Текст книги "Пираты"
![](/books_files/covers/thumbs_240/piraty-4568.jpg)
Автор книги: Селия Рис
Жанр: Зарубежные приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
10
Томас гнал экипаж по пыльному проселку, то и дело подстегивая лошадей. По левую сторону раскинулись возделанные поля, по правую – стеной высились деревья, сплошь перевитые лианами и густо обросшие мхом. За лесом уже не было видно моря, и только отдаленный рокот прибоя напоминал о его существовании.
– Все это принадлежит вашему отцу, мисс Нэнси, – сообщил Томас, обводя широким жестом цветущую равнину, простиравшуюся от обочины до отрогов туманных гор на горизонте.
Вся обрабатываемая земля была разбита на правильные квадраты, похожие на клетки шахматной доски. После уборки сахарного тростника тоже остается стерня, только здесь, в отличие от английских полей, срезанные стебли толщиной в руку достигают колена. Возникает странное ощущение, что попал на ферму, принадлежащую какому-то гигантскому существу. А еще неубранный тростник существенно превосходит высотой обычный человеческий рост. Рубщики и их подручные работают методично и слаженно, как муравьи. Сочные верхушки стеблей тут же увязываются, сносятся на границу делянки и укладываются в ожидающие повозки.
Я не заметила и намека на изгородь, которая отделяла бы плантации от дороги, да и сама усадьба оказалась неогороженной. Воротами на въезде служили два высоких каменных столба, соединенных железной аркой с выбитой на ней большими буквами надписью: «Источник». Название обрамляли фонтанирующие ключи, навеки застывшие в серебристом металле. Прямая, как стрела, подъездная аллея проходила под сенью высоких пальм. Их ветвистые кроны с огромными кожистыми листьями напоминали широко раскинутые крылья баклана, сохнущего на солнце после очередного нырка. Томас слегка понукнул лошадей, и те бодро застучали копытами по направлению к дому.
Лужайку, на которой он стоял, отделяло от других приусадебных строений полукольцо высоких итальянских сосен. За деревьями виднелись окутанные клубами белого дыма и пара цеха по выварке сахарного тростника, окруженные скопищем разномастных лачуг, крытых тростником и пальмовыми листьями, в которых ютились рабы. Сразу за поместьем начиналась возвышенность, вздымавшаяся гигантскими уступами к подножию горной гряды, ощетинившейся высокими скалами и остроконечными пиками, вершины которых скрывались в дымке тумана и рваных клочьях облаков.
По сравнению с резиденциями других плантаторов, господский дом в «Источнике» выглядел довольно скромно и, будучи деревянным и всего лишь двухэтажным, считался старомодным. Однако построен он был со вкусом и расположен таким образом, чтобы улавливать малейшее дуновение ветра. В нем безошибочно угадывались пристрастия покойного отец, неизменно предпочитавшего комфорт переменчивой моде. Живя в Англии, он ненавидел сквозняки и любил наш прежний дом за тесную близость с соседними, благодаря чему его проще было отапливать. Переехав за город, отец часто сетовал, что в новом доме всюду дует, как в сарае, и он постоянно мерзнет. Здесь же, на Ямайке, основная проблема состоит в том, чтобы создать и сохранить в жилище прохладу. Следует признать, что это ему удалось. Большие окна были постоянно открыты, и по всем комнатам гулял ветерок, колебля тонкие муслиновые занавески. Опоясывающая дом по периметру широкая крытая веранда отбрасывала достаточно тени, чтобы прямые солнечные лучи не проникали внутрь. При воспоминании об отце у меня защипало в глазах.
Перед распахнутыми настежь створками дверей парадного подъезда на мраморных ступенях лестницы стоял, широко расставив ноги и выпятив грудь колесом, коренастый коротышка, очевидно ожидающий моего прибытия. Главный надсмотрщик плантации мистер Дьюк чем-то напоминал задиристого петуха. На его бледной, гладко выбритой физиономии с маленьким узким ртом и выпученной нижней губой совершенно отсутствовал загар. В правой руке он держал небрежно свернутую плеть с черной рукояткой, оплетенной выделанной змеиной кожей.
Он даже не шелохнулся, когда коляска остановилась, и двинулся мне навстречу только после того, как Томас помог мне выйти. Приблизившись, Дьюк стянул с головы пропитанную потом широкополую треуголку, под которой обнаружилась довольно внушительная шевелюра блестящих темных волос, обильно смазанных каким-то жирным маслянистым средством с неприятно резким запахом. Темно-серые глаза смотрели на мир с каким-то странным выражением. Позже я узнала, что у него прогрессирующая близорукость.
