Текст книги "Книжка про Гришку"

Разлука ты, разлука

Дядя Вася прошмыгнул от печки к столу. Некоторое время скромно сидел, нагрузив на ладонь печальную голову. Потом развалился, задрал ногу на ногу.

– «Разлука ты-ы, разлука – чужая сторона…» – запел он и объяснил: – Всё у меня от неё, от гайки. Не подкручивал. Разболталась она и упала где-то на путях-дорогах.

– Как не подкручивали? – спросил Гришка. – А дядя Павел, а дядя Федя?

– Эти подкручивали… Окаянная гайка. Она, брат, внутри. Бывало, есть хочется. Сидишь, как крокодил в дистиллированной воде. Ничего в голову не идёт. Одни грёзы о колбасе розовой, огурчиках пупырчатых. Севрюга, зелёными листочками разукрашенная, проплывает мимо с громкой усмешкой. И шпроты недоступные, как скифское золото… Пашка подкрутит гайку свою потуже – и за учебники. Федька тоже подкрутит – и каким-нибудь делом займётся. Чувство долга у них. А мне на такое – тьфу! Я никому не должен. Отсёк, и всё тут… И чего я сюда приехал? И зачем меня понесло?

– «Мы конная Будённого, и про нас… – запели в комнате. Звук дошёл через дощатую перегородку приглушённо, но чисто: —…былинники речистые ведут рассказ…»

Дядя Вася прыгнул от стола к печке, на шесток взгромоздился и как бы усох от дыхания углей.

– Не говори, что я тут, если выйдут, – попросил он, спрятавшись за чугунок с картошкой.

Когда песня в комнате кончилась, дядя Вася высунулся из-за чугунка, перемазанный в саже.

– Ишь глотки дерут. За столько-то лет не научились другие песни играть. – Дядя Вася на стол прыгнул, уселся на край, обхватив одно колено руками. – Что человеку нужно после яростного конного боя? Весёлый звук гармошки, сытный борщ и богатырский сон с приятными сновидениями. А они? Гайки свои подкрутят: один носом в книжку зароется, другой возьмётся сёдла чинить или в разведку пойдёт добровольно.

– Какая же у них гайка? – вопрос Гришка задал.

Дядя Вася показал пальцем на стакан.

– Очень похожая на вот эту. А ты крути, крути. Может, ты её растворишь и в окно выплеснешь, чтобы она пропала… Тает? – спросил он с надеждой.

– Сахар тает, – сказал Гришка. – Может, и гайка распустится. Правда, гайка – она покрепче.

Когда б имел златые горы

В комнате за перегородкой пошёл разговор о поражениях и о победах. О стройках, разрухах и новых стройках.

Дядя Вася хотел было опять в печку прятаться, за чугун с картошкой, но, поколебавшись, пересилил себя, сплюнул через всю кухню на уголья и затянул:

– «Когда б имел златые горы и реки, полные вина…» Эх, любил я весело пожить! Гришка, Гришка, плюнь на эту гайку. Выплесни её в окошко. Пусть её дожди источат.

За перегородкой выделился густой голос академика дяди Павла:

– Эх, Васька, Васька…

Дядя Вася хихикнул каверзно.

– Эх, Пашка, Пашка, умный, да? Да у тебя мозгов – как у комара в хвосте, хоть ты и академик. – Это он тихо сказал, как бы любуясь собой. И пояснил: – На заводе работали мы втроём, на «Серпе и молоте». Горячий цех. Известное дело – металлургия. Наломаешься за день, как веник в парной, ополоснёшь лицо – и на отдых в кинематограф. Семечки в зале лузгаешь. «Бонбоны» кушаешь в фантиках. С барышнями рассуждаешь обо всём красивом. Мороженое «Крем-инжир» полизываешь для прохлады. А он свою гайку подкрутит и опять учится. Рабфак закончил. Потом ещё какую-то высшую науку прошёл. И всё мало… Федька – тот проще. Приходит в общежитие однажды, с лица весь суровый. «Достаточно, говорит, баста! Не лежит моя душа к металлургии – перемен просит. Записался я, братцы, в морской гражданский флот. Буду голубые дороги осваивать под красным советским флагом». Пашка на него посмотрел, кивнул одобрительно: мол, по тебе работа, валяй. И у меня спрашивает: «Ну а ты, Вася? Выбрал бы ты, Вася, себе профессию по интересу». Я отвечаю как есть: «Мне – тьфу! У меня интерес капитальный. Были бы гроши да харчи хороши. От добра добра не ищут». – Дядя Вася задумался, наливаясь дымчатым цветом с синими разводами. Посмотрел на Гришку и обиду выразил: – Всё крутишь? Тоже хорош гусь.

