конечно же, такие визиты кронпринца на фазенду не радовали. Потому как, кроме громкой музыки и пьяных криков, разошедшиеся от спиртного и вседозволенности мажоры доставляли всем и другие неприятности.

Например, вошло у этой бездельной золотой молодежи в моду совершать ночные набеги на сады и огороды. И в набегах этих было не желание поживиться чем-нибудь, а больше напакостить. Вырвут с грядок морковь или картошку и раскидают по всему участку. Или влезут на дерево и все яблоки посрывают и вниз покидают – без урожая хозяев оставят. Но это было только одно из многих других, не таких безобидных развлечений, которые они себе позволяли. И никакие угрозы со стороны местных жителей их не могли остановить. Не боялись они никаких угроз. Знали, что все их хулиганства и шалости останутся безнаказанными.

Несколько раз пытались люди обращаться к участковому или в местную полицию, но все без толку. Никто заявлений у них не принимал, а если и принимал, то рассматривать и всерьез привлекать к ответственности виновных не собирался.

И только после убийства Ксении Щегловой все эти безобразия внезапно прекратились. Причиной тому было вовсе не тот факт, что мажоры вдруг в одночасье сделались послушными и перестали своевольничать в Желябино. Нет, конечно. Просто Генрих перестал появляться в деревне, сменив географию своих ночных похождений. И еще два года после этого до жителей деревни доходили слухи о безобразиях, творимых золотой молодежью в соседних селах. А после – все стихло окончательно. Люди говорили, что одного типа из компании Карпухина-младшего якобы все-таки посадили за что-то, а остальных родители услали куда подальше – кого в Москву, кого в Питер…

А что же Генрих? Генрих тоже вдруг решил завязать со своим разгульным прошлым, жениться и заняться вместе с отцом бизнесом.

– Нагулялся, значит? – добродушно похлопав по плечу сына, спросил Иван Кириллович, когда Генрих сообщил ему о своем желании. – И что, невесту уже присмотрел себе?

– Присмотрел, – скромно сообщил Карпухин-младший.

– И кто же эта счастливица?

– Алина Мещерская. Дочка Александра Семеновича. Пойдешь ее за меня сватать?

– У-у-у, брат, ну ты и замахнулся! – рассмеялся Карпухин-старший. – Она по своей родословной старинной дворянской фамилии будет. Не пара тебе, деревне. Да и, насколько я помню, она не очень хороша собой. С чего вдруг такой к ней интерес?

– Сам ведь сказал, – усмехнулся Генрих. – Старинный дворянский род.

– Вот, значит, как? – покачал головой Иван Кириллович и погрозил сыну пальцем. – Если надумал фамилию сменить, так я добро на этот брак не дам. Имя Карпухиных хотя и не такое родовитое, как Мещерские, но мы-то с тобой покруче их будем. У Александра Семеновича всего-то и капитала, что его фамилия дворянская. А у нас – сам знаешь…

– Так и что с того, что я сменю фамилию? – закинул удочку Генрих. – Разве плохо звучит – Генрих Мещерский? Уж наверняка получше, чем Генрих Карпухин.

– Сказал – нет, значит – нет, – нахмурился Иван Кириллович. – Если из-за одной только фамилии жениться надумал, то я против.

Зная нрав отца и что от своих слов он не отступится, Генрих решил схитрить. Отец, размышлял он, не вечно будет на этом свете жить, а там видно будет.

Так и получилось. Свадьбу сыграли, невеста оставила при себе свою фамилию, а жених – свою, чтобы не раздражать отца, в будущем надеясь сменить ее, как и задумывал изначально. Детей Генрих заводить не торопился по тому же поводу. Не хотел, чтобы его наследники носили недостойную, как он считал, фамилию.

