Читать книгу "Жестокий муж. Я с тобой разведусь!"

Глава 4

Тишина стояла в этом огромном холодном доме. Я сидела в саду, пытаясь читать какую-то книгу, но буквы расплывались перед глазами. Мысли были заняты подсчётом дней, которые оставались до моей бесчестья в кабинете врача. Совсем немного, а так ничего и не придумала…

И вдруг, из-за дверей кухни пробился голос, грубоватый и эмоциональный. Это говорила Тамара, наша повариха.

Я не разбирала слов, но сам звук её речи – тот самый, гортанный, певучий, заставил моё сердце ёкнуть. Я замерла, прислушиваясь.

– Эта проститутка ходит тут, как хозяйка, шелками своими шуршит! В чужом гнезде кукушка! Законную жену в тень отодвинуть хочет! Да чтоб у неё…

Я не смогла сдержать улыбки. Не из-за ругательства, нет. А от осознания того, что здесь, в этом неприветливом доме, кто-то говорил на моём языке и был на моей стороне!

Я встала и будто на крыльях подлетела к кухонной двери.

Тамара, увидев меня, резко замолчала, смущённо вытирая руки о фартук.

– Селин-джан, прости, не слышала, как ты…

– Ничего, Тамара, ничего, – перебила её, и мои слова на родном языке полились сами, легко и свободно. – Я просто так соскучилась по нашей речи. Как глоток родниковой воды.

Её смущение сменилось живым блеском в глазах.

– Я, когда сюда приехала из аула много лет назад, тоже никого тут не знала. И чтобы не забыть родную речь, говорила сама с собой. Вот и осталась привычка.

– Поговорите со мной, пожалуйста.

– Ах, дитя моё, – вздохнула она, тут же наливая мне в пиалу крепкого, душистого чая. – Сердце моё обливается кровью, глядя на то, как хозяин обращается с тобой. Ты – цветок, а эта… городская моль всё внимание на себя перетянула.

Мы сели за кухонный стол, и слова полились рекой. Тамара говорила о том, что нельзя позволять сесть себе на шею. А я слушала, впитывая её простую мудрость, которой мне так не хватало.

– Послушай старую женщину, Селин, – наклонилась она ко мне, понизив голос. – Вечером хозяин будет один. Дела у этой… фифы, пойдет песню записывать. Смех, да и только! Кому сдалось ее кудахтанье? Но ты должна быть готова.

– К чему готова? – переспросила я, чувствуя тревогу.

– Завладеть вниманием мужа, – твёрдо сказала Тамара. – Сними свой платок, – она коснулась края моего убора. – Волосы твои красивые, как летняя ночь, пусть он их увидит. Надень платье цвета спелого граната, я его поглажу к вечеру и принесу в твою комнату. Оно на тебе огнём будет гореть. Выйдешь к Тамерлану Аслановичу не как тень, а как хозяйка. Подай ему чай сама. Не смотри в пол. Говори уверенно. Ты его законная жена, а не служанка! Пусть он вспомнит, кого привёл в свой дом.

В её словах не угадывалось коварства, только простая женская хитрость, проверенная веками.

– Хорошо, Тамара, – тихо сказала я. – Я пойду.

Что мне еще остается делать, кроме как попробовать соблазнить своего же мужа? Она одобрительно хлопнула ладонью по столу.

– Вот и умница! А теперь иди, отдохни. Вечером всё будет, как надо. Я приготовлю его любимые сладости. А ты проследи, чтобы он выпил чай, в нем будет подмешан особый ингредиент, – подмигнула она.

Я вышла из кухни, и мир вокруг будто изменился. Холодный дом уже не казался такой неприступной крепостью. В нём жил мой союзник. А еще у нас родился очередной наивный план.

Сегодня я сниму перед Тамерланом платок.

И тогда он оценит меня.

Уже вечером я покорно стояла за дверью кабинета мужа, чувствуя, как дрожит поднос в моих руках. Фарфоровые чашки мелко позвякивали. Что из этого выйдет?

Я сделала глубокий вдох, уловив запах кардамона от чая и сладость пахлавы, которую приготовила Тамара.

Платье цвета граната, о котором она говорила, мягко шуршало вокруг ног. С открытой головой, непривычно легкой без платка, я казалась самой себе обнаженной.

Решительно толкнула дверь.

Тамерлан сидел за массивным столом, уткнувшись в бумаги. При свете настольной лампы его профиль казался высеченным из камня – резким, непроницаемым. Он даже не поднял головы при моем появлении.

– Я принесла вам чай, – сказала я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул. Он прозвучал тихо, но четко.

