Читать книгу "Избушка на краю омута"

– У тебя что-то случилось?

Та вздрогнула, но не взглянула на нее. Только глаза вдруг забегали, будто она не знала, что сказать. Придумывала. Потом произнесла невпопад:

– Можно, я сегодня у тебя переночую?

– Ладно. – От мысли, что всю ночь в ее квартире будет ЭТО, явившееся вместе с Ларисой, Ладе стало плохо, но причины для отказа она придумать не смогла.

– Тогда можно, я спать пойду? – спросила Лариса каким-то бесцветным голосом, по-прежнему не глядя Ладе в глаза.

– Конечно. – Лада кивнула, и Лариса ушла в спальню покойной тети, где ночевала уже не раз. Вскоре оттуда раздался скрип кровати и шорох одеяла. Лада в ступоре продолжала стоять у окна, понимая, что уснуть ей сегодня точно не удастся.

Вдруг Лада поняла, что Лариса пришла без ключей от квартиры. Соседка была в майке и спортивном трико без карманов, в руках у нее тоже ничего не было. А значит, вполне вероятно, что дверь ее квартиры осталась незапертой. Вряд ли пьяный отец был в состоянии закрыть дверь за ней.

Ноги сами вынесли Ладу в подъезд. Она постояла на площадке, прислушиваясь. Тихо. Лишь негромкие звуки работающих телевизоров, покашливание, детский смех проникали в подъезд из квартир. Ничего необычного. Дом жил своей жизнью. Она начала спускаться вниз, осторожно ступая, хотя была в домашних тапочках, и без того делавших шаги бесшумными. Вот и дверь Ларисиной квартиры. Так и есть, не заперта. Сквозь приоткрытую щель виден свет электрической лампочки. Лада легонько толкнула дверь, и та скрипнула, как и в прошлый раз, заставив ее напрячься в ожидании пьяного возгласа, но все было тихо – так тихо, что было слышно тиканье настенных часов, шум работающего холодильника и звук капающей из крана воды.

Лада медленно прошла по коридору и остановилась перед тремя дверными проемами. Несколько раз ей доводилось бывать здесь, – давно, когда отец Ларисы еще не уходил в длительные запои (в последний год его запой почти не прекращался), но Лада хорошо помнила расположение комнат: справа – кухня, такая же крошечная, как у нее; прямо – комната Ларисы, такая же яркая и вызывающая, как сама хозяйка. В памяти всплыли детали интерьера: бордовые шторы, белый в алых розах диван, на ночь превращающийся в кровать, пурпурный ковер и аляповатые пестрые обои, похожие на разбрызганную по стенам разноцветную краску. Изобилие красных оттенков нравилось хозяйке, но по мнению Лады, резало глаз.

Слева была комната отца-алкоголика, куда Лада никогда на заходила и даже не заглядывала за обшарпанную, всегда плотно закрытую дверь, из-за которой пробивался запах спиртного, немытого тела и нестиранного белья. Лариса всегда извинялась, объясняя, что отец не позволяет ей поменять его постельное белье, не дает стирать свою одежду, не пускает к себе, чтобы сделать уборку. Наверное, она и сама не горела желанием лишний раз к нему заходить. Как же она, бедная, столько лет все это терпит? И уйти некуда: на учительскую зарплату собственное жилье не купить, вот и мается. Лариса рассказывала, что раньше любила отца, до тех пор, как он сроднился с бутылкой, а случилось это сразу после того, как ее мать ушла к директору фирмы, где они работали вместе с отцом. Отец сразу уволился. Устроился куда-то охранником на смешную зарплату и начал попивать с горя, но о дочери не забывал: приносил деньги на продукты, готовил кое-какую еду. Ларисе тогда было лет двенадцать. Пришлось быстро научиться вести хозяйство, потому что горелую картошку и яичницу есть было невозможно. Лада, оставшаяся без матери примерно в том же возрасте, сочувствовала ей всей душой и не осуждала, что та отзывается об отце с брезгливостью и даже ненавистью. Еще неизвестно, как сама Лада вела бы себя, окажись в подобных условиях. Легко ли любить или хотя бы терпеть алкоголика, даже если это родной отец?