– Мисс Кингтон! – воскликнул надсмотрщик, протянув мне руку, прежде чем я успела подняться по ступеням. Его ладонь была мягкой и влажной; свежие пятна пота расплывались под мышками поверх застарелых высохших пятен. – Добро пожаловать в «Источник»! Надеюсь, путешествие не очень вас утомило? Хотя, в любом случае, вы наверняка устали с дороги и нуждаетесь в отдыхе. Пойдемте!
Он подхватил меня под руку и чуть ли не силком потащил за собой к парадному, у которого волшебным образом материализовались две женщины. Они стояли по обе стороны от дверей, неподвижные и безмолвные, как кариатиды. Одна постарше, другая совсем молоденькая. На обеих какие-то бесформенные балахоны из выцветшей голубой ткани. Несомненное сходство между ними наводило на мысль, что это мать и дочь, хотя цвет кожи последней отличался гораздо более светлым оттенком. Высокие, длинноногие, замершие в одинаковой позе, они выглядели зеркальным отражением друг друга.
– Филлис, Минерва, – Дьюк перевел взгляд со старшей на младшую, – это ваша новая хозяйка. – Как бы невзначай он встряхнул рукоять и хлестко щелкнул развернувшейся плетью по голенищу сапога. Женщины вздрогнули и непроизвольно сжались. – Хорошенько присматривайте за ней, иначе поплатитесь собственной шкурой!
– Да, господин, – в один голос ответили обе, смиренно потупившись и не смея поднять на него глаз.
Плеть снова щелкнула, но уже не так громко.
– Заносите сундуки в дом! – властно распорядился Дьюк и прикрикнул на разгружавшего коляску Томаса: – А ты что там копаешься, ленивый ублюдок?! Шевелись, если не хочешь схлопотать пару горячих! Прошу прощения, мисс, – повернулся он ко мне, с преувеличенной вежливостью прикоснувшись пальцами к полям своей засаленной треуголки, – но сейчас у меня неотложные дела. Вы пока освежитесь, отдохните, а ближе к вечеру почту за честь лично показать вам ваши владения.
Отвесив короткий поклон, надсмотрщик важно прошествовал мимо меня и начал спускаться по лестнице. Его одежда давно нуждалась в стирке, от него немилосердно разило потом, но сапогам мог бы позавидовать сам Бо Нэш, распорядитель танцев в Бате. Отполированные до зеркального блеска, с щегольскими отворотами и высокими каблуками, подбитыми металлическими подковками, звонко цокающими по мраморным ступеням, они служили предметом особой гордости мистера Дьюка.
Я осталась с моими новыми служанками, которые провели меня по череде смежных комнат – просторных, светлых и хорошо проветриваемых. Переходя из помещения в помещение, я с изумлением узнавала предметы из обстановки нашего бывшего дома в Бристоле. Так вот куда подевалась вся старая мебель! Маленькая зеленая ящерка прошмыгнула по свежевыбеленной стене, на которой висел большой портрет отца. Под ним столик светлого мрамора, стоявший когда-то в холле на первом этаже, а на нем огромная китайская ваза, с верхом наполненная сочными плодами манго, гуавы и апельсинового дерева. Мне казалось, что я сплю и вижу удивительный сон.
Потом Филлис отвела меня наверх и показала приготовленные для меня покои: большую прохладную комнату с натертым до блеска паркетным полом. В углу под муслиновым пологом стояла необъятных размеров кровать, а рядом с ней на туалетном столике – уже наполненный теплой водой фаянсовый умывальник и лавандовое мыло, терпкий аромат которого напомнил мне о покинутом доме. Я смыла с лица и рук дорожную пыль, а Филлис заботливо вытерла меня мягким полотенцем. Умывшись, я изъявила желание полежать, но наотрез отказалась от ее услуг, когда она кинулась меня раздевать, вежливо объяснив, что некоторые вещи предпочитаю делать самостоятельно. С облегчением скинув верхнее платье, я в одной рубашке забралась под тонкий, полупрозрачный полог.
