Текст книги "Что-то не так"
![](/books_files/covers/thumbs_240/no-cover.jpg)
Автор книги: Пелам Вудхаус
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Пэлем Грэнвил Вудхауз
Что-то не так
1
10 сентября 1929 в нью-йоркской резиденции Дж. Дж. Бэньяна собрались одиннадцать гостей; почти все толстые и все, за исключением Мортимера Байлисса, миллионеры. В дооктябрьские дни этого, 1929 года в Нью-Йорке от них прохода не было – куда ни плюнь, обязательно попадешь в миллионера.
Может статься, в понедельник он как раз не при деньгах, но уж к пятнице-то вернет с прибылью и на этом не остановится. Каждый из гостей Дж. Дж. Бэньяна час-два назад увеличил свой капитал тысчонок так на сто; можно не сомневаться, что Кеггс, английский дворецкий Бэньяна, а также остальная прислуга в доме на Парк-Авеню заметно пополнили карман, равно как и два шофера, десять садовников, пять конюхов и повар в Мидоухэмптоне, Лонг-Айленд, куда мистер Бэньян выезжал на лето.
Потому что акции росли, как на дрожжах, барабанный бой, звон фанфар и гудение труб возвестили начало золотого века. В те счастливые дни у людей осталась одна забота: куда девать легкие деньги, которые милостивое Провидение щедро сыплет из бездонного Рога Изобилия.
Этот-то вопрос и обсуждали гости. (Обед закончился, Кеггс величаво удалился, оставив их потягивать сигары и кофе.) Обсуждение было в самом разгаре, когда вмешался Мортимер Байлисс, который до того сидел нахохлясь и молча кривил губы.
Мортимер Байлисс был хранителем всемирно известного Бэньяновского собрания живописи. Мистер Бэньян любил приглашать его вместе с приятелями-финансистами, отчасти – чтоб внести интеллектуальную струю, но, главное, чтоб потешить свое немудреное чувство юмора: Мортимер Байлисс был необыкновенно остер на язык и поминутно говорил гадости всем, кроме хозяина, а того это страшно веселило. Мистер Байлисс был высок, худ, желчен и походил на Мефистофеля-язвенника; коллеги не жаловали его за крайнее высокомерие.
Гостей мистера Бэньяна он считал невеждами и филистерами, их глупая болтовня оскорбляла его слух.
– Яхты! – передразнил он. – Дворцы на Ривьере! О, Господи, о, Монреаль! Неужели ваши куриные мозги совсем ни на что не годятся? Что бы вам не получить от неправедного богатства хоть каплю удовольствия?
– В каком смысле удовольствия? – переспросил самый тучный миллионер.
– В том смысле, чтобы у вас появился какой-то интерес в жизни. – Мортимер Байлисс сверкнул черным моноклем и остановил взгляд на безобидном коротышке, удивительно схожем с перепуганным кроликом. – Вот вы! – сказал он. – Брустер, или как вас там. Вы когда-нибудь слышали о Тонти[1]1
Рассказ про Тонтину Стивенсон написал совместно с пасынком, Ллойдом Осбурном.
[Закрыть]?
– Конечно. Он написал песню «Прощай».
– Ее написал Тости, недоумок. Тонти был итальянский банкир, который процветал в семнадцатом веке и, когда не говорил людям, что в данных обстоятельствах не видит возможности продлить им кредит, изобрел тонтину.
Если вы спросите, что такое тонтина…
– Я знаю, – вмешался Дж. Дж. Бэньян. – Это когда компашка сбрасывается, создает фонд, а деньги копятся, пока все не перемрут, кроме одного – он и забирает кругленькую сумму. Верно?
– Правильно до последней мелочи, Дж. Дж. Мы с вами люди образованные.
– Кто-то написал рассказ про тонтину.
– Роберт Луис Стивенсон.
– Точно. Помню, зачитывался в детстве.
