Читать книгу "Сердце Вьюги"

Глава 4

– Что ты натворила?! – завизжала Милли, когда объятая пламенем фигура скатилась в кровавую чашу. – Барнетта убьет, если узнает, что мы осквернили ее купель!

– Нам конец! – подхватила Рона и бросилась вниз.

Сама Светлина стояла ни жива ни мертва и только и могла что бездарно открывать и закрывать рот:

– Я не знала… Это она виновата… Я не думала, что она покатится…

– Ты вообще ни о чем не думаешь! Дура! Хозяйка точно от нас места живого не оставит! И все из-за тебя!

Милли и Рона метались вокруг кровавой лужи, в центре которой вяло трепыхалась еще живая жертва.

Светина кое-как взяла себя в руки:

– Ни о чем она не узнает! Мы ей не скажем.

– Ты совсем глупая? Ты вот это видишь?! – Милли указала на купель.

– Мы уберем ее, – угрюмо отозвалась Светлина, – наведем здесь порядок и сделаем вид, что ничего не произошло. Понятно?

– Но…

– Я спросила – понятно?! – Ее голос эхом прокатился по залу и затих где-то под сводом, испещрённым ритуальными символами.

Милли и Рона переглянулись, но возражать не посмели – из них троих Светлина была самой сильной.

– Ты – принеси плащ, самый большой и плотный, какой найдешь. А ты тащи новые свечи.

– А ты?

– А я пока достану эту мерзавку.

Светлина закатала рукава и, опустившись на колени, попыталась дотянуться до затихшей Мейлин. Пришлось постараться – никак не удавалось крепко ухватиться за пропитанную кровью ткань. Когда получилось, Светлина подтянула Мейлин к краю.

– Из-за тебя все! Дура никчемная, – зло прошипела. – Ты должна была просто сидеть в углу и не мешать мне! Дура.

Резко дернув за подол, она выволокла бесчувственную Мей на нижнюю ступень и перевернула на спину.

Уже было не разобрать, где ритуальная кровь, а где ее собственная, обгоревшая до мяса кожа.

– Фу! Уродина! – нервно засмеялась Светлина. – Так тебе и надо!

Она храбрилась, но внутри содрогалась. И вовсе не от содеянного, а от того, что девочки правы. Если Барнетта узнает о случившемся, то смерть сказкой покажется.

Вскоре вернулись бледные перепуганные подруги. Милли прижимала к груди тяжелый мужской плащ, подбитый волчьим мехом, а у Роны в руках шелестел сверток с новыми свечами.

– Давайте живее!

Гости веселились, и Барнетта ни за что не оставит их без хозяйского внимания, так что время у них было.

Светлина вырвала у Милли плащ и сама расстелила его на ступенях.

– Берите ее за ноги.

– Я не могу!

– Я тоже!

– Тоже мне неженки! Живо давайте!

– Почему мы должны мараться в этом? Это ты во всем виновата!

Светлина зло сверкнула глазами на слабых подруг:

– Потому что одна я на дно не пойду. Если Барнетта решит наказать, я вас с собой утащу. Поняли?!

Угроза возымела действие. Давясь слезами и отвращением, Рона взяла за одну ногу, Милли за другую, а Светлина ухватилась за руки.

– На счет три. Раз, два, три, – хрипло командовала она.

Когда бесчувственно тело перекинули на плащ, раздался едва уловимый стон.

– Она еще живая?! – Рона испуганно отпрянула.

– Да какая разница?! – Светлина запахнула полы и перевязала ремнем, чтобы не распахнулось.

– И куда мы ее денем? Наверху полно людей – кто-нибудь да заметит!

Тяжело дыша, она сжала виски пальцами. От страха раскалывалась голова. Надо было как-то успокоиться, взять себя в руки, решить эту досадную проблему, возникшую из-за мерзкой Мейлин.

– Есть старый тоннель, который ведет в лес. Вынесем ее туда и оставим. С таким бураном ее мигом занесет, а по весне, когда оттает, звери доберутся.

– Там холодно!

– Потерпишь! Ну что встали, как рыбы дохлые? Помогайте!