Наверное, я задремала, потому что, открыв глаза, обнаружила, что в комнате стало заметно темнее и прохладнее. А еще со всех сторон доносился какой-то незнакомый стрекочущий звук – не очень громкий, но неумолчный и чрезвычайно назойливый. Должно быть, он меня и разбудил. Откинув полог, я увидела младшую служанку, Минерву. Она терпеливо дожидалась моего пробуждения, а на столике рядом с кроватью стоял принесенный ею поднос с фруктами, свежеиспеченным пшеничным хлебом и кувшином холодной ключевой воды. Я с улыбкой поблагодарила ее, но не услышала в ответ ни слова. И в глаза мне смотреть она почему-то избегала. Пока я ела, Минерва разложила на постели свежее платье, после чего отошла к стене и застыла молчаливым изваянием, потупившись и сложив руки за спиной. Но стоило мне отодвинуть столик и подняться на ноги, как она тут же вышла из оцепенения и опрометью бросилась помогать мне одеться.
– Что это за странный звук? – спросила я.
Похоже, мой вопрос ее удивил, и она не сразу нашлась с ответом.
– Цикады, мисс. Это всего лишь цикады, – сообразила наконец служанка, поняв, что я имею в виду. – Насекомые такие с крылышками. Они трутся ими вот так, – изобразила она своими шоколадными ладошками, – отсюда и шум.
– Скрипят, как мускатные орехи на терке, – поморщилась я, с удовлетворением отметив, что мое замечание вызвало некое подобие улыбки у нее на губах.
– Мистер Дьюк ожидает вас внизу, мисс, – сообщила Минерва, у которой, к моему удивлению, оказался безупречный мелодичный контральто [19]19
Контральто – самый низкий тембр женского голоса.
[Закрыть], и поспешно добавила: – Если вы уже готовы, конечно.
Старший надсмотрщик нетерпеливо расхаживал по веранде с неизменной плеткой в руках. Короткую рабочую куртку он сменил на длинный коричневый сюртук, такой же поношенный и грязный. Во дворе я опять услышала новые звуки, более громкие, чем скрип цикад. Я поинтересовалась что это такое.
– Лягушки, мисс Кингтон, – скривился Дьюк. -Это еще цветочки, а вот после захода солнца они по-настоящему разойдутся. Так голосят, что оглохнуть впору! Теперь, когда вы отдохнули, самое время осмотреть ваши владения. Начнем, пожалуй, оттуда, – указал он на мельницу, расположенную на небольшом пригорке. – Там мы измельчаем сахарный тростник.
К мельнице тянулась вереница повозок, влекомых парными упряжками серых длинноухих мулов. На каждой, словно огромные стога сена, громоздились горы аккуратно уложенных тростниковых связок. Несколько десятков рабов занимались разгрузкой. Они по цепочке передавали связку за связкой, пока те не достигали устрашающего вида вертикальных металлических жерновов, с легкостью перемалывавших толстые стволы в мелкое крошево. Выделяющийся при этом сок стекал по специальному желобу прямиком в расположенный ниже выварочный цех.
– Эй, там! Куда смотришь, бездельник! – Плеть в руках Дьюка ожила, змеей обвившись вокруг спины одного из чернокожих в цепочке, уронившего переданную ему вязанку. Бедняга не посмел даже пикнуть, хотя я ясно видела, что железный наконечник плетки прорвал его рубаху и глубоко впился в тело. – Нам нельзя терять ни минуты, – пояснил надсмотрщик, как ни в чем не бывало повернувшись ко мне. – Тростник необходимо перемалывать сразу после рубки, иначе сахар может не выкристаллизоваться. – Он сложил плеть и сунул ее под мышку. – Только она и помогает вправлять им мозги. Тем, конечно, у кого они есть, – рассмеялся он собственной шутке. – Рядом с этими монстрами, – кивнул Дьюк на скрежещущие жернова, – безмозглые быстро умнеют. Ежели затянет, враз руку оттяпает. Потому и держим поблизости эту штуку, – указал он на висящий рядом с жерновами мачете [20]20
Мачете – специальный нож для рубки тростника.
[Закрыть] и снова расхохотался. – На размоле даже самые ленивые и тупоголовые быстро усваивают, как себя вести.
Жернова крутились двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю на протяжении всего сезона уборки сахарного тростника и ежеминутно требовали пищи, которую им безостановочно скармливала целая армия рабов, вынужденных трудиться до седьмого пота по приказу хозяина и под страхом наказания плетью.
После мельницы он повел меня в цех для выварки и на ходу пустился в пояснения:
– Сок необходимо довести до кипения не позднее чем через двадцать минут после выжимки. В противном случае, он начинает бродить и превращается в патоку. Сок поступает сверху по особому желобу и разливается в большие медные чаны. Еще мы добавляем туда немного лайма [21]21
Лайм – разновидность лимона.