– Кручу, – кивнул Гришка.

– Крути, крути. Может, рука отвалится… А мне каково? Я, что ли, не человек? Говорят, в малолетстве я талантливый был, посильнее Пашки… – Дядя Вася сморщился, сократился в размерах. Подобрал ноги по-турецки и заплакал, роняя зелёные слёзы в сахарницу. – Ну что человеку нужно? Выучился. Сам живи – и мне дай весело пожить. Так нет. «Вася, учись, Вася, учись…» А я? Может, я запах школы терпеть не могу. У меня от него сыпь. Пашка – наговаривать не буду, не в моём это характере, но скажу: псих он законченный. Даже в партизанском отряде товарища Гуляева всё считал что-то и в блокноте чертил. Твоего отца, Серёжку, арифметикой мучил. Я говорю: «Чего ты парнишку долбишь? Какое у него счастливое детство? Может быть, завтра в бой – и аллилуйя. Пусть хоть на отдыхе поживёт беззаботно».

– Эх, Васька, Васька, – вздохнул в комнате дядя Федя.

– А что Васька? – пробурчал дядя Вася. – Васька вам соли на хвост насыпал? – Дядя Вася уронил ещё две слезинки в сахарницу. – Правду сказать, как воин в партизанском отряде товарища Гуляева Федька больше выигрывал и отличался. Федька умел возникать внезапно и так же мгновенно исчезать. Владел ударом без промаха и тишиной. Бывало, пройдёт, веткой не хрустнет, траву не примнёт. А я?.. «Их бин шпацирен нах трактирен…» – запел дядя Вася и добавил, то ли засмеявшись, то ли кашляя: – Любил я весело пожить. Ничего не скажу, скажу одно – любил… А ты крути, крути… Ух, я бы вас! Жизнь вы мне искалечили.

– А я кручу, – сказал Гришка. Глянул в стакан, а гайки в стакане нет – растворилась. И дяди Васи нет, только зелёное пятно возле сахарницы.

Утро за окном – как вселенский петух. Глядит на землю сверкающим глазом. Раздувает шею для крика:

«Эй, поднимайтесь – пора! Люди и звери! Сони-лежебоки! Радуйтесь!»

В дверях стоят дядя Федя и его товарищ дядя Павел. Наверное, спать не ложились, наверное, всё смеялись и песни пели, и горько вздыхали, вспоминая свою трудную жизнь и товарищей, которых война унесла раньше срока.

– Мы сейчас часочек вздремнём и пойдём карасей ловить, – сказал дядя Федя. – А ты сходи к соседке, бабке Наташе, принеси молока и позавтракай.

Гришка кивнул и заметил: академик дядя Павел пристально смотрит в его стакан, в котором гайка растаяла.

– Что у тебя в стакане? – спросил академик.

– Пустой чай, остывший, – ответил за Гришку дядя Федя.

– А ты приглядись.

Дядя Федя очки надел.

– Гайка, – сказал он. – С сахаром.

– Сахар в этом напитке не главное, – уточнил академик. – Пей, Гришка.

Дядя Федя забеспокоился.

– Не вредно ли для юного организма? Он, разумеется, парень толковый, но у него ещё становая ось слабая – летать его, понимаешь, тянет.

– Ничего… Потихоньку пей. Потом за молоком сбегаешь. Молоко в твоём возрасте тоже не вредно, а также яйцо всмятку и овсяная каша.

Крыльцо у вас вкривь и вкось

Гришка уже с молоком возвращался, глядь – перед ним девочка Лиза в розовом платье и Пестряков Валерий с рогаткой.

