Текст книги "Палм-бич"
![](/books_files/covers/thumbs_240/palm-bich-3173.jpg)
Автор книги: Пат Бут
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Пат Бут
Палм-Бич
ПРОЛОГ
Все были единодушны в том, что это самая пышная и самая красивая свадьба в истории Палм-Бич, но в то же время почти всех не оставляло какое-то ужасное, жуткое предчувствие. Как бы там ни было, внешне ничто не предвещало беды. Она, скорее, ворочалась где-то в общем подсознании, таинственная и грозная, неопределенная, но неотвратимая. Гнетущее чувство словно затаилось в прохладной, благодаря кондиционерам, атмосфере старинного особняка в мизнеровском стиле, гнездилось в темных уголках под деревянными резными потолками, пряталось в мрачных коридорах, декорированных испанскими изразцами, и в галереях, уставленных бугенвиллиями. Тот, кто проникся этим чувством, уже не мог отделаться от него, однако оно было слишком смутным, чтобы поддаться описанию, – незваный гость на свадебном празднике.
Лайза Блэсс и Бобби Стэнсфилд оставались в неведении относительно этих тревожных подводных течений. Сегодня был день их бракосочетания. Этим двум людям предстояло через несколько минут слиться в единое целое, и аура полного счастья ограждала их от дымки страха, клубившейся вокруг. Они стояли вплотную друг к другу, как две фигурки на крыше детской музыкальной шкатулки, готовые двинуться в радостном танце по дороге к вечному единению. Время от времени, как бы желая взаимно убедиться, что все это не сон, они протягивали друг другу руки для успокоительного прикосновения. «Держать, значит владеть», – как бы говорил этот их жест.
Лайза Блэсс крепко сжала руку жениха и прильнула к его крепкому плечу.
– Теперь уже недолго, – прошептала она.
А путь был долгим, очень долгим. Долгим, почти как сама память. Казалось, всю жизнь Лайза шла к этой минуте, и нельзя было вообразить более тяжкой и опасной дороги. Лишь Мэгги приблизилась к пониманию того, через какие горе и трагедию, отчаяние и боль, борьбу и напряжение прошла Лайза на этом пути. Все остальные видели только прекрасную Лайзу Блэсс, девушку сомнительного происхождения, которая создала империю и теперь собиралась слить ее с династией. Это была версия журнала «Пипл», и таким же будет вердикт «Светского календаря». Но только Лайза знала, что на захватывающих дух американских горках, которые представляла ее жизнь, главным мотивом была не любовь, как можно было бы предположить, исходя из нынешней церемонии, а совсем иное. Только Лайза могла знать, что все годы ее головокружительного восхождения к славе и богатству были омрачены окутывающим сознание туманом мести.
Теперь, однако, произошла полная метаморфоза, и из куколки ненависти на волю вылетела бабочка любви. Любви к мужчине, которого Лайза так хотела уничтожить.
Бобби повернулся к ней и выпрямился, расправив плечи под безупречной визиткой «Андерсон и Шеппард Сэвил Роу». Он глубоко вздохнул.
Все равно очень долго, – прошептал он в ответ.
Замечание его было более чем справедливо. Сколько времени ушло впустую! Как пришлось раскаиваться в том решении, которое он с таким трудом принял много лет назад! Его молитвы были услышаны, ему был предоставлен второй шанс, и теперь Бобби хотел завершить дело прежде, чем капризная судьба снова надует его. Ему представился второй шанс заполучить не только Лайзу Блэсс, которую он всегда любил, но и все остальное. При мысли о будущем сердце Бобби наполнялось счастьем. Лайза Блэсс, с ее способностью умиротворять и успокаивать, соединяла свое огромное богатство с политическим весом Бобби, и это вновь открывало перед ним блестящие перспективы. Опять можно рассчитывать на президентство. Весь во власти вновь пробудившейся под гул толпы мечты, Бобби повернулся, чтобы посмотреть на гостей, приглашенных на свадьбу.