– У вас прекрасный вкус. Кто-нибудь из вас, недоучек, читал Стивенсона? Нет? Так я и думал. Разумеется, вы читаете только «Биржевой вестник» и сборники анекдотов. Полуграмотные дебилы, – сказал Мортимер Байлисс и налил еще бокал коньяка, на который врачи запретили ему даже смотреть.
– К чему вы вспомнили про Тонти, Морт? – сказал Дж. Дж. Бэньян. – Предлагаете нам устроить тонтину?
– Да, а что? Разве это не забавно?
– М-м.
Человек, которого назвали Брустером, наморщил лоб. Он вообще туго соображал во всем, кроме цифр.
– Я что-то не понял, Дж. Дж. Что должно произойти? Положим, мы сбросимся по тысяче долларов…
– По тысяче? – фыркнул Мортимер Байлисс. – Пятьдесят тысяч, не меньше. Вы же хотите, чтоб было интересно?
– Ладно, по пятьдесят. И что?
– Вы умираете – с этим в силах справиться даже вы. Умираете один за другим, а последний забирает банк. Дж. Дж. минуту назад объяснил все со свойственной ему четкостью, но, похоже, он говорил бетонной стене. Чем плохи дешевые муляжные головы? Они не работают.
До миллионера-гипертоника постепенно начало доходить. Он сказал, что, по его мнению, это все равно как дожидаться смерти богатого родственника, и Мортимер Байлисс заверил, что в точности так.
– Мне это не по душе.
– Тонти считал иначе.
– По-моему, просто какая-то жуть. И еще. Выигравший получит свое лет так в девяносто, на что ему будут деньги? Дурость какая-то.
Шесть миллионеров согласились, что это дурость.
– Большинство против вас, Морт, – сказал Дж. Дж. Бэньян. – Придумайте что-нибудь получше.
– Как насчет ваших сыновей?
– Простите?
– У всех у вас есть сыновья, по большей части – редкие поганцы.
Устройте тонтину для них. Нет, погодите… – Мортимер Байлисс поднес палец ко лбу. – Меня посетила и впрямь гениальная мысль. Без сомнения, это от бренди. Устройте тонтину для своих оболтусов, но договоритесь, что деньги достанутся тому, кто последним женится. Женитьба, смерть – в сущности одно и то же.[2]2
Мортимер Байлисс сорок три года прожил холостяком и собирался таковым умереть.
[Закрыть]
На этот раз ему удалось заинтересовать слушателей. Миллионеры загудели.
Сообразительный миллионер тут же принялся растолковывать миллионерам-тугодумам.
– Если каждый из вас вложит по пятьдесят тысяч, исходный капитал составит более полмиллиона, а…
– С капитализацией процентов… – промурлыкал Дж. Дж. Бэньян, смакуя слова, словно марочный портвейн.
– В точности так. Все эти годы будут идти проценты. Ко времени выплаты набежит миллион. Достойный выигрыш, а теряете вы, самое большее, первоначальную ставку, которую вы так и так потеряете, когда грянет кризис.
Как сказал кто-то из современников Тиберия: «Этот мыльный пузырь (Рим, то есть) раздулся настолько, что лопнет от первой же встряски». То же будет и здесь, мои дорогие, грядет кризис, да такой, что у вас коронки послетают с зубов и мозжечок уйдет в пятки.
Загудели возмущенные голоса. Конечно, Мортимер Байлисс – записной шут, но всему есть предел. Даже Дж. Дж. Бэньян прикусил губу.
– Ну знаете, Морт!
– Ладно. Мое дело предупредить. Прострелите мою старую седую голову, но теперешнее безобразие – ненадолго. Гадаю по спитой чайной заварке. Мое скромное состояние надежно вложено в государственные облигации, что и вам советую. Когда цена любой грошовой акции взвинчена в десятки раз, рано или поздно случится обвал. Вот я и предлагаю устроить тонтину для сыновей, чтобы хоть одному бедолаге не побираться на вокзале. Разумеется, я не знаю, насколько плутократы доверяют друг другу – вероятно, ни на йоту, и правильно, – но мне доводилось слышать, что джентльменское соглашение вы соблюдаете. Так это, Дж. Дж.?