Он взглянул мельком, автоматически, готовый кивнуть и вернуться к документам. Но его взгляд вдруг задержался на мне.

Скользнул по платью, по распущенным волосам, упавшим на плечи темной волной. В его глазах мелькнуло не удивление, а скорее мимолетное замешательство, будто он увидел незнакомку в своем доме.

– Спасибо. Поставь и иди, – проговорил он, и его голос наполнился привычным раздражением. Он снова наклонился над бумагами, явно давая понять, что не намерен со мной говорить.

Сердце упало. Вся моя выстроенная уверенность начала трещать по швам. Но я вспомнила взгляд Тамары и ее наказ: «Настаивай на том, чтобы он выпил чай. В нем секретный состав».

Я не ушла. Аккуратно поставила поднос на край стола, рядом с его локтем. Звон чашки о блюдце прозвучал громко в тишине комнаты.

– Супруг, – в мой голос прокралась настойчивость, которой я сама в себе не знала. – Это особый чай. Тамара готовила. Он… снимает усталость. Попробуйте, пока не остыл.

Он медленно поднял голову. Теперь в его глазах плескалось чистое раздражение.

– Я сказал, поставь и иди. Я не нуждаюсь в твоей заботе. А ты не в том положении, чтобы настаивать.

Его слова обожгли, как пощечина. Но я уперлась. Внутри все кричало, чтобы я убежала, спряталась, но я вспомнила победный смех Людмилы после слов о том, что она возьмет себе псевдоним «Селин», и не сдвинулась с места.

Просто стояла, глядя на него, на эту чашку с темно-янтарной жидкостью, в которой, как потом призналась Тамара, была щепотка какой-то горной травы, «чтобы сердце хозяина смягчилось и глаза открылись».

Мы померялись взглядами несколько секунд, которые показались вечностью. Муж, кажется, ошеломлен моим неповиновением.

С легким, презрительным вздохом, будто делая одолжение, чтобы попросту от меня избавиться, он взял чашку.

Отпил один глоток. Потом второй, уже не торопясь, задумчиво.

Его взгляд на миг расфокусировался, и Там уставился в пространство перед собой.

– Довольна? – спросил он оттаявшим голосом. – Можешь идти.

Я кивнула, развернулась и пошла к двери, чувствуя, как гранатовое платье теперь кажется мне просто тряпкой, а весь этот план – детской, жалкой затеей. Он увлечён другой, и не видит во мне женщину!

Я уже взялась за ручку, когда голос Агаларова остановил меня:

– Селин.

Он произнес мое имя, и я с готовностью обернулась.

Тамерлан смотрел на меня. Не сквозь меня, как обычно, а именно на меня. Его темные глаза, обычно такие сосредоточенные и отстраненные, теперь светились каким-то странным, глубоким блеском.

Он будто впервые за долгие месяцы увидел кого-то кроме своей пассии. Женщину в его доме. Может быть, даже свою жену. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать. Воздух между нами сгустился, наполнился невысказанным вопросом.

И в этот самый миг, разорвав хрупкую паузу, пронзительно и нагло зазвонил его телефон. Это Людмила, подумала я.

Странный блеск в его глазах погас, сменившись привычной сосредоточенностью, а затем – легкой досадой на помеху.

Он взял трубку, и его голос, обращенный к ней, стал мягким и снисходительным.

– Да, Людочка, я слушаю тебя…

Я вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Порог кабинета снова стал границей его мира, в который у меня не было пропуска…

Глава 5

Мы с Тамарой сидели за большим кухонным столом, уставленным мисками с мясной начинкой и мукой, и лепили хинкал.

Шлепок теста, стук ножа, бульканье бульона в огромной кастрюле на плите. Эта простая работа, знакомая с детства, действовала как душевная терапия.

– Не расстраивайся, моя дорогая Селин. Пробудим мы супруга твоего от этого сна горячечного. До нее он ведь нормальным был! Приворожила его мерзкая Людка, вот как пить дай, ходила к колдунье, бесстыжая. Но ничего-ничего, мы тоже кой-чего умеем, – Тамара посмотрела на меня прищуренными, добрыми глазами.

– А давай споём? Старую нашу, «Песню двух сестёр». Помнишь?

Помнила ли я? Конечно. Эта песня жила где-то в глубине памяти. Её пели женщины на свадьбах и во время выполнения домашней работы.

Тамара начала тихонько напевать знакомый мотив, катая в ладонях шарик теста:

– Ай, ла-лай, родная моя! Пока руки заняты, душа поёт…

И что-то во мне дрогнуло.