Втроем они потащили Мей вверх по лестнице. Тяжелая неудобная ноша то и дело выскальзывала из рук и норовила скатиться вниз, но они продолжали ее тащить, пока не достигли площадки, с которой на север уходил низкий темный тоннель. Пришлось даже драгоценную свечу тратить, чтобы осветить себе путь, а то, чего доброго, и плечи ободрать можно!

Тащили они долго, меняясь местами: то одна впереди, то вторая, то третья. Запыхались ужасно. Измучились, а конца тоннеля все не было.

– Может, тут бросим? – простонала Милли, когда после очередного поворота снова не увидели ничего, кроме старой каменных стен. – Я устала.

– Дурь не говори. А что, если ли хозяйка ее почувствует? Нет уж, надо на улицу выносить, за защитный круг.

От усталости Рона расплакалась:

– Из-за тебя все! Мы же говорили, что не надо использовать силу! Говорили!

– Ой, да заткнись уже, – Светлина нервно дернула плечами, – двигайтесь!

– А ты не затыкай нас! Если бы не твое желание выслужиться перед Барнеттой, мы бы в это не вляпались.

Когда впереди забрезжил призрачный свет, девушки уже напрочь переругались и ненавидели друг друга так люто, что еще немного – и сцепились бы. Только страх перед старшей ведьмой не позволял им это сделать – если она узнает, что они натворили, то не станет разбираться, кто прав, кто виноват – разделается со всеми.

Снаружи бушевала непогода. Лютый ветер бросался на скрюченные, раздетые фигурки и норовил повалить с ног, снег слепил глаза, забивался в рот и за шиворот.

– Все! Не могу больше! – простучала зубами Милли. – Околею сейчас.

– Надо оставлять ее. Иначе нас самих сейчас заметет, – поддержала Рона.

Светлина не нашла что возразить, потому что самой было жутко и холодно. Низкая громада замка с трудом угадывалась вдалеке по блеклым пятнам освещенных окон, едва различимых сквозь непрерывно кружащую темную пелену.

– Сюда давайте!

Они подтащили свою беспомощную ношу к двум соснам и оставили, а сами, проваливаясь чуть ли не по пояс в снег, наперегонки бросились обратно. Потому что страшно было. Потому что снежный ураган как живой бросался на них, пытаясь поглотить и утащить в жуткий сумрак. Им едва удалось найти провал тоннеля, ведущего обратно в замок. Их трясло, покрасневшие от холода пальцы едва сгибались, а обмороженные щеки нещадно калило, но расслабляться было некогда.

Потеряв свечу, они в потемках вернулись к ведьминскому алтарю, оттерли кровь со ступеней, заново расставили свечи и только после этого, измученные и совершенно несчастные, покинули подземелье. Идея, которая изначально показалась такой прекрасной – обмануть жреца, выкрасть Мей и посадить под замок – в итоге обернулась настоящей катастрофой. Оставалось только надеяться, что Барнетта ничего не заметит и не поймет.

– Что ты натворила?!

Удар был такой силы, что Светлина не удержалась на ногах и упала, больно приложившись коленями о каменный пол. В носу что-то хрустнуло, и в рот хлынула соленая кровь. Рука у Барнетты тяжелая, а уж когда она злилась, то и вовсе не контролировала силу.

– Простите, – прохрипела девушка, обеими руками закрывая разбитое лицо, – я не думала, что так все получится…

У стенки жались перепуганные Рона и Милли. Они даже дышали через раз, боясь, что гнев хозяйки перекинется на них.

– Ты вообще не способна думать! Бездарность. – Барнетта зло пнула острым носком праздничных туфель, а потом еще и придавила каблуком.

Светлина вскрикнула и залилась слезами пуще прежнего.

– Простите! Умоляю, простите!

– Кто просил вас соваться?! Кто?!

– Мы хотели сделать вам приятное и наказать эту выскочку… Мы просто хотели ее спрятать, сказать Верховному, что сбежала…

– Дуры! Непроходимые дуры! А ты самая большая дура!

Светлина измученно взглянула на подруг, ища поддержки, но те трусливо отворачивались. Никчемные! Слабые! Так кричали, что на все готовы, лишь бы выслужиться перед старшей ведьмой, а теперь хвосты свои драные поджали и на нее все свалили. Предательницы!

– Как только додумалась до такого?! – лютовала хозяйка.