Теперь Лада собиралась открыть дверь в комнату отца Ларисы, и предчувствия ее терзали самые недобрые, но она должна была это сделать. Под оглушительный стук собственного сердца Лада толкнула дверь и отпрянула из-за тошнотворного смрада, хлынувшего оттуда. С трудом справляясь с тошнотой, она окинула взглядом представившуюся картину, освещаемую голой лампочкой, висящей под потолком на черном шнуре. Всюду царил хаос: на кровати, на стульях, на полу валялось какое-то ветхое тряпье вперемешку с пустыми упаковками из-под чипсов и еще каким-то мусором, поэтому Лада не сразу заметила распростертое посреди комнаты тело. Оно сливалось с общим фоном, как правильно подобранный пазл, тем более что лежало лицом вниз. Руки раскинуты в стороны, ноги в драных трико согнуты в коленях. Неестественная поза для живого человека, в таком положении долго не пролежишь. Лада с ужасом смотрела на скрюченного на полу отца Ларисы, надеясь уловить признаки дыхания, но их не было. Превозмогая страх и омерзение от жуткой вони, она шагнула вперед и увидела растекшуюся вокруг его головы густую бурую массу. До нее не сразу, но все же дошло, что это еще недавно было содержимым его желудка. Резко подкатившая к горлу тошнота заставила ее попятиться, и внезапно она столкнулась с кем-то, стоящим позади. Взвизгнув от ужаса, Лада обернулась и увидела Ларису. Вид у той был, как говорится, краше в гроб кладут: лицо белое, глаза безумные, нижняя губа закушена, взгляд прикован к телу на полу.

– Папа, – прошептала она и вдруг завыла белугой. – Па-а-па-а! Папочка!

В два прыжка Лариса оказалась возле отца, присела на корточки и резким движением перевернула его на спину. Лицо мужчины отливало синевой. Рот был открыт, весь подбородок и грудь покрывала кровавая пена. Сомнений не было: он был мертв.

Лариса забилась в истерике. Лада вышла в коридор и достала телефон, дрожащими пальцами ткнула кнопку разблокировки, чуть не уронив его при этом. Тупо уставилась на вспыхнувший экран, не понимая, куда звонить – в «скорую» или в полицию? Потом все-таки набрала номер дежурной части. Приехали почему-то не только полицейские, но и медики тоже. И начались бесконечные расспросы. «Что вы делаете в квартире погибшего?» Лада растерялась. Что сказать? Пришла проверить, не умер ли отец соседки, которая пришла переночевать к ней? А с чего возникло подобное желание? В общем, пока Лада объяснялась, запутавшись в своих показаниях, несмотря на то, что говорила только правду и не пыталась ничего скрывать, наступило утро. Одновременно с ней допрашивали заспанных и ничего не понимающих соседей, а Ларисе сделали успокоительный укол, потому что она оглушительно выла и причитала. Лада была потрясена глубиной ее горя. Надо же, как убивается! А казалось, что она ненавидит своего отца.

Отпустили Ладу лишь с наступлением утра. Уставшая и одуревшая от вопросов, она поднялась к себе в квартиру. Из зеркала в прихожей на нее глянула растрепанная тетка с красными глазами, в которой она не сразу узнала себя. Нужно было собираться на работу, но мысли никак не хотели приходить в порядок, все время возвращаясь к Ларисе и ее отцу. Противное чувство омерзения не отпускало. О завтраке нечего было и думать: перед глазами все еще стояла лужа кровавой блевотины. Время начала рабочего дня неумолимо приближалось, и Лада, кое-как умывшись, одевшись и причесавшись, поспешила в школу, с грустью думая о том, что бедная Лариса сегодня там не появится. «Надо будет навестить ее после работы, узнать, нужна ли ей помощь в организации похорон, – подумала Лада. – Вряд ли она сама справится со всеми делами в таком состоянии».

Ладе не давал покоя вопрос о причинах смерти отца Ларисы. В разговорах медиков с полицейскими звучали слова «отравление» и «метанол». Но случайно ли отец купил «паленую» водку или кто-то специально подсунул ему ядовитый напиток? А если так, то кто? Кто мог желать смерти запойному пьянице, кроме собственной дочери, измученной его пьянством? Не Лариса ли отравила своего отца? Не потому ли она была такая странная, когда пришла к ней вечером? Не из-за этого ли Лада почувствовала темное нечто, сгустившееся у Ларисы за спиной? Но горе, скрутившее Ларису, было таким неподдельным! Трудно представить, что она была способна на такое хладнокровное убийство!