– Придумал сказку? – спросила девочка Лиза и, заглянув Гришке в глаза, воскликнула радостно: – Не придумал! Я ж говорила!

Гриша обиду почувствовал. Сказал:

– Некогда было. Я гайку проглатывал.

И девочка Лиза и Пестряков Валерий враз поперхнулись. Девочка Лиза – от испуга. Пестряков Валерий – от технического интереса.

– Такой ты и есть, – сказала девочка Лиза. – Вы со своим дядей Федей газеты читаете, гайки проглатываете, а крыльцо у вас вкривь и вкось…

Гришка хотел вспылить: мол, Лизка, я тебя за такие слова сейчас по затылку тресну – не тронь моего дядю Федю! Даже замахнулся. Но вдруг внутри у него шевельнулось что-то. Гришка сообразил: «Гайка!»

Подтянул её мысленно и ничего грубого Лизе не ответил, Лиза, естественно, удивилась. А Пестряков Валерий спросил с обострённым техническим интересом:

– Ты как гайку глотал, в сыром виде или как?

– Растворил с настоящим индийским чаем.

Девочка Лиза нос вздёрнула, фыркнула и заявила:

– Врёт. Ясное дело. Где ты настоящий индийский чай взял? У нас в магазине только грузинский и краснодарский.

– А вот взял, – сказал Гришка. – У дяди Феди на огороде чайная пальма растёт.

Девочка Лиза нос ещё выше вздёрнула.

– Мы не на враньё договаривались – на сказку.

– «Легко на сердце от песни весёлой…» – запел кто-то печальным голосом.

Гришка обернулся – сидит на бревне дядя Вася с гармонью. В чемодане у него, оказывается, гармонь была.

Весь дяди Васин понурый вид говорил о таком одиночестве, о такой отчаянной тоске, что ребята, позабыв свои споры, схватились за руки и тесно прижались друг к другу.

– Что, – сказал дядя Вася, – боитесь?

Ребята стали ещё теснее. Гришка над ними – как тонкая камышина.

– Дядя Федя и дядя Павел ждут вас. Всю ночь прождали. А вы в отдалении на гармони играете.

Дядя Вася позеленел.

– Ясно. Проглотил проклятую гайку.

– Они собираются за карасями идти, – сказал Пестряков Валерий. – У нас караси вот такие, как поросята. Мы ещё немножко поспорим и тоже за карасями пойдём, может быть…

Дядя Вася глаза закрыл, головой покачал, потом уложил гармонь в чемодан и пошёл было к дому, чтобы, как в детстве, отправиться за карасями: пошёл было, но вдруг свернул – помчался в другое место.

Крутёж-вертёж

– Не придумал! – засмеялась Лиза. – Я говорила!

– Опять за своё, – сказал Пестряков Валерий.

А Гришка насупился, обвёл окрестности долгим взглядом и уставился Лизе в глаза. Так уставился, что Лиза на шаг отступила.

– Есть четыре страны, – медленно начал Гришка и тут же сообразил: сказку сочинять всё же удобнее не со слова «есть», а со слова «было». – Было четыре страны. Грустная страна. Злая страна. Весёлая страна. Добрая страна.

Грустная страна была потому грустная, что на неё весёлые напали и разграбили с песнями. Весёлая страна была потому весёлая, что награбленную добычу делят, объедаются, пляшут и хохочут. Злая страна была потому злая, что куют мечи, чтобы выступить в бой против весельчаков-хохотунов. Добрая страна была потому добрая, что говорили такую мудрость: «Зачем вы, злые, себя утруждаете? Зачем оружие мастерите? Вас не затронули – и сидите спокойно. От добра добра не ищут».

Но злые добрых не послушались. Выступили в поход против весёлой страны. А когда пришли к ним, их уже нет. Они уже на добрых напали и грабят. Объедаются, пляшут и хохочут. Любили они весело пожить. Побежали злые в добрую страну. Похватали весельчаков-хохотунов. Высекли их публично. А когда замахивались, то и добрым попадало.