– Если бы Мейлин не побежала, у нас бы все получилось. Мы бы вернули ее вам…

Снова удар. В этот раз хрустнуло где-то у ребер и больно простелило через всю грудь.

– У меня все было под контролем! Мей бы увезли из замка, как и хотел жрец, а по дороге бы напали разбойники и всех перебили, а ее привезли ко мне по-тихому, и никто никогда бы не догадался! – Опять удар.

Барнетта была в ярости. Столько сил потрачено, столько времени! И когда план уже был близок к завершению – такой неприятный сюрприз, устроенный своими же помощницами!

– Я эту девку чуть ли не с самого рождения пасла! С того самого момента, как провидица увидела, что быть ей женой дракона! Мать ее блаженную со свету сжила, за отца никчемного замуж вышла! Растила ее для своих целей! А вы убили ее! Дуры!

С ее пальцев сорвалась черная дымка и набросилась на Светлину. Та завизжала надрывно, испуганно, отчаянно, как загнанный зверь, который попал в капкан. Как больно и несправедливо…

– Мы же помочь хотели, не дать этой мерзавке улизнуть у вас из-под носа. Кто же знал, что она такая неуклюжая, что начнет скакать по лестнице и упадет!

Рона и Милли отчаянно пытались слиться со стеной, оставив ее одну разбираться с гневом Барнетты.

Как ведьма узнала о случившемся, они так и не поняли. Она просто примчалась к потайному входу как раз в тот момент, когда они покидали подземелье. Загнала их обратно и спустила с цепи свою черную ярость.

Под страхом смерти пришлось признаться, что Мей больше нет и что они выкинули ее из замка, пытаясь замести следы. В одном соврали – сказали, что она споткнулась и упала, сломав себе шею на крутых ступенях. Узнай Барнетта про опороченную купель – сломанным носом не обошлось бы.

– Мы хотели помочь…

Светлина упорно говорила «мы», отказываясь принимать всю вину на себя. Она и так больше всех сделала! Придумала план, заманила девку в западню, обездвижила ее и на своем горбу притащила в подземелье! Если бы Милли и Рона не блеяли, как овцы, а помогали нормально, то все бы получилось! И ей бы не пришлось сейчас корчиться на полу, захлебываясь собственной кровью.

– Помочь, значит? – недобро ухмыльнулась Барнетта. – Ну что ж, поможешь. Жрец не должен узнать, что Мей сдохла. Он не поверит, что это был несчастный случай, и заподозрит меня или мою дочку. А нам этого не надо.

Она неспешно подтянула рукава и присела рядом с постанывающей Светлиной:

– Придется тебе отдуваться, раз ты все это затеяла, – с этими словами она впилась скрюченными в лицо свой помощнице: – Заменишь Мей, пока жрец здесь! И покинешь замок вместо нее, чтобы он ничего не заподозрил!

Полный боли крик многократно усилился эхом, отраженным от равнодушных каменных стен. Когти ведьмы впивались все глубже, уродовали, раздирая плоть до костей.

Лицо Светлины менялось. Скулы стали выше и острее, глаза больше и зеленее, а губы налились сочным цветом. Только все это было обманом, мороком, после которого останется лишь обезображенное лицо, испещренное страшными шрамами и незаживающими ранами.

Светлина знала об этом и кричала не только от боли. Ее разрывал страх и отчаяние, а еще ненависть. Лютая, всепоглощающая, черная. Она ненавидела Мейлин, из-за которой все это случилось. Ненавидела никчемных подруг, оставивших ее на растерзание старшей ведьме. Ненавидела саму ведьму с ее темной магией. Всех ненавидела.

Когда все было закончено, Барнетта оттолкнула ее от себя и приказала двум помощницам:

– Отвести ее в комнату Мейлин, переодеть в одежду Мейлин. И глаз не спускать. Любая ошибка – и окажетесь на ее месте. Поняли?

– Да-да, – девушки испуганно закивали.

– А ты, – ведьма снова обратилась к Светлине, – будешь молчать. Если встретишь жреца – взгляда на него не поднимешь! А если спросит что-то, то скажешь, что готова ехать на чужбину. Не разочаруй меня, иначе будет еще больнее.