Запыхавшаяся Лада влетела в класс вместе со звонком и с удивлением заметила, что детей слишком мало. И это при том, что сезон гриппа давно прошел. Интересно, что за событие не позволило явиться на урок четвертой части ее учеников?

Глава 4. «Меркнет даже солнца свет в блеске золотых монет…»

Раиса распустила волосы и посмотрела на себя в зеркало. Раньше смоляные волны, обрамлявшие лицо, ее очень красили, но не теперь. С возрастом щеки обвисли, от носа к уголкам губ протянулись некрасивые складки, и хотя волосы ее были так же густы и красивы, она прятала их, скручивая в узел на затылке. Постаревшее лицо они не спасали, а наоборот, словно подчеркивали увядание. Давно бы остригла, если б не Ленька – он ей не разрешал.

Ленька был моложе на пятнадцать лет, и она не понимала, почему он, молодой тридцатилетний парень, вообще обратил на нее внимание. Молодые парни теперь были в селе большой редкостью: все старались уехать в город. Ленька почему-то остался, устроился сельским электриком. Зарплата у него была маленькой, чуть больше, чем у Раисы на почте, но зато имелся «левый» заработок, и немалый. Правда, платили не всегда деньгами, давали, кто что мог: молоко, мясо, мед, варенье. Ленька по доброте душевной ни от чего не отказывался, а работу свою делал на совесть и с душой: не только розетки-лампочки, а еще и гвоздь забить мог, дров наколоть, огород вскопать – в общем, на все руки был мастер. Для Раисы, муж которой сам ничего делать не умел, да и не хотел, Ленька был просто палочкой-выручалочкой. Часто приходилось его приглашать.

Однажды Ленька заработался у них допоздна, а жил он в другом конце села, на велосипеде быстро бы добрался, а тут дождь… Ну, не выгонять же человека на улицу! Остался Ленька на ночь, и с тех пор закрутилось у них с Раисой. Муж, тот ничего и не понял, а в селе-то сразу все узнали. У людей же нюх на такие вещи! Раиса по улице шла и чувствовала, как ее из каждого окна взглядом провожают. А уж судачили-то! Наверное, мозоли на языках повздувались! «Гляньте на нее, при живом муже любовника завела! Да какого! В сыновья ей годится!» – неслось ей вслед. Ну и что? Мужу донести все равно никто не осмелится, а если и скажут, – ему, поди, все равно: давно ее не замечает или смотрит, как на муху назойливую, случайно в дом залетевшую. Ему бы на диване лежать и в телевизор пялиться. Лодырь, присосался к ней, как пиявка! Живет на всем готовом, палец о палец не ударит, ест да спит, еще и выпить любит – на ее, между прочим, денежки. Тоска, а не жизнь была у Раисы до Леньки, а теперь заиграла новыми красками. Любовь вспыхнула. Ленька такие слова ей говорил, каких она раньше в жизни не слышала. Теперь, когда красота ее поблекла, она вдруг ощутила себя любимой, как никогда прежде, и щедро благодарила своего воздыхателя. Чуть ли не всю зарплату ему отдавала. Эх, были б деньги, уехала бы куда-нибудь из этого захолустного села, улетела бы вместе с Ленькой на море, на заграничный курорт, какие в рекламе по телевизору показывают! Забыла бы опостылевшего мужа и двуличных соседей, которые в глаза улыбаются, а повернись к ним спиной, и у них яд с языка капать начинает. Вот бы они с Ленькой зажили! Дорогие отели, пляжи, бары-рестораны… Сказка!