– Конечно, так. Джентльменское соглашение! Это святое.
– Думаю, вы понимаете, что нужно держать язык за зубами. Только намекните, чего лишат священные узы, и вы получите одиннадцать закоренелых холостяков. Генрих XVIII и Брайен Янг[3]3
Брайен Янг (1801-1877) – второй глава секты мормонов. Считается, что он был женат на двадцати семи женщинах и имел пятьдесят семь детей.
[Закрыть] остались бы безбрачными, узнай они, что зов сердца обойдется им в миллион зеленых. Ну вот, мое дело – предложить.
Мортимер Байлисс обвел собравшихся ненавидяще-презрительным взглядом, сверкнул моноклем, подлил себе коньяка и откинулся в кресле – ни дать, ни взять Мефистофель, только что предложивший перспективному клиенту интересную сделку. В наступившем молчании можно было бы услышать, как упала акция.
Нарушил его Дж. Дж. Бэньян.
– А что, – сказал он, – по-моему, наш друг Морт советует дело.
2
Прекрасным летним утром солнышко не жалело сил на лондонское предместье Вэли-Филдз, милостиво озаряя обсаженные деревьями улочки, ухоженные садики, старинные ворота и вознесшиеся ввысь телевизионные антенны.
И правильно делало: в Англии вряд ли сыщется более приятный пригород.
Здешний житель, майор Флуд-Смит, назвал его как-то в письме «благоуханным оазисом». Майор писал в «Южно-Лондонский Аргус» о зверствах местного Департамента по налогам и тарифам, письмо отдал кухарке, та забыла отправить, нашла через три недели в комоде и сожгла в печи, а издатель все равно бы не напечатал, поскольку оно шло в разрез с линией, которую «Аргус» неуклонно отстаивал; однако – подчеркиваем – в словах о «благоуханном оазисе» майор был совершенно прав. Он попал в точку, угадал самую суть и подметил исключительно верно.
Другие предместья гордятся шикарными магазинами, площадками для катания на роликах, кинотеатрами; Вэли-Филдз специализируется на цветах и траве.
Каждую весну здесь сеют больше семян, вытаскивают больше газонокосилок, берут напрокат больше садовых катков и покупают больше патентованной смеси от зеленой тли, чем в любом другом населенном пункте по южную сторону Темзы.
Отсюда то сельское очарование, из-за которого – воспользуемся еще раз выражением майора Флуд-Смита – сдохни, не поверишь, что до площади Пикадилли всего семь миль (а по воздуху и вообще пять). Когда выходишь из пряничного вокзала, кажется, что эти-то края и навели Теннисона на мысль об острове-долине Аваллон, где не падет ни дождь, ни снег, ни град, где даже ветер, и тот неслышно веет.
Из всех прелестных уголков Вэли-Филдз (а их так много, что и не перечислишь), старожилы с особой гордостью показывают «Тутовую Рощу» – тупичок сразу за Розендейл-род, утопающий в сирени, миндале, боярышнике, рябине и золотом дожде. Его-то солнце и озаряло сегодня с особенной любовью.
В дом, который романтик-строитель назвал «Лесным Замком», лучи попадали сквозь уютный садик и, вспыхнув на стеклянной двери, освещали, среди других занимательных вещей, «дружную семейку» в горшке, ходики с кукушкой, пленную канарейку, аквариум с рыбками, фотографию замечательно красивой девушки в серебряной рамке, подписанную «С любовью, Элейн», и другую фотографию, в парной рамке, запечатлевшую пожилого господина с длинной верхней губой и нависшими бровями, автора строки «Искренне ваш, Аффенхем». После долгого пути солнечный луч отдыхал на дородной фигуре Огастеса Кеггса, отставного дворецкого, устроившегося в кресле почитать «Таймс». На газете стояло «20 июня 1955».