Рона и Милли подхватили измученную подругу и поволокли наверх. Каждое их прикосновение причиняло жуткую боль. Лишь с виду она была целой и невредимой, а внутри все корчилось в агонии. Ведьмин морок не вылечил ни сломанный нос, не разбитые в мясо губы, ни ребра. Он просто прикрыл их красивым образом, а на деле – уродовал с каждой секундой все сильнее.

Бывшие подруги молча притащили ее в покои Мей, силой переодели и бросили на разоренную их же руками кровать.

Она лежала, не в силах подняться. Мычала, не в силах кричать. Задыхалась, чувствуя, как раны от когтей ведьмы все сильнее прорастали вглубь плоти, как от ее собственного лица, красоты и жизни ничего не остается.

А в главном зале замка Родери по-прежнему пировали и веселились гости, празднуя свадьбу дракона и его истинной.

***

Первый раз ему поплохело еще за столом, когда гости соревновались в красноречии, поздравляя молодых. Кругом хмельные раскрасневшиеся лица, довольные до визга, музыка, а он ничего не слышал. Оглох и ослеп от боли, которая опалила огненным ураганом. Даже вдохнуть не мог, только ухватился за край стола, так что старое дерево надсадно заскрипело под его напором. Однако никто не заметил, как он побледнел. Даже невеста не увидела ничего странного, хотя сидела рядом с ним.

Потом боль схлынула, оставив после себя дикую слабость, дрожь и холодную испарину на горячем лбу. Шейн с трудом перевел дух, украдкой провел ладонью по взмокшим волосам и прохладно улыбнулся очередному поздравителю. Что это был за приступ – так и не понял, но надеялся, что он больше не повторится.

Однако боль вернулась снова, когда они с Ханной уже подходили к покоям, в которых наконец должна была состояться их первая ночь.

Перед глазами потемнело, а за ребрами, там, где уже который день неспокойно билось сердце, разгорелось дикое пламя, будто кто-то вогнал раскаленный штырь прямо в плоть и безжалостно провернул, наслаждаясь чужими мучениями. Дракона повело. В этот раз он покачнулся и едва успел привалиться к стене – иначе бы упал.

– Шейн! – испуганно охнула Ханна. – Что с тобой?!

Она подскочила к нему и чуть не плача принялась обнимать, гладить, взволнованно заглядывая в светлые глаза.

– Шейн! Любимый! Ты пугаешь меня!

Он молчал. Стоял, опустив голову и прижимая руку к ребрам слева. К тому самому месту, которое корчилось в агонии, сокращаясь с каждым ударом неведомой хвори.

– Шейн!

– Все хорошо. – Наконец, ему удалось разогнуться. Хриплое дыхание с трудом вырывалось из могучей груди, во взоре все еще плясали отголоски боли. – Все хорошо.

Она обхватила ладонями его осунувшееся лицо и всматривалась, не скрывая тревоги:

– С тобой все в порядке?

Такая красивая, такая нежная, такая желанная…

– Не обращай внимания, – улыбнулся Шейн, перехватывая ее хрупкое запястье и прижимаясь к нему губами, – ваше вино слишком крепкое… А может, я просто охмелел от того, что ты рядом.

Она смущенно покраснела и потупила взор:

– Мой муж считает меня красивой?

– Твой муж считает тебя самой прекрасной, – не задумываясь ответил он.

Только когда легко подхватил истинную на руки, чтобы перенести через порог супружеских покоев, перед глазами полыхнул образ другой девушки. Той, что разочаровала своим коварным обманом и вызывала в душе холодную ярость.

И будто шепот раздался: Не прощу. Никогда.

Он напрягся, но Ханна как ни в чем не бывало продолжала улыбаться и смотреть на него сияющим взором. Никакого шепота она не слышала. Шейн скрипнул зубами и отмахнулся от навязчивого образа. Видать, вино и правда оказалось хмельным.

Ни в чьем прощении он не нуждался. А никчемное прошлое пусть останется в прошлом. Там ему самое место.

Толкнув дверь, он перенес сияющую невесту через порог. Эта ночь принадлежала только им, и он не позволит ее омрачить ни образам, ни воспоминаниям.