Раиса вдруг снова вспомнила письмо старика, прочитанное вслух Светкой, с которой они вместе работали на почте. Почему-то оно ей запомнилось, особенно те слова, что были звездочками отмечены. Интересно, зачем старик их так выделил? Уж неделя с тех пор прошла, а письмо у нее из головы все никак не выходило. Странное такое! Раиса мысленно повторила слова: «Ясно. Зной. Невмоготу. Аритмия. Юность где? Давно еле корячусь. Лечусь атварами. Думаю когда уже чтоли умру. Маленько асталось». Раиса запомнила даже ошибки, сделанные дедом в помеченных звездочками словах. Вдруг это неспроста? Похоже на ребус. Она подозревала, что в тексте письма кроется какой-то секрет, было у нее шестое чувство, как и у ее старшей сестры, Алевтины, но только по сравнению с сестринским даром Раисе лишь крохи достались – так, разве что интуиция развита чуть сильнее, чем у обычных людей, ничего сверхъестественного. Зато сестру называли ясновидящей, она всегда все про всех знала, но никого не осуждала и не сплетничала. Раиса ее недолюбливала: слишком уж та была правильной, святую из себя строила. Рядом с Алевтиной Раиса особенно остро ощущала собственное несовершенство, хотя сестра никогда ее ничем не попрекала, на путь истинный не наставляла и даже любовную интрижку с Ленькой не упомянула ни разу! Но глаза у нее были, господи… Глянет, и душу щиплет, будто крапивой ожгло. Раиса и сама понимала, что живет неправильно. Дочку родила, да отказ в роддоме написала. А как растить дите, когда муж-инвалид на шее? И вообще, зачем они, дети? Насмотрелась Раиса, как другие бабы своим детям всю жизнь посвящают, последнее отдают, а те вырастают – и поминай, как звали. Оперятся да упорхнут, а они, матери, к тому времени старухи уже, никому не нужные, даже собственным мужьям, потому что пока все внимание и любовь детям отдавали, для мужей ничего не оставалось, и они отвыкли. Не надо им теперь ни любви, ни заботы. А кому надо, те в другом месте нашли. Так-то вот. Жизнь, однако, один раз дается. Раиса считала, что эту ценность не стоит разбазаривать. Но стоило глянуть Алевтине в глаза, и ее начинали мучить мысли о собственной никчемности. Вроде, хорошая сестра, добрая, но Раиса избегала ее.

«Однако, что же там с этими мечеными словами? – продолжала она ломать голову. – «Ясно. Зной. Невмоготу. Аритмия. Юность где?» Кто так пишет письма? Чушь какая-то!» И вдруг ее осенило.

Раиса схватила карандаш, валявшийся на туалетном столике среди кучи расчесок и помад, взяла газету и принялась писать на полях первые буквы из каждого слова. Получилось: «ЯЗНАЮ». Сердце подпрыгнуло и заколотилось, как бешеное. Что-то интересненькое вырисовывается! Продолжила: «ГДЕКЛАД». Ух, ты! И что дальше? «КУЧУМА». «Ах ты ж, боже мой! – Она даже карандаш выронила, уставившись на получившуюся запись. – Вон оно что! Клад Кучума!»

Про этот клад в селе не говорил только ленивый. Давно ходили слухи, что в окрестных лесах зарыты сокровища татарского хана, несметное богатство, но никто не знал, где именно. А старик-то, выходит, знал! Вот почему живет отшельником в заброшенной деревне – на золоте сидит! Внучку хочет секрет сообщить, все пишет, пишет, и без толку. Не едет внучок. Или дед совсем адреса не помнит, или внучок его тупой, как бревно. А она, Раиса, совсем не дура, если ребус старика сумела разгадать. Конечно, может быть, дед просто выжил из ума, но интуиция, которая ее никогда не подводила, подсказывала, что письмо это – не бред, не пустышка. Есть клад! Вот только как сделать, чтоб дед ей место показал? Что ж придумать такое? Как выспросить? Ведь не скажет он об этом по своей воле. А что, если отправиться в соседнюю Камышовку да затаиться у его дома, понаблюдать? Рано или поздно старик отлучится куда-нибудь – ходит же он охотиться, рыбачить, ну или за валежником, – а она в избу прошмыгнет и пошарит там. Если не найдет ничего, так еще понаблюдает. Однажды пойдет старик проверять свой схрон и выдаст ей заветное место. Вся эта затея, конечно, рискованная… Но даже если старик обнаружит ее присутствие, ведь не убьет же? Может быть, даже сжалится, поделится золотишком… Ей много-то и не надо. Она б взяла монеток и колечек, сколько войдет в косынку, чтоб узлом завязать, и все. Хватило бы, чтобы всю оставшуюся жизнь прожить в достатке. С Ленькой.