Двадцать пять лет и девять месяцев, прошедшие с обеда у Дж. Дж. Бэньяна, унесли и хозяина, и почти всех его гостей, но едва коснулись Кеггса. Ученые, возможно, знают, почему дворецкие не старятся, как мы, во всяком случае – внешне. Кеггс, примостивший ноги на скамеечку и посасывающий легкую сигару, выглядел почти в точности как четверть века назад.
Тогда он походил на римского императора, который злоупотребляет мучным, сейчас – на чуть более тучного императора, который отчаялся считать калории и всему на свете предпочитает добрую порцию вареной картошки с хорошим куском масла.
Он так основательно просел в подушку, что, казалось, его поднимет только землетрясение, однако это было не так. Как только открылась дверь и вошла невысокая белокурая девушка, Кеггс, правда, не вскочил, но медленно приподнялся, словно учтивый гиппопотам, выползающий из речного ила. Девушка звалась Джейн Бенедик и доводилась племянницей лорду Аффенхему, у которого Кеггс, вернувшись из Америки в начале тридцатых, служил дворецким вплоть до окончательного ухода от дел.
– Доброе утро, мистер Кеггс.
– Доброе утро, мисс.
Джейн была вполне миловидна – голубые глаза, маленький носик, ладная фигурка – и ничем бы особенно не выделялась, если б не удивительный, редкой красоты голос. В минуты поэтического настроя лорд Аффенхем сравнивал его со звяканьем льда в бокале виски.
– Я бы не стала вас беспокоить, – сказала Джейн, – но они требуют свой завтрак, а я не могу отыскать «Таймс». Это не вы утащили?
Кеггс слегка смутился.
– Я, мисс. Извините. Я проглядывал объявления о бракосочетаниях.
– Вычитали что-нибудь интересненькое?
– Да, мисс, для меня – да. Я узнал, что мистер Джеймс Брустер вчера женился.
– Это ваш друг?
– Сын джентльмена, который много лет назад, в Нью-Йорке, был дружен с моим тогдашним хозяином.
– Понятно. В ранний или американский период вашей жизни.
– У меня появилось что-то вроде хобби – слежу, как складывается семейная жизнь у сыновей тогдашних знакомых Дж. Дж. Бэньяна. По старой памяти, полагаю.
– Такая привязчивость делает вам честь. Бэньяна? Он имеет какое-нибудь отношение к Роско Бэньяну, который поселился в Шипли?
– Это его отец, мисс. Богатейший человек. Как остальные, он много потерял на биржевом крахе 1929-го года, но, по моим прикидкам, после уплаты налога на наследство молодой мистер Бэньян получил миллионов двадцать.
– Ух ты! А дядя Джордж говорит, он торговался, как на восточном базаре. Он ведь не женат?
– Не женат, мисс.
– Ну, подарочек кому-то достанется!
– Думаю, вы правы, мисс, если он не сильно изменился с тех пор, как я служил у его отца. Отвратительнейший был мальчишка.
– Вот уж точно! Про Роско Бэньяна я такого могу нарассказать!
– Вы, мисс? Когда вы успели с ним познакомиться?
– В ранний или американский период моей жизни. А вы не знали, что в начале войны меня с кучей других детей эвакуировали в Америку?
– Не знал, мисс. Я отошел от дел и, когда начались военные действия, уже не служил у его милости.
– Так вот, меня эвакуировали. Дядя Джордж отправил, добрые люди приняли. Лето добрые люди проводили в Мидоухэмптоне. У Бэньянов там дом. В ваше время он уже был?
– Да, мисс. Мы каждое лето выезжали туда в середине июня и оставались до Дня Труда[4]4
День Труда в Америке празднуется в первый понедельник сентября.
[Закрыть]. Очаровательнейшее место.