Глава 5

Побросав лопаты, жители города сидели по домам и ждали, когда стихия смилостивится над ними и утихнет. Однако вьюга продолжала яриться. Она занесла двор замка, дорогу, ведущую от него вниз к подножью холма, где раскинулась широкая деревня. От улиц остались лишь контуры, обозначенные заостренными верхушками заборов, сами дома были засыпаны по окна. Сразу за деревней начиналось снежное поле. Сквозь белую пелену оно казалось бесконечным, и где-то вдалеке с трудом угадывалась темная линия Хмурого леса.

Сам лес встретил непогоду смиренно. Сосны-великаны постанывали под порывами ветра, хрупкие осины звенели от холода, а ели покорно опустили мохнатые лапы, придавленные тяжелыми снежными шапками. Ни зверье, ни птицы не покидали насиженных мест. Волки прятались в логове в овраге на северной стороне, лисы свернулись в теплых норах, прикрывая носы пушистыми хвостами, а белки так и вовсе сбились в один рыжий ком, задремав в глубоком дупле старого дуба.

Все затаились.

И только одно живое существо неспешно пробиралось между деревьев. Старый тулуп укрывал скрюченную фигуру до колен, ватные штаны защищали от холода, а снегоступы, сделанные из хвойных лап, не давали проваливаться в сугробы.

Тяжело вздыхая и охая, старая Бри брела вперед, безуспешно прикрываясь от колючего снега. Ее седые волосы, выбившиеся из-под серой вязанной шапки, заиндевели вокруг лица, нос покраснел, а щеки, казалось, и вовсе промерзли насквозь. И все-таки она шла. Останавливалась через каждый десяток шагов, прислушиваясь, присматриваясь к одной лишь ей заметным символам, а потом шагала дальше, послушная неведомым голосам.

Это они выгнали ее из теплой избушки, в которой уютно потрескивал очаг и пахло можжевеловой настойкой, и отправили на окраину Хмурого леса. В ту его часть, которую старая Бри предпочитала обходить десятой дорогой. Слишком близко к оскверненному замку…

И вот она здесь. Меж двух слабых сосен, сиротливо жавшихся друг к другу. Кругом лишь снег, сумрак и угрюмое завывание ледяного ветра.

И все же старая Бри чувствовала, что она здесь не одна. Длинной палкой, которая верно служила во время прогулок по лесу, она принялась прощупывать ближайшие сугробы, и в одном из них наткнулась на что-то твердое.

Опустившись на колени, она принялась разгребать снег и вскоре увидела темный край походного плаща. Потянула за него, но он не поддался – почему-то был слишком тяжелым. И лишь раскопав еще больше, Бри поняла почему.

В плащ был кто-то завернут. Кто-то уже ступивший одной ногой за теневую грань. Серебристая паутина жизни была столь блеклой, что ее едва удавалось рассмотреть.

– Потерпи, милый, потерпи, – тихо запричитала старуха, – я помогу.

Старой Бри пришлось непросто. Пока она раскапывала голову, снег норовил заново засыпать ноги. Тяжелые меховые варежки то и дело сползали с рук, а поясница, давно уже отвыкшая от таких нагрузок, предательски ныла. Однако Бри не остановилась. Она разгребла свою страшную находку, вытащила из кармана моток веревки, который всегда носила с собой на непредвиденный случай. Один конец намотала себе вокруг талии, второй привязала к петле на черном плаще. Потом смахнула с указательного пальца одной ей видимую белесую нить и пустила ее по веревке, чтобы своей силой поддержать бедолагу, попавшего в беду.

Самым сложным оказалось сдвинуть неудобную ношу с места, но Бри справилась, сделала первый шаг и пошла дальше, тяжело опираясь на свою палку.

Будь она помоложе, дело бы шло быстрее, но возраст давно вступил в свои права и диктовал как жить. Кряхтя и охая она пробиралась по заснеженному лесу к избушке, затаившейся вдали от проторенных троп. Когда ветер швырял в лицо грозди колючего снега, Бри неуклюже отворачивалась и ворчала:

– Да уймись уже, окаянный.

К кому она обращалась, никто не знал. Даже она сама.