Казалось, в этом огромном зале собрался весь Палм-Бич. Он предстал здесь во всей своей славе, вызывая благоговение своим самодовольством, гордо и надменно демонстрируя освященные временем богатство и могущество. Здесь собралась вся старая гвардия – Фиппсы, Манны, Уайденеры, Пулитцеры, Кимберли – и те, кто в один прекрасный день войдут в ее число – Лой Андерсоны, Лейди, Кушинги, Хэнли. Толпа членов Поло-клуба из Веллингтона: мясистые аргентинцы с голодными глазами и выпирающими бицепсами; сладкоречивые седовласые светские львы с красавицами женами и прыткими дочерьми; обедневшие англичане с устойчивыми неприятностями и шаткими моральными устоями. Здесь были политические союзники, несколько политических противников, щедрый набор евромусора. Потомки немецких оружейных магнатов, кучка особ псевдокоролевских кровей с Балкан и неизбежная стайка учтивых русских белоэмигрантов.
Да, все они прибыли сюда, чтобы присутствовать на бракосочетании двух самых влиятельных состояний города. Для них это была не столько свадьба, сколько коронация. Палм-Бич готовился к восшествию на престол нового короля и новой королевы, и придворные явились засвидетельствовать свою преданность.
Скотт Блэсс тем временем терзался муками, которые невидимой стеной отделяли его от окружающих. Съежившись на стуле с высокой спинкой, он все время невольно отводил глаза от готовившейся вступить в брак пары и нервно поглядывал на белый телефонный аппарат, который находился в нескольких дюймах от его руки. Несмотря на наэлектризованную атмосферу беспокойства, окутавшую его, Скотт все же успел отметить, что мать красива, как никогда. Выполненное в стиле миланских туалетов семнадцатого века кружевное, цвета слоновой кости, платье от Пэт Керр, с его почти целомудренным воротом, украшенным жемчугами, придавало Лайзе Блэсс одухотворенность, которой Скотт в ней раньше не замечал. Тонкие черты лица не изменились, однако их оставила напряженность, и ее место заняло тихое умиротворение. Его мать, пройдя сквозь очистительный огонь, родилась заново, и свет любви, который сиял в ее восторженных глазах, – тот самый свет, который Скотт тщетно надеялся когда-нибудь ощутить на себе, – устремлялся на ее будущего мужа. Круг замкнулся. Кривда должна была обратиться в правду, лед – в пламень. А на полях, где было посеяно зло, вот-вот взойдет урожай счастья. Да так ли это? Скотт вновь уставился на телефон, страстно ожидая звонка. Моля его не зазвонить. Он раздраженно оттянул жесткий воротник, чтобы свежий воздух помог избавиться от испарины, хотя понимал, что и это не облегчит пытки.
Из противоположных углов зала за его страданиями наблюдали две женщины. Кэролайн Стэнсфилд ранее не была знакома с сыном Лайзы Блэсс, однако ей показали юношу, и внешне он произвел на нее благоприятное впечатление. Будучи главой политической династии Стэнсфилдов и столпом высшего общества Палм-Бич, она неплохо разбиралась в тех качествах, которые привлекают избирателя. Скотт был замечательным экземпляром.
Высокий, хорошо сложенный, с неотразимыми для избирателей синими глазами, как у ее собственного сына Бобби. Очевидно, мальчик должен был унаследовать ум своей матери. Сын такой женщины, как Лайза, возникшей из ниоткуда, чтобы прибрать к рукам единственный мир, который что-то значит, непременно обладает верным политическим чутьем. Его нетрудно будет натаскать. Возможно, она, Кэролайн, сама возьмет его под свое крылышко и обучит искусству побеждать, как обучила своих собственных детей. Однако, что это он все время ерзает? Мужчина должен уметь сидеть спокойно и излучать достоинство. А тут создавалось впечатление, будто он собирается предстать перед расстрельной командой, а не присутствует на свадьбе матери, выходящей за жениха, лучше которого, пожалуй, в мире и не сыщешь. С легкостью, выработанной восьмьюдесятью пятью годами практики, Кэролайн Стэнсфилд отбросила раздражающую ее мысль и с царственной улыбкой обвела взглядом комнату.