– Мне бы оно больше понравилось, если б не Роско. Этот гад отравил мне всю тамошнюю жизнь. Завел подлую привычку – там все купались в пруду, так он подплывает ко мне и топит. Как-то продержал под водой столько, что я раздулась, словно газометр, успела всю жизнь вспомнить, а один божественный мальчик сказал – не отпустишь, башку сверну. Отпустил, конечно, но я все равно вижу его в страшных снах. А спустя столько лет он объявляется здесь и выгоняет меня из родного дома! В странном мире мы живем, мистер Кеггс.
– Золотые слова!
– Ладно, теперь ничего не поделаешь, – сказала Джейн. – Ой, а это кто?
– Мисс?
Джейн стояла перед столиком.
– Вот: «С любовью, Элейн». Она ведь сегодня появилась?
– Точнее, мисс, я получил ее вчера.
– Кто это?
– Моя племянница Эмма, мисс.
– Тут написано Элейн.
– Ее сценический псевдоним – Элейн Донн.
– Она актриса? Неудивительно, с таким-то лицом. Красавица!
– Да, многие восхищаются.
– Эмма Кеггс?
– Билсон, мисс. Ее мать, моя сестра Флосси, замужем за Уилберфорсом Билсоном.
Джейн притихла, ошеломленная вестью, что у сверхчеловека есть сестра по имени Флосси. Интересно, как же она его называет – неужели Гас? В это время снаружи послышались тяжелые шаги.
– Дядя Джордж изволили выйти, – сказала Джейн. – Надо пойти, приготовить ему завтрак.
Пухлое лицо Кеггса омрачила тень. Бывший дворецкий поневоле смирился, что обедневший лорд Аффенхем из экономии живет в пригороде, но душа его содрогалась, когда племянница его милости пачкала руки готовкой. Огастес Кеггс хоть и провел значительную часть жизни в Америке, сохранил глубокое почтение к родной аристократии.
– Мне очень неприятно, что вам приходится стряпать, мисс.
– Должен же кто-то, раз ваша миссис Браун больна. И не говорите, что у меня плохо получается.
– Вы стряпаете прекрасно, мисс.
– Дома набила руку. У нас вечно не было кухарки.
Кеггс ностальгически вздохнул.
– Когда я был дворецким в Шипли-холл, у его милости насчитывалось десять человек прислуги.
– А взгляните на него сейчас! Трудные времена настали. Година испытаний.
– Золотые слова.
– А все-таки мы уютно здесь устроились. Вот уж повезло, прибиться в такую тихую гавань! После Шипли это – лучшее место на свете. Здесь почти как в деревне. Только бы денег чуть побольше…
– Подождите, мисс, его милость продаст картины…
– А, вы уже слышали?
– Милорд сообщил мне вчера вечером, когда мы шли из «Зеленого Льва».
Он надеется таким способом восстановить семейный достаток.
– Надеяться не вредно, – сказала Джейн и пошла жарить яичницу.
После ее ухода Кеггс некоторое время пребывал в глубокой задумчивости, потом подошел к столу, вынул из ящика кожаный блокнот, раскрыл на списке имен и поставил возле одного галочку. То был Джеймс Барр Брустер (единственный сын покойного Джона Уолдо Брустера), который вчера сочетался браком с Сибиллой, дочерью полковника и миссис Р.Г.Фоншо-Чодвик из Падубов, Челтнем.
Только два имени в списке остались без галочки.
Кеггс подошел к телефону. Ему не нужно было звонить в справочную и узнавать номер, навсегда запечатлевшийся в его памяти.
– Шипли-холл, – сказал сочный мужской голос. – Резиденция мистера Роско Бэньяна.
– Доброе утро. Могу я поговорить с мистером Бэньяном? Это мистер Кеггс, бывший дворецкий его отца.
Голос из Шипли потеплел. Бездна говорила с бездной[5]5
Бездна бездну призывает. Пс. 35.7.
[Закрыть], дворецкий – с дворецким.
– Мистер Бэньян сейчас в Лондоне. Уехал вчера в гости. Хотите поговорить с мистером Байлиссом?