– Глупая сказка, – сказала Лиза, не помедлив ни секунды. – Зачем же добрым попало? Нужно было весёлых наказать, награбленное добро отобрать и на эти деньги построить балетную школу. А у тебя что? Крутёж-вертёж. Добрые – злые. Злые – добрые. Почему у тебя злые – добрые? – Лизин нос остренько клюнул небо, губы тугим шнурочком сплелись.

Пестряков Валерий стоял, вдаль глядел, рогатку растягивал – тренировался в прицеле.

– Моя сказка, конечно, самая лучшая, но и Гришкина не хуже, – наконец сказал он. – Ты, Лизка, нос не задирай и не обижайся. Твоя сказка только для переживания, Гришкина – для думания. Сейчас я на стадион пойду, дачников в футбол обыграю, потом стану думать о твоём вредоносном характере. Пришла пора, как я погляжу.

Пестряков Валерий пошёл на стадион обыгрывать дачников, а также думать над сложными вопросами жизни. Девочка Лиза направилась к своему дому обижаться и презирать мальчишек, сидя на скамейке в палисаднике среди цветов. А Гришка так загордился, что грудь раздул, подпрыгнул и полетел.

Он попал в хвост

Гришка летел повыше вчерашнего. Но с большим трудом. Устал быстро. Пролетая над канавой, молоко расплескал. И всё же, когда опустился на крыльцо, крикнул:

– Очень прекрасно!

– С чего это вы такой гордый? – спросил Аполлон Мухолов. Именно он сидел на калине и выглядел плохо.

– Как с чего? Я сказку сочинил. Хотите, вам расскажу?

– Не желаю слушать. А если всерьёз, то мне с вами и разговаривать нет охоты.

– Почему? – удивился Гришка.

– Кто меня бросил в беде?

Гришка стал вспоминать, когда же такое случилось.

– Вы имеете в виду нашу встречу с Пестряковым Валерием? – спросил он. – Но вы же сами слышали – меня позвал дядя Федя.

– У него своя голова. У вас своя… – нервно чирикнул Аполлон Мухолов. – Вы оставили меня под прицелом.

У Гришки похолодело сердце.

– Он в вас попал?

– К счастью, он попал в хвост. Я на минутку потерял бдительность, показал хвост из-за ветки.

Гришка пригляделся и увидел, что Аполлон Мухолов трясёт не всем хвостом, а только его половиной – второй половины хвоста у него не было.

– Я поговорю с Пестряковым Валерием! – воскликнул Гришка. – Я его пристыжу.

– Он вас побьёт. Он коварный и хладнокровный.

– Ничего. Я не струшу.

На крыльцо вышел академик дядя Павел.

– Дядя Вася не прибегал? – спросил Гришка.

– Куда там… Мыкается где-нибудь. – Академик провёл по Гришкиной щеке жёсткими пальцами. – Думается, ты озабочен чем-то.

– Озабочен, – признался Гришка. – Аполлон Мухолов потерял половину хвоста. Как быть? – Гришка рассказал весь конфликт по порядку.

– Не сможешь ли ты позвать Пестрякова? – попросил дядя Павел. – Я ему в глаза загляну.

Пропустите меня к воротам

За деревней, на коровьем лужке, ворота футбольные. Школьники и взрослые деревенские парни играют в футбол, когда время есть. Летом у местных мальчишек и взрослых парней времени на футбол не бывает. Играют малыши и дачники всех возрастов. И мужчины, и женщины – для развлечения.

Пестряков Валерий в воротах стоял. На руках – перчатки кожаные, взрослые. На голове – лохматая кепка с разорванным козырьком, взрослая. Колени бинтом перевязаны широким.

Пожилой, мягкотелый от сидячей работы дачник и молодая девушка Таня пытались забить Пестрякову Валерию гол. Танин транзистор стоял в сторонке.

– Забьём! – горячась, заявляли они.

– Никак нет, – говорил Пестряков Валерий. Он звучно хватал мячи. Головой отбивал, грудью, коленями и локтями.

– Феномен! – кричал пожилой дачник.

– Яшин! – удивлялась девушка Таня.

С боку ворот стояли другие шумные дачники. У каждого по собаке. Собаки лаяли и скулили. Собакам хотелось прокусить мяч. Танин транзистор давал спортивную музыку. Потому первые Гришкины слова никто не услышал.