Все было и вправду просто прекрасно. Как мудро поступила Лайза, освоив необходимые правила. Разумеется, Бобби тоже мог ее просветить, однако сердце у него к таким вещам, как подготовка свадьбы, по-настоящему не лежит. Кэролайн мысленно проверила те мелочи, на которые обычно обращают особое внимание люди, вращающиеся, как и она сама, в высшем свете Палм-Бич: визитка жениха, одинокая белая гвоздика в английском стиле – простая и без обрамления в виде зелени или вычурных веточек, – достойный галстук от Эндовера, прекрасно отутюженные брюки в тонкую полоску, ослепительно начищенные, удобные туфли с, по крайней мере, тридцатилетней родословной. А Лайза? Поистине великолепный компромисс между белизной целомудрия и деликатным намеком на многоопытность. Кружева, скорее, не белые, а цвета слоновой кости, но, тем не менее, дают ощущение чистоты. Прекрасный выбор. Букет совершенно неброский. Восхитительный вкус. Обычные белые маргаритки – тонкая демонстрация простоты и отвращения к аффектации, что так любят лучшие из лучших. Опытным, привередливым оком Кэролайн продолжала оценивать подготовительные мероприятия. Слуг более чем достаточно, все в одинаковых пепельно-серых визитках, полосатых брюках, с жесткими воротничками, аскотскими галстуками и в жемчужно-серых перчатках. Ни единого смокинга в комнате. Она сверилась с часами. Ровно полдень, единственное подходящее, на взгляд Кэролайн, время для свадьбы.
Прекрасно вымуштрованные мальчики из «Палм-Бич вэлет паркинг» Джона Кавекоса еще учтиво подгоняли нескольких запоздавших от «роллс-ройсов» по усыпанным лепестками цветов длинным коридорам роскошного старинного дома к главному залу, где знакомые друг с другом гости уже вытягивали шеи, словно страусы на амфетамино, чтобы выяснить, кто тут еще присутствует и, что важнее, кто отсутствует. Кэролайн могла бы их всех успокоить. Кому не было положено, отсутствовали. Присутствовали все, кому было положено. Форды, Дюпоны, Мики, Дадли. И целый выводок Кеннеди. Все до единого члены элитарного клуба «Коконатс», который собирался всего лишь раз накануне Нового года и приглашения которого ценились больше, чем телефонные звонки от президента; все члены правления клуба «Поинсиана», неусыпные ревнивые надзиратели за светской жизнью Палм-Бич; большинство членов клуба «Эверглейдс», разумное число из «Купально-теннисного клуба». Горстка представителей Пляжного клуба и никого, слава Богу, из «Палм-бич кантри-клуба». Затем шли представители Хоуб-Саунда но главе с Пермелией Прайор Рид, деспотичной правительницей клуба «Джюпитер-айленд», пасущей маленькое стадо Даблдеев, Дилонов и Очинклоссов.
Блуждающий взор Кэролайн Стэнсифлд вернулся к Скотту, и вновь в гармонию был внесен разлад. Что же, в конце концов, с ним происходит? Вид у него был невероятно – что это за глупое слово употребляют теперь? – «убитый». Как раз к этому времени прекрасно настроенные антенны Кэролайн Стэнсифлд, наследие почти вековых политических и светских интриг, уловили какие-то тревожные сигналы, поступающие в ее мир.