[Закрыть] для лучшей кристаллизации.
Чаны оказались просто гигантскими, равно как и топки под ними, в которых непрерывно пылал огонь, поддерживаемый толстыми поленьями и отходами от размола, доставляемыми в цех по другому желобу. Я не решилась зайти внутрь: уже на пороге в лицо пахнуло таким нестерпимым жаром, что у меня перехватило дыхание. В тумане горячих испарений, подобно призракам, двигались мужские и женские фигуры, вооруженные медными шумовками с длинными черенками, которыми они снимали пенку с кипящей жидкости.
– Пенка и патока сливаются в отдельные емкости и в дальнейшем используются для производства рома. Процесс выварки также не прекращается в течение всего сезона, и пламя в топках ревет круглосуточно. Несчастные случаи считаются обычным делом и часто приводят к смертельному исходу. Кипящий сахарный сироп липнет к коже и до костей разъедает плоть. На последней стадии кристаллизации загустевший сироп разливается в формы. После охлаждения из них извлекают сахарные головы, ставят на них клеймо «Источника» и отправляют в Бристоль для продажи или рафинирования. – Закончив лекцию, Дьюк с самодовольным видом повернулся ко мне, ожидая, вероятно, похвалы или хотя бы одобрения с моей стороны.
Я же смотрела на него в упор и не могла вымолвить ни слова – так меня трясло от всего увиденного и услышанного. Так вот на чем основано благосостояние семейства Кингтонов! Впервые в жизни мне стало по-настоящему стыдно за то, что я тоже ношу эту фамилию. Прежде я как-то не задумывалась, откуда берется сахар, и уж точно не имела ни малейшего представления, в каких адских условиях вынуждены пребывать производящие его люди.
Следующим этапом экскурсии стало посещение невольничьей деревни. Жалкие хижины на одну-две комнаты, крытые тростниковой соломой и пальмовыми листьями. Грязь, вонь, пыль, в которой возятся несколько голых малышей. Детей постарше не видно: они трудятся вместе со взрослыми. Солнце склоняется к закату. С полей тянутся отработавшие свое рабы. Другие, наоборот, выползают из своих лачуг и отправляются в ночную смену к мельничным жерновам и выварочным чанам. Лица у всех усталые, осунувшиеся, в глазах пустота. На нас никто не смотрит, как будто не замечает. Разве что какой-нибудь подросток нет-нет да и метнет в нашу сторону любопытный взгляд и сразу – юрк в свою хижину, чтоб не прогневить невзначай злых духов.
Я обратила внимание на обнесенные плетнем небольшие делянки за каждой хижиной. Дьюк охотно разъяснил мне их назначение.
– Мы позволяем рабам выращивать кое-что для себя на этих огородах. Индейскую кукурузу, ямс, бобы и прочее в том же духе. Еще немного табаку. Нам это позволяет экономить на кормежке, а черномазые получают возможность продавать или обменивать на базаре свои излишки на пестрые тряпки и всякие дешевые безделушки, которые они так любят.
– Так вы и базар здесь держите?! – не поверила я своим ушам.
– Они держат, – уточнил Дьюк. – Вон там у них что-то вроде базарной площади.
Вся земля под сенью гигантского дерева была утоптана до такой степени, что там не нашлось бы и клочка травы. Меня в первую очередь заинтересовало само дерево, простиравшее свои узловатые ветви на такое расстояние, что тень от них охватывала все пространство базарной площади. Судя по толщине ствола, оно стояло здесь уже несколько столетий. То был не просто развесистый дуб или каштан, какие можно встретить на центральных площадях провинциальных английских деревушек, а самый настоящий патриарх. На высоте примерно в два человеческих роста ствол опоясывала толстая железная цепь с болтающимися на ней кандалами. Выше этого уровня кора оставалась нетронутой, тогда как от цепи до корней была безжалостно искромсана и практически отсутствовала. Кто-то изрядно потрудился, орудуя ножом, чтобы удалить целые пласты. Из нескольких особенно глубоких порезов сочилась смола, стекая вниз крупными темными каплями, похожими на кровь, и постепенно застывая. Только в одном месте в нижней части ствола кора не имела повреждений, однако, если приглядеться, этот уцелевший участок удивительным образом походил на фигуру распятого.