Я закрыла глаза на секунду, позволив звукам унести меня далеко-далеко, к дымным очагам и звёздам, которые там, в горах, казались близко-близко.

И когда подошла моя очередь, я начала петь:

– «Ай, да наша песенка, звонкая, как сталь!

На кухне нашей тесно, но лишь бы гость не зря пришёл!

Шепчем мы судьбам назло, заливая чаем грусть:

Что сестра сестре верна – это главное из уст!»

Закончив куплет, я открыла глаза и встретила взгляд Тамары. Она не пела. Она просто смотрела на меня, и на её лице было нечто среднее между шоком и восхищением. Лепёшка теста так и застыла в её руке.

– Что такое? – спросила я, смущённо отводя взгляд. – Фальшиво получилось?

– Фальшиво? – Тамара фыркнула, отложив тесто. Она вытерла руки о фартук и пристально, почти строго уставилась на меня. – Дитя моё… Да где же это фальшиво? У тебя голос… Голос, как у соловейчика. Чистый, звонкий. Аж сердце замирает.

Я покраснела, уткнувшись в своё тесто.

– Ну, скажете тоже… Просто песню спела.

– Просто песню! – передразнила она по-доброму. – С таким голосом на сцене стоять надо, Селин-джан, людям душу согревать. А не… – она понизила голос, хотя кроме нас на кухне никого не было, – а не этой курице бесхвостой, Люде, место уступать. Ты душой петь можешь. Это дар. И он у тебя есть.

Её слова обожгли меня неожиданной теплотой. Никто никогда не говорил мне такого. В моём мире ценились тишина, покорность, умение не выделяться. А тут… «дар».

– Спасибо, Тамара, – прошептала я. – Я… даже не думала никогда.

– А ты подумай, – сказала она уже серьёзно, снова принимаясь за лепку. – Мир не справедлив, милая. Иногда всё самое ценное лежит у нас под самым носом, а мы и не видим. Потому что глаза в землю опущены, как учили нас деды. – Она метко швырнула готовый хинкал в кипящий бульон. – Подними голову. Хотя бы здесь, на кухне. И давай, запевай снова. Пусть эта каменная коробка слышит, кто в ней на самом деле живёт!

И я запела. Уже громче, уже увереннее. И наш с Тамарой дуэт, под аккомпанемент булькающей воды и стука ножа, заполнил кухню такой печальной красотой, что даже стены, казалось, прислушались.

Песня лилась сама собой, подхваченная Тамарой, которая теперь вторила мне густым, грудным подголоском. Мы уже не лепили. Мы пели и улыбались друг другу.

А потом в моих руках оказалась деревянная толкушка для картошки. Смеясь, я поднесла её к губам, как микрофон, и закружилась посреди кухни, подбивая такт каблучком. Платье взметнулось, как пламя, волосы развевались.

И в этом кружении, во время кульминации песни, вдруг я увидела его.

Тамерлан стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. На его рубашке расстегнутый воротник, волосы слегка растрепаны, а в темных угадывался рассеянный блеск.

Быстрого взгляда хватило, чтобы понять – он навеселе. Но не агрессивно пьян, а скорее… расслабленно. И он слушал мое пение и смотрел мой танец. На его губах играла тень удивленной, непроизвольной улыбки.

Песня оборвалась на полуслове, словно ее ножом перерезали. Толкушка замерла в моей руке.

Весь жар, вся раскованность мгновенно испарились, сменившись ледяным потоком стыда.

Я почувствовала, как огненная краска заливает щеки, шею, уши. Я стояла посреди кухни с распущенными волосами, с деревяшкой в руке, как последняя дурочка, застигнутая врасплох.

Тамара тоже замолчала, ее взгляд быстро и оценивающе скользнул от меня к хозяину и обратно.

Тишина повисла густая, неловкая, нарушаемая лишь тихим шипением пара из кастрюли.

– Продолжай, – сказал Тамерлан. Его голос чуть хрипловатый от выпитого. – Почему остановилась?

Я не могла. Весь этот порыв, вся эта искренность – она была только для кухни и для Тамары, в которой я почувствовала родственную душу.

Но не для него.

Не сказав ни слова, просто бросила толкушку на стол, схватила со стула свой платок, который скинула перед пением, и, не глядя ни на кого, ринулась к двери.

Проскочила мимо него, чувствуя, как от него пахнет дорогим коньяком, и выбежала в темный коридор. Тамара намекала, что они с Людой пошли в ресторан, отмечать запись ее песни. Только вот вернулся он, похоже, один.