В пятидесяти футах от Кэролайн стояла ее внучка Кристи, цветы вокруг которой должны были бы создать ощущение рая, однако она чувствовала себя, как в аду. Королевская безмятежность рядов белых орхидей, расположенных по обе стороны от Кристи и оттенявших ее тонкую красоту, усиливала ее болезненное напряжение. Взор Кристи также был обращен на Скотта Блэсси. Но, в отличие от бабушки, она точно знала, о чем он сейчас думает. Сколько еще оставалось времени? Что они станут делать, когда время выйдет? В отсутствие указаний свыше не оставалось ничего иного, кроме как взять на себя роль Всевышнего. Кристи оторвала взгляд от мучительно напряженной фигуры возле телефона и посмотрела на пару, пребывающую в блаженном наведении. Способна ли она поступить так со своим отцом, когда дело зашло столь далеко? Она просто не знала этого и понимала, что этого не знает и Скотт. Поверх моря застывших в ожидании лиц Кристи удалось поймать бегающий взор Скотта. Может, попробовать поддержать его телепатически? Кристи собрала всю волю в кулак и направила Скотту мысленно послание с зарядом бодрости, в котором так отчаянно нуждалась сама. Синие глаза поблагодарили ее, и Кристи удалось изобразить полуулыбку. Скотт. Бедный Скотт. Судьба отняла его у нее – только затем, чтобы вернуть снова, благодаря этому жуткому парадоксу, называемому жизнью. Скотт, который так страшно обидел ее. Скотт, который был теперь ее товарищем; который раньше был ее возлюбленным, а теперь стал чем-то гораздо большим.
Отец Брэдли, приходский священник храма Милосердия у Моря – этого украшенного колоннадой здания, где принимали крещение и последнее напутствие принадлежавшие к англиканской церкви обитатели Палм-Бич, где они соединялись и молились, – приготовился к освященному временем ритуалу. Загорелый и бодрый, он непринужденно, как свой среди своих, прохаживался в толпе своих феноменально богатых прихожан. Отец Брэдли не мог припомнить, чтобы ему приходилось присутствовать на столь знаменательной свадьбе, и, казалось, все находилось под контролем; однако даже сейчас, стоя здесь и болтая с наиболее влиятельными гостями новобрачных, он не мог перебороть дрожь какого-то тревожного предчувствия. Он мог бы совершить этот ритуал с закрытыми глазами. Что же беспокоиться? Разумеется, в церкви все было бы проще, однако повторный брак вполне допустимо проводить в домашних условиях, тем более в таком доме, как у Стэнсфилдов. Отец Брэдли взглянул на свои часы. Без двух минут двенадцать, и все в порядке. Но отчего же, Боже, ему хочется добавить слово «пока»?
Мэгги на мгновение ушла в мир собственных воспоминаний. Она была самой давнишней подругой Лайзы, однако теперь их пути разошлись. Этот дом, великолепие свадьбы символизировали ту пропасть, которая пролегла между ними. В прежние времена были тяготы и горести в гимнастическом зале Уэст-Палма, наспех проглоченные в закусочных гамбургеры, радости и заботы создания собственного бизнеса, который они обе так любили, а она – любила по-прежнему. Однако теперь закусочные уступили место сервису Джона Санкела, деликатесам, которые были любовно расставлены на покрытых белой кисеей и муаровой тафтой буфетных столах, тянувшихся вдоль стен огромной столовой за дверью. Много лет назад в квартире Лайзы, давно уже превратившейся в подземный гараж небоскреба на Саут-Флэглер, стояли в горшках ареки и яркие бальземины. Здесь же были темно-пурпурные и белые орхидеи, гирлянды зеленых виноградных лоз, которые вились над буфетными столами в таком изобилии, что дух захватывало; они свободно ниспадали на безупречные скатерти и сплетались в вазах с сочными тропическими фруктами: киви, папайя и мускатным виноградом. Мэгги наблюдала за маленькой армией официантов в белых сюртуках, готовых принять толпу свадебных гостей; она слышала, как неувядающий Питер Дачин разминает пальцы на рояле «Стейнвей»; она старалась не попасть в вездесущий объектив Боба Давидоффа, который видел светских свадеб больше, чем любой смертный; и еще она отметила скромные цветы на четырехъярусном свадебном торте, заменявшие крошечные фигурки невесты и жениха, которые, по обычаю, предпочла бы она, как и вся остальная Америка. Возможно, сами по себе все это были мелочи, однако, они говорили о многом. Все это были элементы того условного языка, по которым эти люди узнавали друг друга. Это было тайное общество со множеством знаков и сигналов, жестов и невысказанных намеков. Что-то было «принято». Что-то было «не принято». Этому никто не учит. Этому нельзя научить. Это постигается постепенно. Когда принадлежишь к ним. Когда живешь этой жизнью. Уже в подростковом возрасте ты можешь за сорок футов распознать чужака. Это так же просто, как и невероятно. Какие правила требовали, чтобы было восемь подружек невесты – и все в одинаковых платьях пастельных тонов? Кто решил, что свадебные подарки должны быть выложены на всеобщее обозрение на покрытых белым дамастом столах в библиотеке? Почему имеется шампанское «Тейттинджер»? Все это оставалось загадкой, и Мэгги не могла избавиться от чувства, что она здесь совершенно посторонняя.