– Нет, спасибо, я по личному вопросу. Вы о мистере Мортимере Байлиссе?
– Да.
– Он в Англии?
– Уже с неделю. Вредный старикан, скажу я вам.
Кеггс не стал обсуждать хозяйского гостя. У него были свои правила.
– Что ж, – сказал он не без холодной вежливости, – когда мистер Бэньян вернется?
– Обещал утром.
– Если я заеду часов в одиннадцать?
– Думаю, застанете.
– Спасибо, мистер…
– Скидмор.
– Спасибо, мистер Скидмор, – сказал Кеггс и повесил трубку.
3
В тени раскидистого садового дерева лорд Аффенхем, умытый, побритый и облаченный в утренний наряд сидел за столиком и ждал, когда вороны прилетят его напитать[6]6
Вороны прилетят его напитать. Вороны питали в пустыне пророка Илию (3 Цар. 17.6).
[Закрыть]. Рядом с ним на траве лежал красавец-бульдог и дремал, готовый пробудиться при первых признаках завтрака. Когда лорд Аффенхем кушал на свежем воздухе, псу обыкновенно перепадал жирный кусок.
Природа не поскупилась[7]7
Природа не поскупилась… Внешний вид и выражения лорда Аффенхема Вудхауз позаимствовал у одного из своих приятелей по немецкому плену.
[Закрыть] на Джорджа, шестого виконта Аффенхемского.
Похоже, она собирались слепить двух виконтов, потом заторопилась и решила пустить весь материал на одного. Формой он напоминал грушу – узкий в плечах, он постепенно расширялся к паре непомерных ботинок, больше похожих на скрипичные футляры. Над просторами обширного тела высилась большая яйцевидная голова, голая маковка выступала из чахлой седой поросли, наводя на мысль о скалистой горной вершине. Верхняя губа была прямая и длинная, подбородок – острый. Два немигающих голубых глаза со странной сосредоточенностью смотрели из-под нависших бровей. Казалось, их владелец постоянно размышляет, и догадка эта не обманывала. Подобно Белому Рыцарю, он частенько не слышал обращенных к нему слов, ибо раздумывал, как же питаться манной кашей[8]8
питаться манной кашей… «Алиса в Зазеркалье» пер. Д. Г. Орловской.
[Закрыть], чтоб ежемесячно полнеть и становиться краше.
– Вот, – сказала Джейн, подходя с полным подносом. – Горячая яичница, кофе, тосты, масло, мармелад, «Таймс» и сухарики для зверя. О чем задумался, милый?
– Эхм?
– Я слышала скрежет и догадалась, что это работают твои мозги.
Надеюсь, я не прервала ход космических мыслей?
– Эхм?
Джейн вздохнула. Разговоры с главой семьи частенько выводили близких из себя из-за его раздражающей привычки впадать в транс. Он так погружался в предмет, что, казалось, извлечь его можно лишь с помощью спиритического сеанса. Однако Джейн нашлась: взяла кофейную чашку и крепко прижала к его руке. Созерцатель сразу очнулся и возмущенно завопил:
– Эй! Ты что?! Лопни кочерыжка, да этот кофе горячее плиты!
– Я пыталась тебя разбудить. О чем ты размышлял?
– Эхм? Размышлял? А, ты спрашиваешь, о чем я размышлял! Если хочешь знать, я размышлял о Кеггсе, и пришел к выводу, что Кеггс – загадочная, темная личность.
– В каком смысле?
– Хитрая. Коварная. Из Макиавелли. Пока он жил у меня, я ничего не подозревал, дворецкие носят маску, но теперь я опасливо гляжу в его сторону и гадаю, чего ждать следующим. Возьми хоть случай в пивной.
– А что такое?
– Или взгляни на Тутовую Рощу. Три дома – Лесной Замок, Мирная Гавань и Уютный Уголок – каждый с беседкой и птичьей купальней! Все принадлежат Кеггсу. Беседки и птичьи купальни сами собой не появляются. Откуда он их взял?