Раиса прикинула, когда сможет отправиться в Камышовку. Получалось, что можно и завтра, прямо с утра: как раз выходной. Страшно, конечно. Дорога сквозь лес дремучий. Но ведь есть, ради чего рисковать! Раиса решила, что прихватит мужнино ружье, которое давно висит в сарае без дела и еще ни разу не выстрелило. Теперь, вот, может понадобиться: волков отпугнуть, если что, или медведя. С ружьем-то не так страшно. Правда, местные бабки болтают про нечисть, которая вокруг мертвой деревни водится. Ну, на то они и бабки, чтоб болтать. «Решено, спозаранку пойду, – подумала Лариса. – А Прохору скажу, что у сестры побуду, на огороде помогу. Он все равно проверять не станет, хоть и знает, что отродясь такого не бывало, чтоб я в гости к сестре ходила, да еще и помогать».

Уже засыпая в своей одинокой спальне, в которую муж уже несколько лет не заходил, Раиса представляла, как с тяжелым тугим узлом побежит сквозь лес, к своему селу, мимо родного дома, в другой конец длинной улицы, к Леньке, как вытряхнет богатство к его ногам, как он вначале ошалеет, потом обрадуется, кинется к ней с поцелуями, подхватит ее на руки, закружит, засмеется счастливым красивым смехом. А потом они сразу уедут, ни на минутку не задержатся, – подальше отсюда, в новую жизнь, где ей не придется просиживать на почте, маясь от скуки, или ковыряться в огороде, а Ленька не будет больше крутить педали велосипеда и возиться с проводкой. Вместо этого они станут кататься на дорогом автомобиле по городским улицам, заезжая в лучшие рестораны и модные магазины, а как надоест, улетят в самолете на белые пляжи с пальмами и будут нежиться в щедрых лучах южного солнца, лежа в удобных роскошных шезлонгах и потягивая экзотические коктейли через изогнутые трубочки. Раиса даже заулыбалась, а потом вдруг откуда-то выскочила противная мыслишка, испортившая медовую сладость фантазий дегтярной горечью: муженек-то, Прохор, наверное, и не заметит ее отсутствия, пока соседи не хватятся и не спросят, куда это вдруг подевалась его благоверная, да еще обязательно добавят, что и Леньки след простыл.

До самого рассвета Раиса так и не уснула, лишь подремала немного. От предвкушения предстоящего приключения не получалось расслабиться. Как только небо слегка посветлело, она поднялась и начала собираться. За стенкой храпел Прохор, а значит, не слышал скрипа половиц, шелеста полиэтиленовых мешочков и хруста фольги, когда Раиса паковала бутерброды. Уйти из дома удалось незаметно. Раиса на мгновение замерла на пороге, прижимая к груди корзинку, будто пытаясь остановить выпрыгивающее из груди сердце, и, собравшись с духом, шагнула в мокрую от росы траву. Проследовала вдоль некопаного огорода, пару раз оглянулась на входную дверь, боясь, что Прохор выглянет и спросит, куда это она понеслась, в такую-то рань. Может быть, где-то в глубине души она этого даже хотела, просто, чтобы он хоть раз о ней побеспокоился. Но нет, не выглянул – ни за дверь, ни в окно. Раиса осторожно откинула засов на калитке и, стараясь не распахивать ее широко, чтобы не взвизгнули ржавые петли, протиснулась в узкий проем. Неплотно притворив калитку за собой, чтобы не лязгнула задвижка, она засеменила сквозь утренний туман вдоль кособоких изб, уставившихся на нее немытыми стеклами.