– Не принимайте близко к сердцу, – посоветовал Дьюк, словно догадавшись, о чем я думаю. – Господь сотворил черных, дабы те служили нам. А иначе зачем надо было вообще их создавать? – Он окинул меня своим слегка рассеянным взглядом. – Не которые говорят, что они все равно как дети. Чушь! Они далеко не дети. А если кто-то думает по-другому, он подвергает опасности не только свою жизнь, но и всех окружающих. Они не такие, как мы, уж вы поверьте моему опыту, мисс Кингтон. Я много лет изучал черномазых и их повадки. На мой взгляд, их следует отнести к животным, диким и кровожадным, но обладающим при этом такой дьявольской хитростью и изобретательностью, какими не обладает ни один хищник. Их невозможно укротить, им нельзя доверять. Вот единственный язык, который они понимают. – Сухой и резкий, как пистолетный выстрел, щелчок плетки больно резанул по моим ушам. – Никогда никому не верьте, никогда ни с кем не сближайтесь. Запомните мой слова, мисс.
Дьюк проводил меня до дверей. Зайти отказался, сославшись на неотложные дела. На прошлой неделе прибыла новая партия невольников, которых следовало приучить к порядкам, существующим на плантации.
– Они же пока ничего не умеют – ни работать, ни слушаться. А для начала мы ставим клеймо…
Он извлек из кармана металлический стержень и показал мне. На одном его конце диаметром с шиллинг [22]22
Шиллинг – мелкая английская монета.
[Закрыть] красовалось с детства знакомое стилизованное изображение фонтана в окружении инициалов. Резчик потрудился на славу: тавро больше походило на брошь или на печатку, чем на инструмент для клеймения рабов.
– Пришлось заказать новое в связи со сменой владельца. Видите? – Я пригляделась и увидела буквы «Н» и «К» в зеркальном отражении. – Серебро! – похвастался Дьюк. – Серебро лучше железа. Отпечаток четче получается. Только каждый раз надо маслом смазывать, чтобы кожа к металлу не прилипала.
Я не могла оторвать глаз от безобидного, казалось бы, предмета у него в руках, по внешнему виду которого невозможно было догадаться о его истинном предназначении. Взгляд мой снова упал на инициалы. «К» – Кингтон, ну, это понятно. Но при чем тут «Н»? Вначале я автоматически посчитала, что «Н» – это Нед, мой отец, и только сейчас сообразила, что полное имя отца Эдуард, и на клейме должна стоять буква «Э». Что там говорил Дьюк о смене хозяина?.. У меня закружилась голова.
– И кто же новый владелец?
– Вы, кто же еще?! – изумился старший надсмотрщик и внимательно посмотрел на меня, вероятно желая удостовериться, что я в своем уме и не издеваюсь над ним. – Здесь все принадлежит вам, мисс Кингтон, и я только что провел вас по вашим владениям.
– Я… я не знала, – пролепетала я дрожащим голосом. – Уверяю вас, я ничего не знала!
– Если хотите, я покажу вам письмо, собственноручно написанное вашим отцом. И в завещании о том же говорится. Вы очень богатая молодая леди, мисс Кингтон. – Он внезапно вздрогнул и отвел глаза. Я оглянулась. У дверей стояли Филлис и Минерва. – Ведьмы! – прошипел Дьюк. – Что старая, что молодая! Давайте пройдемся вокруг дома. – Он подхватил меня под руку и заговорил снова лишь после того, как мы удалились на приличное расстояние. – Советую держать с этой парочкой ухо востро. Давно руки чешутся продать обеих или хотя бы разлучить, но ваш отец строго-настрого запретил их трогать. Будьте осторожны. А теперь, с вашего позволения, я должен идти.
– Мне ожидать вас к ужину, мистер Дьюк?
Честно говоря, я понятия не имела, следует мне его приглашать или же, наоборот, это является вопиющим нарушением принятых здесь правил, если, конечно, таковые вообще существуют.
Как бы то ни было, слова мои порядком озадачили старшего надсмотрщика.
– Вы очень любезны, мисс Кингтон, – ответил он после небольшой заминки, – но я привык ужинать у себя дома. В любом случае, большое спасибо за приглашение.