Мэгги повернулась, чтобы взглянуть на Лайзу, и тут же ее сердце наполнило знакомое чувство любви. Лайза, которая так много страдала, и вот наконец оказалась на вершине счастья. Но отчего в лице Кристи ни кровинки и так смертельно бледен Скотт? Отчего на них смотрит Кэролайн Стэнсфилд, и на ее старушечьем лице стало еще больше морщин – от волнения и тревоги? Как только эти беспокойные мысли взбудоражили ее деятельный ум, Мэгги ощутила подспудные вибрации. «Боже, должно случиться что-то ужасное». Она почувствовала, как ее рука непроизвольно потянулась ко рту, а язык пересох. «Нет. Ни в коем случае. Не в этот долгожданный момент. Неужели последними гостями на этой свадьбе станут тени отцовских грехов?»
Глава 1
Бобби Стэнсфилд поймал волну, и на короткое мгновение мир оказался в его руках. Доска под ногами подпрыгивала и взбиралась ввысь, а вместе с ней взлетело и сердце. Вечерело, утомленное солнце склонилось за пальмы, по поверхности моря побежали золотые танцующие тени. Последний вечерний бурун, и, кажется, он будет сегодня лучшим.
Словно птица-мститель, Бобби планировал на пляж, согнув тело в классической для серфинга позе, и пока он летел к песку, душа его тоже парила – благодарная за этот день и за его красоту. В жизни Бобби таких моментов было немного, и в свои тринадцать лет мальчик уже научился распознавать их.
Теперь волна почти что спала. Бобби намеревался использовать ее до конца с шиком. Почувствовав, как иссякает энергия доски, он изогнул дугой спину, напряг ноги, а затем с криком, похожим на прощальный, ринулся в бледно-голубое небо Флориды. Тело Бобби очутилось в объятиях хаоса, а в глазах рассыпался сумасшедший калейдоскоп объемных красок. Небо, скользящие облака, розовая пляжная кабинка, пузырящаяся, как шампанское, вода сменилась теплой темнотой под волнами Норт-Энда. Несколько секунд Бобби несся по воле течения, уверенный, что его не подведут сильные руки и ноги, принимая удары откатывающихся назад волн. Он ощутил на своей груди жесткий песок, стук в ушах от растущего давления – и вот он уже плыл вверх, чтобы вновь вернуть себе тот мир, который он совсем недавно покинул. Бобби вырвался на поверхность. Фантазии уступили место реальности.
Этот путь он проделывал тысячи раз. Сотня ярдов по еще теплому песку, еще сотня – по выцветшему пляжному настилу к пузырящемуся гудрону дороги. Иногда он этот путь проделывал со смехом и шутками – если возвращался домой с другими серфингистами, у которых из-под мускулистых, бронзовых от загара рук свисали доски, а покрытые пятнами соли волосы трепал и ерошил поздний летний бриз. Сегодня, однако, Бобби был один, и это его радовало. Скоро он вернется в огромный, пульсирующий энергией дом, с урчанием и скрежетом двигателей его непрерывной, напряженной деятельности, от которой невозможно было ни отвлечься, ни убежать. Бобби забрался на велосипед, небрежно перебросил доску под мышку и покатил по бульвару Норт-Оушн.