Спустя час, а может, и больше, далеко впереди замаячил рыжий огонек свечи, оставленной в окне избы. К этому времени Бри совсем выдохлась. Ее бледные выцветшие от прожитых лет глаза слезились. А ноги так и вовсе через раз опасно подгибались. И все-таки она дошла. У просевшего крыльца скинула с себя веревку, кое-как разогнулась и потерла онемевшую спину.

– Стара я для таких походов, ох и стара.

Она зашла в дом и спустя пару минут вернулась с жесткой плетеной циновкой. Примостив ее на ступенях, Бри ухватилась за покрытый наледью и сосульками лохматый воротник и втащила свою находку сначала на крыльцо, а потом и через порог.

В маленьком домике было тепло и тесно. Снег, который Бри смела возле дверей, моментально превратился в лужу. Бросив на нее тряпку, Бри протащила тяжелый куль дальше – в единственную комнату, которая одновременно служила и кухней, и гостиной, и спальней – и из последних сил взгромоздила на скрипучую лежанку. А после сама тяжело плюхнулась на стул, ухватила со стола жестяную кружку и сделала несколько жадных глотков.

Устала…

Но с усталостью можно жить, а вот ее бесчувственный гость совсем плох. Поэтому Бри с кряхтением поднялась, повесила свой тулуп на гвоздь в входа, туда же отправила тяжелые штаны, нахватавшие на себя снега.

Раздевшись, она вернулась к лежанке. Старые пальцы не смогли справиться с узлом на стянутых завязках, поэтому пришлось их срезать. Бри аккуратно отогнула одну полу плаща, потом вторую и, увидев, что внутри, сдавленно охнула.

– Так ты девочка… Бедная… Как же тебя так угораздило?..

Старуха склонилась ниже и повела длинным красным после мороза носом. От тепла запахи постепенно просыпались. В доме повеяло паленым, чужой кровью и той особой горечью, которую старая Бри не спутала бы ни с чем.

– Ведьма, значит, постаралась…

Глядя на лежащее перед ней бесчувственное обгоревшее тело, покрытое коркой запекшейся крови, хозяйка тяжко вздохнула и покачала головой. Она многое в своей жизни повидала и могла точно сказать, когда у больного был шанс выкарабкаться. У девчонки шансов почти не было:

– Места ведь живого нет. Как только жива еще…

Милостивее было бы прекратить ее мучения, но кто Бри такая, чтобы распоряжаться чужой жизнью? Вместо того, чтобы предаваться сомнениям, она сходила на улицу, набрала снега в старое ведро с оплавленной ручкой и поставила его на огонь, чтобы натопить воды. Достала из старенького комода мешочки с травами и несколько пузырьков с редкими порошками. Каждый из них стоил как половина замка Родери, но разве сейчас цена имела значение?

Бри разложила их на столе, достала из потайной ниши за очагом серебряный нож в кожаной заскорузлой от времени оплетке и принялась тихонько нашептывать слова, известные ей одной.

Не торопясь и не смолкая она добавляла в ведро то один ингредиент, то другой. То окунала метелочку из лаванды, то неспешно сыпала крупицы порошка, перетирая их морщинистыми пальцами. После каждой добавки перемешивала содержимое деревянной ложкой, ею же набирала немного отвара и, подув, подносила к губам пострадавшей.

Что-то попадало в рот, что-то просто стекало по растрескавшейся коже.

Зелье становилось то прозрачным, как слеза ребенка, то черным, будто сердце тьмы. Иногда оно пахло фиалками, а иногда Бри приходилось открывать окна, чтобы выветрить едкий запах серы.

Когда все ингредиенты были смешаны, она вынесла ведро на улицу и, прикрыв деревянной крышкой, поставила на снег, чтобы охладить содержимое. А сама вернулась в дом, взяла ножницы с изогнутыми ручками и принялась состригать прилипшую расплавленную ткань.

Иногда бедняжка едва заметно шевелилась, и тогда Бри склонялась ниже и тихо шептала:

– Ты лучше спи, милая. Спи. Не надо тебе просыпаться. Тут плохо.

И девушка затихала.

Бри ее раздела, собрала перепачканные сажей и кровью ошметки и вынесла из дома, а вернулась уже с остывшим ведром. Достала все простыни, что имела, изрезала их на лоскуты и, хорошенько промочив отваром, с ног до головы обложила ими бедняжку.