В тот вечер я долго стояла на балконе своей комнаты, любуясь заходящим солнцем. Огромный багровый шар медленно уходил за горизонт, утопая в невидимом море и подсвечивая розовым кромку набегавших облаков. В тропиках не бывает сумерек – сразу же вслед за закатом наступает ночь. Как только угасли последние отблески уходящего дня, плантация стремительно погрузилась во тьму. Мне было жарко и душно, но я не уходила с балкона, жадно вдыхая пьянящий аромат цветов и вслушиваясь в незнакомые звуки. Ночные твари пробуждались от спячки и выходили на охоту. Стрекотали цикады, квакали лягушки, хлопали чьи-то невидимые крылья. Из лесу доносились странные гортанные крики то ли птиц, то ли обезьян. Тогда я еще не научилась разбираться в голосах животных, но мне они показались очень похожими на человеческие. Сначала один, за ним другой – как будто кто-то перекликается на чужом языке. Каждый раз я вздрагивала и покрывалась мурашками, несмотря на жару. В кустах и траве под балконом мириадами упавших звезд загорелись крошечные огоньки, и вскоре я перестала отличать небо от земли.
Неужели все это мое, включая людей? Я – рабовладелица. Звучит дико, но факт остается фактом – ведь это мои инициалы навсегда выжжены на их коже! Я зябко потерла ладони, пытаясь хоть как-то свыкнуться с кошмарной действительностью, хотя плохо представляла, как вообще можно привыкнуть к такому. Но почему все-таки братья не сочли нужным поставить меня в известность? Впрочем, ответ на этот вопрос никаких затруднений не вызывал. Я достаточно хорошо изучила своих старших братьев, чтобы не сомневаться в том, что они очень постараются тем или иным путем лишить меня наследства. Мне стало даже жаль их на миг: и чего стараются, из кожи вон лезут, какие-то хитрые уловки придумывают, когда всего-то и нужно поговорить по-человечески? Да скажи они напрямик, я сама отдала бы им эту проклятую плантацию, которая вовсе мне не нужна!
Сквозь тонкие занавески пробился свет. Я обернулась. Бесшумно ступая по полу босыми ногами, Минерва зажигала свечи. Закончив, она подошла к окну.
– Что это? – спросила я, указывая на миниатюрные огоньки внизу.
– Светлячки, мисс, – ответила служанка. – Их можно собирать. Если набрать полную бутылку, получится отличный светильник. Позвольте, я закрою окна, чтобы мошкара не налетела. – Помимо свечей, она принесла поднос со всяческой снедью и глиняный горшочек с очень красивыми пурпурными цветами. – Филлис надеется, вам понравится ужин, мисс Нэнси, и мы обе желаем вам приятного аппетита.
– Я должна ужинать здесь, наверху? Вообще-то я рассчитывала разделить трапезу с мистером Дьюком, но он отказался. Сказал, что предпочитает ужинать дома.
– Все правильно, мисс. Мистер Дьюк здесь не живет. У него есть свой дом и женщина, которая ему готовит.
– Но я не привыкла есть одна. Быть может, ты и Филлис присоединитесь ко мне?
В Бристоле, когда домашние бывали в отъезде, я любила перекусить на кухне, в компании Сьюзен и Роберта, и не видела в этом ничего зазорного. Но на Ямайке подобная фамильярность, видимо, не приветствовалась.
– Нет, нельзя! – сдавленно вскрикнула Минерва. Глаза ее расширились от ужаса, и она отступила на шаг, тряся головой. – Нам не дозволено!
Она стояла передо мной, сцепив за спиной руки и глядя куда-то вдаль поверх моего плеча. Сразу по приезде я решила, что она года на два старше меня, но сейчас, получив возможность рассмотреть Минерву на близком расстоянии, ясно увидела, что она, пожалуй, даже моложе меня. Необыкновенно красивая девушка, в облике которой поразительным образом соединилось все самое лучшее, что только можно было взять от двух рас – белой и черной. Бархатистые светло-карие глаза с янтарным оттенком, прямой нос, высокие скулы, чувственный рот, полные губы и строго очерченный подбородок в сочетании с безупречной фигурой и кожей цвета полированной бронзы делали ее самым совершенным творением природы, какое мне когда-либо доводилось встречать.
– Мисс желает еще чего-нибудь? – чуть слышно спросила Минерва, справившись, наконец, с волнением и взяв себя в руки.
– Нет, спасибо. Можешь идти.
Ее как ветром сдуло. Мой придирчивый осмотр вогнал в краску бедную девушку. Ей наверняка было не по себе, и я устыдилась собственной бесцеремонности, хотя изначально не имела намерения смутить или обидеть Минерву и разглядывала ее из чистого любопытства. Подумав хорошенько, я дала себе слово никогда так больше не поступать. Если она как рабыня обязана выполнять любые капризы хозяйки, не смея ни словом, ни жестом выразить свое недовольство, тогда я как хозяйка обязана считаться с чувствами рабыни, иначе навсегда утрачу моральное право называться человеком.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?