– Селин! – донесся голос мужа со спины, но я уже летела по лестнице наверх, в свою комнату, где можно было спрятаться от этого внезапного, смущающего внимания.

Захлопнула дверь спальни, прислонилась к ней спиной и зажмурилась, словно могла стереть увиденное.

Сердце колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно. Не от страха, от стыда. Какой же я выглядела дурехой! Танцевала с толкушкой, как шут на празднике, а он… всё видел.

Но сквозь жгучую толщу смущения пробивался странный трепет. Тамерлан попросил меня продолжить. Не приказал замолчать, не бросил презрительный взгляд, а стоял и слушал. И в его взгляде, том самом, что я поймала в дверном проеме, не было насмешки.

Было удивление. Почти что… интерес. Как будто он увидел не свою тихую, невзрачную жену, а кого-то совсем другого. Ту самую, о которой говорила Тамара. Ту, у которой есть дар.

Я медленно сползла по двери на пол, обхватив колени руками. В ушах еще звенел отголосок нашей песни, а перед глазами стоял его образ – расслабленный, без привычной брони.

Он был пьян, да. Но за этим опьянением скрывалась опасная правда.

Правда, от которой щемило сердце и заставляло надеяться на то, о чем я уже боялась и думать. Что под этой ледяной коркой все еще тлеет что-то доброе. Что, может быть, не все еще потеряно. Или это просто иллюзия, порожденная коньяком и неожиданным концертом на кухне?

Я прижала лоб к коленям. Нет, нельзя зря надеяться на его человечность! Надежда здесь – самое болезненное и предательское чувство. Но песня внутри меня еще не смолкла. И образ его заинтересованного взгляда тоже не погас…

Глава 6

Тамерлан

Я вошел в ее комнату. Дверь поддалась легко, без сопротивления, видимо Селин не ожидала, что я приду за ней, поэтому не заперлась.

Она стояла у окна, спиной ко мне, тонкая, прямая, в том самом алом платье, в котором я видел ее днем ранее. Плечи напряжены, руки безвольно повисли вдоль тела.

Весь вечер я кипел эмоциями. Ссора с Людой в ресторане была глупой и изматывающей. Ее истеричный визг, обвинения в холодности, ее вечное «ты мне должен» – все еще звенели в ушах.

Должен. Ей. Как всё достало! Ее новое увлечение музыкой мне совсем не по нраву. Для чего ей петь? Чтобы засветиться и найти себе кошелек потолще, чем мой?

Придя домой, я вдруг услышал пение, идущее с кухни. Звучала не тупая попса из радио, а что-то живое, гортанное, пронзительное.

Удивленный, я подошел к двери и заглянул внутрь.

Там танцевала Селин в такт песне, которую пела Тамара. А потом она запела сама, и во мне все замерло.

Я не знал, что у нее такой голос – нежный и сильный одновременно. В этот момент она была не тихой обузой. Она была… женщиной. Огненной, живой, настоящей.

Желание нахлынуло внезапно и грубо, смешавшись с обидой на Люду и с диким, первобытным чувством собственности. Селин моя. По закону. По праву.

– Селин, – сказал я хрипло.

Она вздрогнула, резко обернулась. Глаза – огромные, испуганные, как у лани. Этот страх почему-то только разжег меня еще сильнее.

– Уходите, – прошептала она, отступая к стене.

Я засмеялся коротко, беззвучно. «Уходите». В моем-то доме.

Шагнул к ней и взял ее за подбородок, заставив поднять голову. Кожа под моими пальцами невероятно нежная и горячая. Обжигающая.

– Я твой муж. Или ты забыла?

Она попыталась вырваться, слабо и беспомощно. Но ее сопротивление возымело эффект искры в бензине.

Я притянул её к себе, грубо и властно. Она задыхалась, пыталась отстраниться, но я не дал ей ни единого шанса.

– Ты же хотела внимания. Добилась своего.

Её тело было хрупким, но под этой хрупкостью пробивалась неукротимая сила, которая только подстёгивала моё желание.

Я целовал ее шею, плечо, слышал свой собственный прерывистый вздох и чувствовал головокружение от этого внезапного, пьянящего смешения власти и желания.

– Ты моя, – бормотал я, уже почти не отдавая себе отчета. – Моя жена. И все это время… я не видел. Не трогал тебя.

Я не помню, как мы оказались у кровати. Я завалил ее на покрывало, пригвоздив своим весом. Селин лежала подо мной, не двигаясь, только глаза – огромные и полные слез, смотрели куда-то сквозь меня.