У величественных ворот особняка он неожиданно решил изменить свой маршрут. Почему-то захотелось еще разок взглянуть на волны. Иногда можно по небу, по бризу, по поведению ныряющих пеликанов предсказать, какой будет прибой на следующий день. Поэтому, оставив доску и велосипед, как обычно, в просторном гараже, Бобби скользнул вдоль стены огромного дома в сторону волнореза, который защищал особняк от непредсказуемого моря.
В его маршрут входил кабинет отца – круглая комната, пристроенная к дому в постмизнеровском стиле. Бобби но привычке бросил быстрый взгляд в окно. Все в семье благовели перед производящим внушительное впечатление сенатором. Все, за весьма примечательным исключением матери. Иногда отец здесь надиктовывал речь перед большим письменным столом с тумбами, снисходительно выговаривая зычным голосом высокопарные банальности и в высшей степени удовлетворенно улыбаясь в предвкушении реакции какой-то будущей аудитории. Или же он смотрел бейсбол, с удовольствием потягивая из толстого хрустального бокала в правой руке темно-янтарный бурбон, который любил пить вечерами. Изредка, царственно положив ноги на скамеечку с гобеленовой подушкой, со смятым номером «Уолл-стрит джорнэл», покоящимся на его все еще поджаром животе, он смачно похрапывал в кресле, обитом потертым мебельным ситцем. Сегодня, однако, занятие у него было совершенно иного рода. Он занимался с кем-то любовью на диване.
Бобби Стэнсфилд замер, а его светло-голубые глаза на мальчишечьем лице чуть не вылезли из орбит. Вопрос «что делать?» не возник ни на мгновение. Не каждый день сыну доводится видеть отца за таким занятием, и Бобби не собирался упускать ни миллисекунды этого зрелища. В нем боролись противоречивые чувства – страх, возбуждение, любопытство, отвращение: они переплелись, как две непристойные фигуры на диване в кабинете. Бобби был в ужасе, однако юношеская любознательность прочно удерживала его на месте.
Сенатор Стэнсфилд был явно не Рудольф Валентино. Он занимался любовью с той же осторожностью, мягкостью и изощренностью, которые всегда были характерны для его чрезвычайно успешной политической карьеры. Это была фронтальная атака, позиция с четко выраженной задачей; все более тонкие оттенки чувств были отброшены. Горячий влажный воздух выносил раздражающие звуки половой активности из открытого окна и неловко смешивал их с другими звуками наступающего во Флориде вечера – тихим шипением поливальных машинок на газонах, приглушенным грохотом прибоя – и были для Бобби, пожалуй, самым неприятным аспектом во всем этом удивительном деле. Никто не подготовил его к этому на школьном дворе, где «правда жизни» была так же доступна, как выпивка и сигареты.
Кто же, черт побери, эта девушка? Ответ подсказали длинные загорелые ножки. Белые туфли, рискованно оставленные на ногах, подкрепляли вывод. Это была Мэри Эллен. Без сомнения. Горничная матери. Боже! Бобби бросило в жар и холод, когда в его мозгу лихорадочно пронеслись мысли о последствиях. Во-первых, вопрос об интиме с наемной прислугой. Второй, и гораздо более удручающий вопрос – о ревности. В понимании Бобби Мэри Эллен обладала всеми достоинствами прекрасного ангела, и Бобби был не на шутку влюблен в нее. Она была веселой, яркой и жизнерадостной – то есть имела все те качества, которых столь явно не хватало его трем плосколицым сестрам, – и Бобби менее всего ожидал увидеть ее под собственным отцом на диване.
Бобби наблюдал за ними, как зачарованный. Ни любовник, ни любовница не посчитали нужным снять одежду. Ярко-зеленые поплиновые брюки отца свободно болтались на уровне колен, а рубашка цвета морской волны, от братьев Брукс, по-прежнему прикрывала верхнюю часть его могучего торса. Мэри Эллен также не тратила времени на раздевание, – через широко распахнутое окно Бобби видел белое хлопчатобумажное форменное платье, задранное до талии, и даже разглядел хлопчатобумажные карамельно-розовые полосатые трусики. Бобби вновь охватило отвращение, однако кровь Стэпсфилдов подсказала ему, что пристальное наблюдение за этой сценой может дать ему некие преимущества. Эмоции могу быть рассмотрены позднее. Сейчас же главное – уловить действие.