С женой он ладил, хотя любить ее по-настоящему не любил, в отличие от нее самой, – а уж она-то в нем души не чаяла и прощала Генриху все его романы и интрижки. Единственное, о чем она сожалела, – это о том, что ее ненаглядный муж не позволяет ей родить ребенка, что было бы для нее большим утешением. И только после того, как Карпухин-старший умер, а Генрих тут же через месяц взял фамилию жены, он объявил супруге, что намерен обзавестись наследником. Вот только намерения его так и остались намерениями: рожать Алине Александровне врачи по состоянию ее хрупкого здоровья и дурной генетики запретили.

Это обстоятельство поначалу ввергло Генриха в уныние, но затем до него дошло, что дело здесь не в нем, а всего лишь в супруге, и он начал подыскивать для себя новую кандидатуру на роль жены и подруги жизни, которая могла бы родить ему сына и наследника. Кандидатуру он подбирал тщательно и со вкусом настоящего эстета. Теперь, когда в его кармане лежал паспорт с новой и желанной для него фамилией, а бизнес развивался и расширялся как никогда успешно, он смело мог подумать и о разводе с Алиной.

Чем Генрих, собственно, и занимался, сидя в кресле в своем кабинете, закинув ноги на стол, когда раздался тот самый, судьбоносный для него звонок по сотовому. Номер был незнакомый, и поначалу Генрих не собирался отвечать, считая свои размышления о разводе куда как важнее какого-то там звонка от незнакомого ему абонента. Но телефон настойчиво, раз за разом, играл надоевший уже Генриху до самых печенок рингтон, так что рука невольно потянулась за сотовым и пальцы нажали на прием вызова.

– Карпухин, тьфу, Мещерский, слушает, – рявкнул он недовольно.

– Генрих Иванович? – нерешительно и словно бы осторожно поинтересовался незнакомый голос.

– Ну он. Кто это звонит?

– Это Потанин, участковый. То есть бывший участковый в Желябино. Помните такого?

– Из Желябино? – Генрих нахмурил брови, все еще не понимая, что от него хотят. – Нет, не помню.

– Неважно. – Голос на том конце покашлял и продолжил – уже чуть тише: – Вы должны знать – Васька Скачков вернулся из заключения.

Генрих, теперь уже Мещерский, нахмурился еще сильнее. Он пытался сообразить, кто такой этот Васька Скачков и почему он, Генрих, должен знать, что он вернулся из какого-то там заключения. Его собеседник, по всей видимости, по-своему понял его молчание и произнес:

– Могут быть проблемы. Будут какие-то распоряжения по этому поводу или…

– Что – или? – с раздражением прервал бывшего участкового Генрих. – Не помню я никакого Ваську Скачкова! И вообще – может, вы ошиблись телефоном и вам нужен другой Генрих Иванович?

– Нет-нет, – поспешил ответить собеседник, явно боясь, что Генрих прервет разговор. – Вы ведь Карпухина Ивана Кирилловича сынок? Правильно? – В голосе проскользнули нотки сомнения.

– Ну правильно, – вынужден был согласиться Генрих.

– Тогда я правильно звоню, – обрадовался Потанин. – Мне ваш номер дал Тимур Аркадьевич Болдин. Ваш управляющий.

– Ну и что? Дал-то зачем? Чтобы вы мне про какого-то Ваську доложили?

– Что значит – про какого-то? – собеседник явно опешил. – Васька Скачков. Тот самый, что в тюрьме сидел за убийство Ксении Щегловой.

Услышав имя Ксении, Генрих вздрогнул, и с него сразу же слетел весь запал самоуверенности и самодовольства. Он сразу же все вспомнил. Вспомнил и те самые ужасные в его жизни дни, вспомнил красавицу Ксюшу и Ваську тоже вспомнил. А также и то, что именно отец в свое время обещал этому Ваське. Он снял ноги со стола и, нервно поерзав в кресле, спросил:

– Давно?

– Дня три, как вернулся. В воскресенье, говорят, в Желябино его видели. Гоголем ходил. Языком трепал, что он скоро станет богачом и всех в Желябино облагодетельствует. Но уже на следующий день видели его люди в Нахабино пьяным в стельку и ругающим на чем свет стоит вашего отца и вас заодно, Генрих Иванович…