Рывком я стянул с нее трусы и раздвинул бедра пошире.

– Пожалуйста, господин… Не надо, – она еще сильнее задрожала подо мной.

– Я должен был сразу, тогда… Зачем только послушал эту…

Люда сказала, что если я посмею переспать с навязанной женой, то она отлучит меня от своего тела. Тела, в которого я вбухал кучу денег! Я посчитал, что ночь с невзрачной Селин не стоит того, но сейчас…

Я сорвал с себя рубашку и пуговицы разлетелись по комнате, как горох. Ярость и желание смешались воедино. Я должен обладать ею, сейчас же! Плевать на Людмилу, плевать на ее капризы. Селин – моя жена, и я имею право сорвать ее цветок.

Звякнула пряжка ремня, я достал налитый член и взял его в руку, чтобы направить на влажный вход.

Но вдруг, в самый последний момент, вдруг четко осознал, что сейчас я ломаю ее. Потому что могу.

Это было насилие. Грубое, пошлое, точно такое же, какое я презирал в других.

Весь мой пыл мгновенно угас, сменившись тошнотворным чувством стыда. Я замер, опираясь на руки по обе стороны от ее головы. Дышал тяжело. Она подо мной не дышала вовсе.

Я поднялся с кровати и отвернулся, не в силах смотреть на ее съежившуюся фигурку в платье, скомканное моими же руками. Привел в порядок в брюки. Все еще возбужденный член упирался в ширинку, причиняя боль.

В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая только моим хриплым дыханием.

– Уходите, – наконец прошептала Селин, не глядя на меня. – Уйдите же, умоляю.

Я не сказал ни слова. Что я мог сказать? «Прости»? Это звучало бы как насмешка. Просто развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь.

Стоя в темном коридоре, сжал кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы.

Я подошел к бару, налил коньяку, не глядя, и выпил залпом. Огонь ударил в горло.

Это она во всем виновата.

Кто пришел днем ранее, наряженный, с распущенными волосами, с этим чаем?!

Кто пел на кухне, как какая-то дикарка, напоминая мне о том, откуда я сам родом?!

Она заманила меня своей внезапной смелостью и своим ангельским голоском.

Потом заставила меня увидеть ее настоящей. А, увидев, захотеть.

Ну, а затем – заставила почувствовать себя насильником. Монстром, чудовищем.

Злость кипела во мне, находя все новые и новые оправдания.

Она играет. Холодная, расчетливая игра горянки. Поначалу была тихой мышкой, чтобы вызвать презрение. Потом показала мне свою красоту, чтобы пробудить интерес. А теперь она непорочная жертва, чтобы посеять во мне чувство вины. Чтобы поставить на колени. Чтобы получить надо мной власть.

Да, именно так. Это она меня спровоцировала. Заманила в свою комнату этой своей песней, этим танцем. Она сама хотела, чтобы я пришел. А потом, сделала вид, что сопротивляется, чтобы я почувствовал себя грязно.

Что ж… Умно. Коварно. Людочка нервно курит в сторонке и аплодирует ей стоя.

С силой поставил бокал на стол. Нет, так дело не пойдет! Селин не посмеет так со мной обращаться. Ее нужно поставить на место. Напомнить, кто в доме хозяин. Кто кого куда привез. Кто кому что должен.

Мысль о наказании возникла сама собой. Не физическом, нет. Что-то другое, что заставит ее снова опустить глаза. Что вернет ее в ту удобную, безмолвную игрушку, которой она была все эти дни.

Отобрать что-то? Ограничить? Может, запретить эти посиделки с Тамарой? Выгнать старуху вон?

Нет, слишком грубо, вызовет лишние вопросы. Нужно тоньше. Унизить ее новую, едва проклюнувшуюся уверенность в себе. Показать, что она по-прежнему для меня ничего не значит.

Я подошел к окну, смотря в темноту сада. Завтра я сюда приглашу Люду, да не просто так, а устрою ужин с помпой. Закажу ее любимые блюда, вино. Буду внимателен, галантен.

И Селин тоже будет на нем присутствовать. В своем самом простом, скромном платье. Она будет сидеть в конце стола, как мебель. Она услышит, как я буду смеяться с Людой, как буду говорить с ней ласково. Она увидит, как Люда будет хозяйничать за моим столом, бросая на нее победные взгляды.

Пусть видит. Пусть сравнивает. Пусть ее гордый, внезапно проснувшийся дух снова сломается под тяжестью очевидного: она здесь никто.

Ее маленький бунт ничего во мне не изменил. Я все верну на круги своя.