А потом просидела с ней всю ночь, повторяя заветные слова и наговоры, по капле сцеживая неподатливую силу в растерзанное тело и уговаривая капризных богов пощадить несчастное создание.

***

Миновала почти неделя.

В избушке стоял тяжелый запах болезни и смерти. Она коварно заглядывала в окно, нашептывала свои страшные сказки в дымоходе, сливалась с воем непогоды и царапала когтями по крыше.

Старая Бри по-прежнему меняла бинты, пропитанные целебным отваром, но все чаще хмурилась, думая о том, что милосерднее было бы позволить бедняжке умереть.

С того момента, как та оказалась на низкой лежанке в темной избе, ее глаза ни разу не открылись. Стоило ее сознанию подняться на поверхность, несчастная начала тревожно постанывать, и старуха капала на ее потрескавшиеся губы отвар синего папоротника, снова погружая в сон без боли и страданий.

Но это ведь не могло продолжаться вечно.

Надо отпускать.

На седьмой день Бри убрала изрядно опустевшую склянку с целительным порошком обратно в комод.

– Отдыхай, девочка. Я больше не стану тебя мучить, – со слезами на глазах прошептала Бри. – Мне не по силам залечить твои раны.

Если бы это был просто огонь, она бы справилась, но ведьмин отпечаток проникал все глубже, мешая лекарственным зельям и обрядам.

– Спи.

Однако утром, когда старуха поднялась со своей скрипящей кровати, девушка была еще жива. Как и к вечеру. Как и на следующий день. Ее состояние не улучшалось, но и не становилось хуже.

Глядя на искореженное тело, Бри все больше недоумевала – как бедняжке удавалось? Откуда она черпала столько сил, чтобы удержаться по эту сторону грани.

Что-то держало ее здесь. Или кто-то?

Бри не знала ответа на этот вопрос. Все, что ей оставалось, – это менять бинты, варить зелье для сна да приносить молитвы богам, чтобы пощадили.

На десятый день в избе стало совсем тяжко дышать. Плотный травяной дурман смешивался со сладковатым запахом больной плоти и горечью пота. Бри задыхалась. Проветрить бы, но ее гостья была так слаба, что любой сквозняк мог стать фатальным. Поэтому когда не надо было ухаживать за ней, Бри выходила на крыльцо и слепо смотрела на снежный буран. Столько времени прошло, а он все не утихал, продолжал засыпать лес и ее скромное жилище. Бри даже не пыталась расчищать тропу до сарая, стоящего чуть поодаль. Зачем? Все равно через час заметет.

На ее памяти, никогда еще не было такой непогоды – отчаянно злой, неукротимой, полной скрытой боли. Она будто требовала чего-то и ждала, но старая женщина никак не могла понять чего.

– Что же тебя так разозлило? – горько спрашивала она, подставляя морщинистое обветренное лицо под порывы колючего ветра. – Кого ты хочешь наказать?

Ответа снова не было.

В очередной раз набрав ведро снега, Бри вернулась в дом. Сняла с веревки постиранные бинты и, пока вода грелась, принялась сворачивать их в рулончики. Потом взяла сдувшиеся мешочки с травами. За эти дни она потратила столько запасов, что хватило бы на всю зиму. Но Бри не жалела. Зачем же еще запасать, если не для лечения и облегчения мук?

Зелье тихо булькало на огне, а она аккуратно снимала с больной старые побуревшие от сукровицы бинты. И хотя она постоянно следила за их влажностью, местами они все-таки присыхали.

– Потерпи, я аккуратно, – по привычке ласково говорила Бри, прекрасно зная, что ее не слышат.

Осторожно подцепив краешек, она потянула бинт, но тот не поддался, опасно потянув за собой корку.

– Погоди, сейчас размочу.

Бри отошла к столу. Налила в жестяную миску теплой воды и двинулась обратно, но старые глаза подвели. Не заметила она, как из-под лежанки выкатился клубок серой колючей пряжи, и споткнулась.

Миска улетела в сторону, а сама Бри повалилась на лежанку и со всего маха ухватила за обожженную ногу. Гостья едва заметно дрогнула и застонала от боли.