– Купил на свои сбережения.
– А сбережения откуда?
– До тебя он служил в Америке у мистера Бэньяна, отца того гада, что поселился в Шипли. Наверное, по выходным наезжала туча гостей, а американские гости меньше тысячи долларов на чай не дают.
Лорд Аффенхем задумался.
– Так, так. Мда, возможно… И все же, после случая в пивной я уверен, здесь что-то не так. Мошенник он, отпетый мошенник.
– Что случилось в пивной? Ты не говорил.
– Говорил.
– Не говорил.
– Не говорил? Значит, собирался, да запамятовал. Это было в «Зеленом Льве» на Розендейл-род. Мы с Кеггсом зашли вчера вечером пропустить по кружечке, и не успели сдуть пену, как он выманил у аборигенов их кровные посредством… как это называется?
– Что именно?
– То, что я пытаюсь вспомнить. Манипуляции? Нет…
– Махинации?
– Верно. Махинации. Ты когда-нибудь была в пивной?
– Нет.
– Так вот, там сидят, потягивают пиво и беседуют, о чем придется.
Очень скоро Кеггс свернул разговор на бокс, у него сестра замужем за боксером Билсоном. По-моему, его называли Боевой Билсон. Сейчас на пенсии, держит где-то пивную. Многие бывшие боксеры заводят пивные. На чем я остановился?
– Сидят и потягивают пиво.
– Вот-вот. И тут Кеггс затеял разговор, прискорбный разговор, учитывая его печальные последствия. Он заявил, что нынешние боксеры в подметку не годятся прежним. "Ах, – сказал этот шельмец, – разве есть у нас в полусреднем весе такие спортсмены, как Джек Демпси[9]9
Джек Демпси Джейн и посетители пивной имеют в виду Джека (Уильяма Гаррисона) Демпси (1895-1983), американского боксера в тяжелом весе, чемпиона мира с 1919 по 1926 год.
[Закрыть]?"
– А разве Джек Демпси выступал не в тяжелом весе?
– Конечно, в тяжелом, и десятки голосов сразу поправили Кеггса. Но тот настаивал, что вес Джека Демпси – всего десять стоунов[10]10
Стоун – четырнадцать английских фунтов ( 453,6 г ), то есть около 7 кг .
[Закрыть] четыре фунта, и остальные, уверенные в своей правоте, вытащили по шиллингу, передали хозяину – дескать, рассуди. «Мне жаль, мистер Кеггс, – сказал тот, – но, боюсь, решение не в вашу пользу. Джек Демпси весил больше тринадцати стоунов, когда выиграл у Джесса Уилларда чемпионат в тяжелом весе». Думаешь, Кеггс опешил? Ничуть. Устыдился? Раскаялся? Да ни капли. "А, этот Джек Демпси? – сказал он с легкой, снисходительной улыбкой. – Я не о нем.
Разумеется, я имел в виду первого Демпси, Несравненного". Он вытащил книжку (да, она лежала у него в кармане!) и прочел, как удивительно, что боевой вес Несравненного составлял всего сто сорок четыре фунта. Все, конечно, возмутились, потребовали денежки назад, но хозяин присудил выигрыш Кеггсу, и тот загреб аж пятнадцать шиллингов. По дороге домой продувная бестия заявляет мне, что вот уже тридцать лет имеет стабильный доход от этой махинации. Так что теперь ты, наверное, согласишься, что он – темная личность, за которой нужен глаз да глаз.
– По-моему, он душка.
– Душка, разумеется, но коварная, которой палец в рот не клади. Я бы его к себе не подпустил… Скорее уж… – Лорд Аффенхем огляделся, ища материал для сравнения, – скорее бы я взял эту паскудную статую.
Упомянутая статуя высилась на лужайке Мирной Гавани, как назывался соседний дом. Исполинскую ню изваял Стенхоуп Твайн, начинающий скульптор и здешний житель. Джейн – вероятно, потому, что была помолвлена с Твайном – статуей восхищалась; лорд Аффенхем – напротив. Он ненавидел статую и терпеть не мог Стенхоупа Твайна. Верховное Существо не создало бы того без некой цели, но что это за цель – тут лорд Аффенхем совершенно терялся.