– Извините! – громко повторил Гришка. – Пропустите меня к воротам, у меня к Пестрякову Валерию срочное дело.

Пестряков как раз мяч поймал и сейчас перекатывался по земле через голову для спортивного шика.

– Не лезь! Не лезь! – закричал он. – Не заслоняй ворота. Я сговорился подряд сто мячей поймать. Этот восьмидесятый.

– Пестряков Валерий, ты очень нужен академику Павлу Степановичу Спицыну, – сказал Гришка твёрдо. – Он тебя немедленно ждёт.

– Спицын? – спросил пожилой дачник. – Квазипространственный транспорт?

– Ага. Нетрясучий, – подтвердил Гришка.

– Ждёт? – удивилась девушка Таня.

– Немедленно ждёт, – подтвердил Гришка.

– Пестрякова? – спросили прочие шумные зрители.

– Кого же ему ещё ждать? Только меня, – ответил Пестряков Валерий хладнокровно. – У не-го ко мне срочное дело… Извините, остальные двадцать мячей я после обеда поймаю.

На пушку берёте

Академик Павел Степанович Спицын сидел на крыльце, смотрел на солнце незаслоненными глазами и не мигая…

– Ох, – говорил он. – Согревает…

Гришка вознамерился тоже глянуть на солнце, не заслоняясь.

– Заслонитесь! – крикнул ему Аполлон Мухолов. – Разве вы не улавливаете, что между словами «солнце» и «заслониться» существует опасная связь? Между прочим, слово «слоняться» означает бродяжничать, идти за солнцем.

Пестряков Валерий метнул на воробья взгляд цвета отточенного железа и пробормотал как бы для себя, но чтобы все слышали:

– Ну Аполлошка, ну выкаблучивается! Перед товарищем академиком образованность свою выпячивает.

Академик дядя Павел усмехнулся и вдруг приказал:

– Открой глаза! Шире!

Пестряков Валерий то ли от неожиданности, то ли от силы академикова голоса распахнул глаза на всю ширь.

– Светится! – прошептал академик.

На крыльцо выскочил дядя Федя.

– Что светится?

– У него в глазах ум светится!

– Загибаете, – возразил Пестряков. – На пушку берёте.

Академик дядя Павел рывком посадил его на крыльцо.

– Пестряков, – сказал он. – На берёзе сидело N зайцев. Сначала улетела одна часть зайцев, потом улетела другая часть, равная первой. Осталась на берёзе третья часть зайцев, равная второй. Сколько осталось зайцев на берёзе?

– Вы как спрашиваете, как в натуре или в условном смысле?

– И так отвечай, и так, и с точки зрения психологии.

– В натуре зайцы не летают, они скакать должны. В условном смысле осталось N зайцев, делённое на три.

– А с точки зрения психологии? – спросил академик.

Пестряков Валерий засопел от усиленной работы мысли.

– Ага! Вы хотели сказать, что мне Аполлошкины подсказки не понадобятся – я сам всё решу?

– Именно, – кивнул академик.

– А кому я стану муравьиные яйца носить, льняное семя и гречневую кашу?

– Ему.

– А он мне что?

– Ничего.

– За ничего я не буду, – пробурчал Пестряков Валерий. – За добро надо платить добром. А если я ему хвост отбил, я могу компенсировать.

Гришка сидел на нижней ступеньке крыльца, жевал сосновую кислую щепку и думал: «Что же такое ум?»

Гришкина мама иногда говорила отцу с застенчивой надеждой:

«Мне кажется, он растёт умным мальчиком».

«Поживём – увидим», – отвечал отец.

– Что такое ум? – спросил Гришка, оглядев всех подряд: дядю Павла, дядю Федю, Аполлона Мухолова и Пестрякова Валерия.

Пестряков Валерий ответил сразу:

– Ум – это удар без промаха в самом широком смысле… Я теперь в Аполлошку стрелять не стану. Я его умом пересилю.

Образованный воробей Аполлон Мухолов, выскочив на карниз, стремительно муху поймал.

– Если правильный глагол от слова «ум» будет «уметь», то ум – значит умение.

Заслуженный пенсионер дядя Федя вздохнул:

– Ум – это мечта живая…

Академик дядя Павел почесал затылок.