И тут, совсем неожиданно, на него, словно приливная волна, обрушилась эта мысль. Мать! Известно ли об этом матери? Как же, Господи, она поступит, если узнает об этом?
Но пока Бобби мучительно разбирался с мыслями о матери, возня на диване подошла к заключительной фазе. Мельтешащие конечности любовников закрутились, как в водовороте, последовало бешеное убыстрение темпа. Неожиданно ноги Мэри Эллен как бы потеряли координацию и пустились в диком ритме молотить воздух, трястись, дергаться и вибрировать от охвативших ее конвульсий. Наконец отец словно отключился – рухнул, обессиленный, точно марионетка, у которой внезапно перерезали веревочку.
Бобби – невольному наблюдателю, свидетелю отцовской неверности, обманувшемуся в той Мэри Эллен, которая жила в его мечтах, – показалось, что в это короткое мгновение детство его ушло навсегда.
* * *
Бобби угрюмо смотрел на стеклянную поверхность моря, расстилавшуюся за отутюженными газонами. Было лишь одиннадцать часов, но солнце уже диктовало свои условия красавице Палм-Бич, своей рабыне и любовнице. Легкий утренний бриз спал, и ленивым пеликанам, которые до этого легко парили в воздушных течениях, теперь приходилось бороться за свою добычу. Во влажной жаре только они проявляли признаки какой-то деятельности. Сам Бобби лежал на покрытом белым полотенцем шезлонге, и южное солнце покрывало его юношеское тело медово-коричневым загаром. Из транзисторного приемника рядом с ним доносилось пение Конни Фрэнсис.
Отношение Кэролайн Стэнсфилд к прямым солнечным лучам было прямо противоположным. Оберегая свою нежную, белую, словно лилия, кожу, она сидела под огромным парусиновым зонтом кремового цвета, недоступная для лучей, вызывающих морщины. Ее неприязнь к солнечному свету считалась в семье некой причудой, и остроты на этот счет были допустимы, Кэролайн обычно присоединялась к этим, в общем-то, традиционным шуткам на свой счет, и когда в семье осторожно посмеивались над нею, ее мелкие и четкие черты лица освещала одна из ее улыбок. Во многих отношениях эта склонность оставаться в тени символизировала ее роль в семье Стэнсфилдов. Считалось общепризнанным, что быть центром внимания – удел общительного, дружелюбного сенатора и, в меньшей степени, шумных детей. Однако это не роняло несомненного авторитета Кэролайн. Когда Кэролайн Стэнсфилд говорила, что случалось не часто, все слушали, и никто не мог объяснить точно, почему. Была ли тому причиной родословная, тянувшаяся из восемнадцатого века? Или то, что ей принадлежало довольно значительное количество акций Ай-би-эм? Или спокойная, неоспоримая уверенность ее аристократического голоса? Никто этого не знал. Однако было несомненно: это не имело никакого отношения к ее физической привлекательности. Возможно, когда-то внешность ее была «приятной» – таким эвфемизмом пользуются богатые и знатные для обозначения внешности, которую менее удачливые люди называют «простой», – однако годы взяли свое. Широкие, отлично приспособленные для деторождения бедра сработали нормально, однако шестеро детей – причем двое, как Макбет, были извлечены «до срока из утробы материнской», с помощью кесарева сечения – не способствовали улучшению фигуры. Следствием кормления грудью, как того требовала религия от матери – источника всего сущего, стал огромный и бесформенный бюст. Короче, в качестве объекта сексуального влечения Кэролайн Стэнсфилд оставляла желать много лучшего, и в результате сенатор Стэнсфилд перед каждым исполнением супружеского танца плодородия со своей несоблазнительной, но феноменально влиятельной женой всегда требовал стакан водки; нынче же он вовсе избегал ее спальни. Большинство людей и не догадывались, что сама Кэролайн предпочитала именно такой порядок вещей.