Доведется же делить планету с непойми чьим сыном, который укладывает волосы, носит желтые вельветовые штаны и, завидев старших, произносит: «А, это вы, Аффенхем!» мерзким покровительственным тоном. Джейн всегда хотелось погладить Стенхоупа Твайна по голове. Лорд Аффенхем предпочел бы ударить его тяпкой. Он укоризненно взглянул на бульдога Джорджа, своего тезку.
Замечательный пес, но уже не раз выказывал намерение подружиться со Стенхоупом Твайном. Увы, это общая беда бульдогов – они любят всех, от достойнейших до недостойных.
Джейн смотрела на статую.
– Стэнхоуп считает, это лучшее его творение.
– Стенхоуп!
– Не смей так говорить!
– Я сказал «Стенхоуп».
– Да, но гадким, плаксивым голосом, как будто тебе противно выговаривать это имя.
Лорду Аффенхему и впрямь это было противно, однако ему не хватило духу сказать правду. Мужественный человек, отличившийся в молодости на войне, страшился женского гнева. Джейн, если разбудить спящую в ней тигрицу, имела неприятное обыкновение сообщать, что испортилась плита, и обедать придется бутербродами. Лорд Аффенхем деликатно переменил тему.
– Послушай!
– Да, милорд?
– Ты ходила в галерею насчет моих картин?
– Ходила и видела самого мистера Гиша. Кажется, он заинтригован.
– Хорошо.
– Я обещала позвонить ему и узнать, как идут дела.
– Отлично. Поторопи его, мошенника. Если я продам картины, мы сможем снова переехать в Шипли.
– А я – выйти за Стенхоупа.
– У-у!
– Что ты сказал?
– Да так…
– Ты сказал: «У-у!»
– Ничего подобного.
– Мне послышалось: «У-у!»
– Возможно. Чего только не послышится. А теперь – не приставай ко мне. Я решаю кроссворд, он сегодня какой-то безумный. Сбегай и спроси Кеггса, что бы такое могло значить: «Конь мчался по степи, напрягая могучие лыжи». Передай, что это срочно. И принеси еще кофе.
– Ты пьешь слишком много кофе.
– Кофе много не бывает. Оно взбадривает. Подстегивает мыслительный процесс.
– Ладно, принесу. Ну и хлопот же от тебя!
Джейн вернулась с кофе.
– Я сварила ровно чашку, – сказала она. – Ты отравляешь нервную систему. Что до лыж, то мистер Кеггс говорит, это анаграмма, надо – жилы.
Запиши.
– Запишу. Жилы, да? Потрясающе. Теперь поди и спроси его, что, черт возьми, такое: «Под грохот аплодисментов на сцену поднялся знаменитый катер».
– Его нет.
– Ерунда. Конечно, он здесь. Он тут живет.
– Живет. Но сейчас он мчится куда-то, напрягая могучие лыжи. Я поймала его у калитки. «Прощай!» – взмахнул он лилейною рукой и устремился в бескрайние просторы[11]11
взмахнул он лилейною рукой – парафраз последней строки из баллады Джона Гея (1685-1732) «Прощание милого Вильяма с черноокой Сьюзан». В оригинале речь идет о девушке, поэтому там она «взмахнула лилейною рукой».
[Закрыть]. Что ж, дожидайся его возвращения, – и Джейн ушла хлопотать по хозяйству, а лорд Аффенхем задумался, до чего же надо дойти, чтоб подсунуть бедным читателям этот катер. Тут он заметил, что из Мирной Гавани выходит Стенхоуп Твайн с явным намерением полюбоваться на свой шедевр.
Виконт демонстративно встал и пошел в дом. Он был не в настроении услышать «А, это вы, Аффенхем».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?