– Ох, прости! Дура я старая, никчемная. Прости, прости! – Поспешно отдернув руку, Бри с трудом поднялась с колен и склонилась над пострадавшей, – Ой дура! Натворила я дел. Да что же это… да как же…

От ее удара почерневшая кожа треснула и сползла в сторону, обнажая алую плоть. Потекла кровь.

Бри заплакала.

– Прости.

Она попыталась вернуть все на место, прикрыть страшную рану, но делала только хуже. Стоило тронуть в одном месте, как расползалось в другом. Будто достигнув своего предела, корка начала трескаться и кровоточить. Бедняжка стонала все громче, и этот стон смешивался с воем вьюги за окном. Старуха сделала еще одну попытку прикрыть рану, но свезла еще больше:

– А это еще что…

Склонившись еще ниже, она уставилась на пятачок гладкой кожи, показавшийся из-под обгорелого месива.

Решив, что ей показалось, она сморгнула пару раз. Но нет, светлое пятно осталось на месте. Тогда она аккуратно прикоснулась кривым пальцем к нему и повела из стороны в сторону. Так и есть – кожа…

Под всем этим – кожа!!!

В этот момент избушка содрогнулась от лютого удара ветра. От испуга Бри охнула и, обернувшись, увидела, как острые снежные иглы лупили по мутному стеклу, будто пытаясь прорваться внутрь.

Действуя скорее по наитию, чем осмысленно, старуха распахнула настежь все окна, запуская злую вьюгу в дом. Потом взяла таз, в котором обычно стирала грязные бинты, и поставила его рядом с лежанкой.

– Будет больно.

В этом она не сомневалась, как и в том, что сейчас не нужны ни зелья, погружающие в сон, ни целебные отвары. Они будут только мешать. Откуда пришла такая уверенность, Бри не знала – она просто подчинилась силе, ведущей ее, и принялась за работу. Кусок за куском она снимала обгоревшую плоть и бросала окровавленные ошметки в таз. Девушка не открывала глаз, но мычала все сильнее.

– Терпи, милая, терпи…

Бри взяла тряпицу и принялась стирать ошметки широкими движениями. По рукам, ногам, животу, бедрам. Шея, лицо, голова. Не пропуская ни сантиметра, не останавливаясь. Чувствуя, как ее собственная сила хлещет через пальцы, утекая из старого тела. Не через хрупкую ниточку, которую она обычно распускала, чтобы поддержать больных, а через широкую паутину, расползающуюся по всему телу. Попыталась разорвать ее и не смогла…

Ветер ярился над ними, нетерпеливо швыряя охапки снега и утягивая последнее тепло. Дом наполнился запахом крови, болью, стонами, которые под конец перешли в надсадный хриплый крик.

Под старческими руками пострадавшая билась в агонии, хрипела, умоляя остановиться.

– Нельзя! Терпи!

Бри чувствовала, что ни в ком случае нельзя останавливаться, надо довести дело до конца. Ее старые руки были уже по локоть в крови, как и длинные седые волосы, выбившиеся из неаккуратного узла. Бри не обращала на это внимания. Это все пустое, главное – очистить девчонку.

– Еще немного. Терпи. Терпи!

Крик перешел в истошный визг. И вместе с этим визгом по крыше побежала трещина, раскрытые окна хлопнули ставнями, а скрипучая входная дверь едва не слетела с петель. Из дымохода обратно в дом вырвались черные клубы сажи, но тут же разлетелись от удара ветра.

Дом стонал, дрожал, надрывно скрипел и плакал под натиском диких сил, а старая Бри продолжала свое дело, прекрасно понимая, что эту непогоду ей не пережить.

Когда все было закончено, она тяжело провела ладонью по лбу, смахивая капли горького пота, и только потом поняла, что измазала лицо кровью.

– Старая дура, – криво усмехнулась она.

Ей не хватало дыхания и от слабости в натруженных ногах, вело из стороны в сторону. Хотелось лечь прямо на пол, закрыть глаза и заснуть, но она заставила себя поднять таз, до середины наполненный красным месивом, и вынести его на улицу.

Снаружи было пасмурно, крупными хлопьями падал снег, но вьюга больше не лютовала и не бросалась, вместо этого тихо ворчала, лишь изредка напоминая о себе.