– Всё, вместе взятое, и кое-что ещё, – сказал он и добавил легкомысленным тоном: – Слышишь, Федька, не пора ли за карасями идти?

Ты кого упустил?

Карасей ловят таким приёмом. К двум еловым шестам, которые валяются возле Решета (так называется маленькое, заросшее кувшинками озеро), привязывают старую дяди Федину сеть, штопаную-перештопаную. По нижнему краю сети – грузила из обожжённой глины, по верхнему – поплавки из берёсты. Ясно, что при такой конструкции сеть в воде не перепутается, но пойдёт стенкой. Рыболовы в горячем споре угадают заветное место с жирным илом, где лежат беззаботные караси. Огородят карасиное лежбище сетью с трёх сторон, оставив ворота. Затем неслышно наедут лодкой поближе к воротам и вдруг возьмутся шестами ил ворошить, вёслами воду баламутить. Короче, устраивают шум, гам и коловращение. Караси, спасаясь от этого безобразия, бегут, как стадо от грозы, и прямо в сеть.

Может быть, в других местах карасей ловят иначе, но здесь, в деревне Коржи, на маленьком озере с несерьёзным названием Решето, их ловят исключительно таким способом. Правда, некоторые дачники, у которых пустого времени много, ловят карасей удочкой на булку. Карась даже на булку с изюмом клюёт в малом числе и мелкий – кошке на раз облизнуться. А чтобы на компанию поджарить, удочкой не наловишь.

– Ух, миляги! Ух, крепыши! – шумел дядя Федя. Они с дядей Павлом сеть выбирали.

– Чушки! Колобашки! – восклицал дядя Павел.

Милиционер товарищ Дудыкин в это время обретался в соседней деревне, а если бы и рядом был, то без внимания. Караси из Решета-озера у него за серьёзную рыбу не шли, поскольку все лупоглазые. К тому же, если учесть, две трети добычи ловцы обязаны были сдать в колхозную столовую для приготовления фирменного блюда «Карась, запечённый по-новгородски».

Гришка хватал из сетки тяжёленьких бронзовых карасей, бросал их в лодку. Всё думал: есть ли у него ум? Получалось – отсутствие. Ударом без промаха в широком смысле Гришка пока не владел. Мечтаний у него было много; он и сейчас мечтал, что не на маленьком озере Решете карасей ловит, а в Атлантическом океане, но мечты живой, чтобы одна и на долгое время, у него не было. Умения тоже недоставало. Правда, научился Гришка при дяде Феде варить картошку – и в мундире, и очищенную. Может быть, имеется у него то самое «кое-что ещё», что ко всему высказанному вприбавку? Над этим вопросом Гришка задумался – сам в руках карася держит большого, тяжёлого, словно из потемневшей старинной бронзы. Показалось Гришке, что карась сказал: «То самое кое-что ещё у тебя, Гришка, имеется, а остальное придёт потихоньку». От неожиданности Гришка пальцы разжал – карась тёмно-бронзовый упал в воду. Показалось Гришке, что шепнул карась ему доброе слово из тёмной воды на прощание.

– Ах ты, Гришка! – зашумел дядя Федя. – Ты кого упустил, размечтавшись?

– Карася, – сказал Гришка.

– Ты Трифона упустил! Я же своими глазами видел. Это был Трифон. Сам!

– Да ну? – огорчился дядя Павел. – Неужели сам? Тогда рыбалке конец. Если Трифона упустить, он всех карасей уведёт. Закопаются караси в ил – и хоть с аквалангами шарь по дну, ни единого не найдёшь.

– Может быть, хватит уже, – сказал Гришка. – А во-вторых, может быть, это не Трифон.

– Пожалуй, и верно, не Трифон, – сказал дядя Павел. – Трифон, пожалуй, побольше будет и потемнее.

– Именно Трифон! – настаивал дядя Федя.

Они сговорились ещё раз сетку поставить для окончательного разрешения спора. Гришку на берег высадили с упрёками и укорами, чтобы в другой раз Трифона не упускал.

«Как же не упускать, – думал Гришка, – его всегда упускать нужно».