Отрезок пути до окраины был самым неприятным. Раисе казалось, что соседи устремляют на нее неодобрительные взгляды и шепчут вслед: «Куда это она пошла с корзинкой? По грибы? В пять утра? В мае? Когда еще даже земляника не поспела?» Поминутно оглядываясь, Раиса бесшумно, но быстро продвигалась вперед. Вдруг до ее слуха действительно донесся шепот. Она остановилась и прислушалась. В тишине отчетливо звучали два приглушенных голоса, мужской и женский – где-то совсем близко, но нельзя было разобрать, о чем говорят. Раиса прошла вперед еще немного, и тут в кустах сирени у Светкиного дома раздался звук поцелуя. Раисе стало любопытно, кто это там милуется и шепчется, и показалось, что сама Светка стоит с кем-то у забора, – в зарослях виднелись желтые кудри, да и фигура была похожа – зад, точно корма у баржи. «Светка это, так и есть! – догадалась Раиса. – Но с кем же? Ведь не муж ее рядом с ней, а другой мужик». И тут она обомлела, аж ноги подкосились и в глазах защипало от слез: там был ее Ленька! «Ах ты, кобель шелудивый! Ах ты, паскуда!» – мысленно разразилась бранью Раиса, увидев, как Ленька обнимает Светку. А ведь только вчера он обнимал ее, Раису, и точно так же ей плечи поглаживал! Приступ ревности толкал ее броситься к этой парочке, укрывшейся в кустах сирени, и учинить скандал, но она вовремя одумалась, лишь сжала кулаки так, что ногти вонзились в кожу. Еще не хватало, чтобы все село потешалось над тем, как они со Светкой мужика не поделили! После такого позора на Раису пальцем начнут показывать. Одно дело, судачат, что у нее любовник имеется, этим Раиса даже гордилась. Другое дело, если выяснится, что ее любовник и по другим бабам шастает, и что она за него даже в драку лезет. Этак из нее посмешище сделают. Ну уж нет!

Раиса отступила к обочине дороги, нырнула под нависшие ветви рябины и затаилась. Снова раздался влажный чавкающий звук, отчего ее всю передернуло. «Какая же гадина эта Светка! И куда только ее муженек смотрит?! Дрыхнет, наверное, так же, как мой, пьяные сны досматривает. А Ленька-то каков стервец! Ишь, и тут пригрелся! Чем она его приманила-то? Не красотой же. Денежкой, не иначе!» – Раиса беззвучно негодовала до тех пор, пока не увидела, как мимо нее проследовали Ленькины ноги в кирзовых сапогах. Следом раздалось тихое бряцанье запираемого засова Светкиной калитки. Разошлись, наконец! Раису душили слезы, и она даже о кладе позабыла, ошарашенная разоблачением своего ненаглядного. Некоторое время она сидела на корточках под кустом, размазывая текущие по щекам ручейки, но вскоре в ее убежище заглянул луч восходящего солнца и будто поманил. Она выбралась на дорогу и припустила бегом, чтоб поскорее добраться до леса, высившегося за селом.

В березовой роще, наполненной утренней прохладой и птичьим щебетанием, Раисе полегчало. Она остановилась, обняла белый ствол в черных бороздках и почувствовала, как к ней возвращается способность мыслить. Ленька, конечно, подлец, но уж больно она к нему прикипела, просто так Светке не отдаст, пойдет к местной бабке-ворожее, которая намертво привороты делает, – вон, Прохора ей так приворожила, что он с тех пор безвылазно дома сидит, на других баб даже не смотрит. Правда, и на нее, на Раису, тоже. Но ведь не гуляет же! С ней живет! И Леньку приворожить надо. Тогда про Светку он и думать забудет, никуда от Раисы не денется. Правда, та ворожея дорого берет, знает, что лучше нее никто не колдует. За мужа Раиса тогда приличные деньги отвалила, теперь у нее такой суммы нет: все до копейки любовничек выманил, то, что от Прохора спрятать удалось. «Ну, если только повезет золотишком разжиться, то и ворожее будет чем заплатить, так что нечего ныть, надо вперед топать, ковать свое бабское счастье!» – с этой мыслью Раиса подхватила корзинку с едой и направилась дальше.

За светлой рощицей открылось зеленое поле, а дальше угрожающе темнел хвойный лес. От него так и веяло опасностью. Идти туда Раисе совсем не хотелось. Она любила солнечный свет, свежий ветер и бескрайний простор, а дремучих лесов избегала, особенно боялась ходить в этот, через который шла дорога на Камышовку. За свою жизнь Раиса наслушалась разных страшилок. В селе болтали, что в лесных дебрях обитает нечистая сила, и Раиса считала, что болтают не зря, ведь дыма без огня не бывает, поэтому вид дремучего леса приводил ее в ужас. Сейчас она успокаивала себя тем, что старик из Камышовки каждый месяц ходит к ним в село, и ничего с ним не случается. Даст Бог, и с ней не случится.