Всю эту знойную ночь Бобби терзали сомнения по поводу его дальнейших шагов; различные стороны его характера конфликтовали друг с другом. Отчасти он был убежден, что делать ничего не надо. Сердца болят только из-за того, что видят глаза и повторяют языки. Это знают все. Промолчав, он избавит мать от боли и сохранит у нее веру в отца. С другой стороны, быть может, его долг – сообщить обо всем матери. Возможно, если она узнает о внебрачной связи сенатора, то сможет пресечь ее в зародыше, до того, как замаячат такие чудовищные перспективы, как развод или разъезд. Однако в эмоциональном уравнении была еще одна составляющая, та, которая жила в крови мальчика и которую мог учитывать только Стэнсфилд. Впервые в жизни Бобби получил возможность воспользоваться тем, к чему был предрасположен генетически. Властью. Стэнсфилды упивались ею в течение столетия. Они боролись за нее, они молились на нее, ставили ради нее на карту все и никогда не пресыщались ею. Сенат, верховный суд, высокие правительственные учреждения осыпали своими служебными привилегиями поколения амбициозных, коварных Стэнсфилдов. От них ускользало только президентство, и, ворочаясь ночью в своих постелях, все члены семьи, достойные своего имени, беспрестанно мечтали об этой вершине власти.
Нельзя было отрицать того, что в руках Бобби теперь находится рычаг власти. Наконец-то у него появилось какое-то преимущество перед могущественным отцом. Однако и тут возникала дилемма. С одной стороны, он тринадцать лет был вынужден мириться со свирепой тиранией, бездумной жестокостью, проявляемой почти что походя, с презрением и унизительными наказаниями, которым подвергался в тех случаях, когда он, старший сын, не оправдывал безудержного честолюбия беспринципного сенатора. В этом плане месть казалась уместной и даже страстно желаемой. Но в то же время и несмотря на бесспорное преимущество положения, в котором оказался Бобби, он вовсе не испытывал от этого радости. Хорошо, пусть его отец – бесчувственный и въедливый надсмотрщик, но, тем не менее, он остается весьма внушительной фигурой, и Бобби страшно гордился им. Как это ни странно, происшедшее на самом деле ни на йоту не подорвало уважения к отцу. Как раз напротив. В конце концов, заниматься любовью с роскошной двадцатилетней девицей через две недели после своего шестидесятилетия – это тебе не козел начихал.
Теперь о Мэри Эллен. О Мэри Эллен, которая могла зажечь Бобби, как свет включить, грациозно, словно манекенщица, двигаясь по комнате. Забавная, добрая Мэри Эллен, которая заставляла Бобби смеяться и смеялась над жизнью сама. Неожиданно ее положение в доме стало не столь уж надежным. Отчасти Бобби это было небезразлично. Он с трудом заставил себя выкинуть эту мысль из головы. Стэнсфилды были запрограммированы на то, чтобы управлять своими чувствами. Им следовало ценить такое качество, как твердость. Их сердцам было позволено страдать за Америку, за бедных, за слабых, за голодных, однако друг, оказавшийся в беде, попадал в конец этого списка приоритетов. Плохо, что людям бывает больно. Людям всегда бывает больно. И ему бывало больно. Главное то, что в его руках – власть, а его учили, что властью надо пользоваться. Главный вопрос заключался лишь в том, как ею пользоваться.
И поскольку жесткий человек в Бобби Стэнсфилде боролся с мягким человеком, мальчик беспокойно завозился в своем чрезвычайно удобном шезлонге, ощутив впившиеся в бока шипы дилеммы. И тут, совсем неожиданно, пришло решение. Оно пришло само собой. Такова жизнь. Полчаса размышляешь, когда вставать из постели, а затем с удивлением обнаруживаешь, что ты уже сбросил одеяло. Бобби щелкнул выключателем транзисторного приемника, и Конни Фрэнсис, умолявшая своего любимого быть более чутким, смолкла на полуслове.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?