Электронная библиотека » Сергей Алексеев » » онлайн чтение - страница 6

Текст книги "Скорбящая вдова"


  • Текст добавлен: 12 ноября 2013, 14:12


Автор книги: Сергей Алексеев


Жанр: Историческая литература, Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Шрифт:
- 100% +

9

На службе в храмах он чувствовал тоску. Справлял ли малый чин в обыденное время, крестил, венчал и отпевал, иль литургию в праздник при полной церкви прихожан – не пело сердце. И ладно бы, коль тосковал в заштатном храме, где весь народ по пальцам перечтешь – в соборах, в стольном граде сия зараза доставала душу!

По первости, как возвышался и получал приход поболе прежнего, он вдохновлялся, служил самозабвенно и, если пел, то чада замирали и слушали. Но скоро становилось тесно, неразворотливо, как кораблю в речушке малой: где сунь веслом, там дна достанешь. Творя обряды, он начинал сердиться, а то и вовсе в гнев впадал, коль видел непотребство. Кто, слушая ектинью, нос ковыряет свой, кто стену, кто громко дунет и испортит воздух, а все смеются. Бывает, распрю учинят и матерно бранятся; а то иной мужик при поясных поклонах отай бабенку щупает – она ж, блудница, и рада!

Ох, сколько раз, нарушив литургию, он брался за батог иль за ремень и гнал из храма нечестивцев. Однако сим утешен не был и тосковал сильней, и жалился многажды духовникам своим, хуля безбожие и срам, что по церквам творится. И умудренные отцы святые советовали всяко: одни склоняли Аввакума к добросердечию, мол, батогами не спасти души, а только словом и прилежанием в беседах. Другие же, напротив, усматривали мягкость, бранили за потворство, поелику-де греховодство в храме – вина попа. Вот ежели бы дал знать воеводе или дьяку, а тот бы принародно высек душ эдак двадцать от прихода, после чего лишить причастия и епитимью наложить – дышать во церкви побоятся. Неронов вовсе толковал иное и вовлекал в тоску, как в темный омут.

– Должно быть, служишь разумом, не предаешься святости обряда всем сердцем, существом и не паришь, подобно херувиму. Ступив во храм, отринь земное, внутрь себя позри, о вечном мысли, суть, о Боге. А что шумят в церквах, шалят, смеются и грешат, то все от радости духовной. Народ наш чист и свят, и в храм приходит не молиться. Он там живет. А ты – молись.

Однажды Стефан Вонифатьев, великий прозорливец и царский духовник, узревший в Аввакуме апостольские нравы и страсть к наукам, послушал протопопа, внял его чувствам и свел на Двор Печатный.

– Здесь сядешь, править книги. И по сему, благословлю.

Вот тут он ожил! Печаль растаяла, развеялась тоска, душа возликовала. В палатах каменных, где правщики трудились, царил покой великий и благость чудная – эдак бы в храмах-то молиться. Господь в сей миг услышит! А ежели молва и гвалт, и ссора – хоть закричись Ему.

И все потому здесь так творилось, что на Печатный Двор не приносили мирского сора и берегли покой, и страждали, как страждут храмовый престол, ибо Писания Святые – суть таинство. От них, как от мощей, как от икон мироточивых, исходят свет и благолепие. Лежат себе стопами или на полках в ряд, невзрачные на вид, обкапанные воском, прижженные свечами, побитые жучком и тленом, и ризы их телячьей кожи истерлись, износились в прах – ну, право, мертвые или примерли те книги! Ан нет! Дотронешься рукой, устами – тепло исходит, а ежли, помолясь, откроешь?! И потекла святая речь, и зазвенело слово!

Да будь иной невежда и болван хоть трижды слеп и глух, но коль войдет в сей книжный храм и прикоснется к древним письменам, пошевелив устами, глагол озвучит – вмиг просветлится разум! Поскольку чтение – се самый краткий путь от уст апостолов и преподобных к устам чтеца. Се целованье суть, кормление души!

Так птица кормит своих птенцов в гнезде, и потому летают сии божественные твари.

Вот если бы царей и их вельмож не утешать забавой да потехой – водить сюда с младых ногтей и запирать надолго среди книг, – вот было б государство! А эдак, при дворах, что они знают от своих кормильцев? Что зрят, что слышат от придворных дядек, мамок, нянь? В глаза – хвалу, а за спиной – хулу, стяжательство, мздоимство, опальных в железах и казни. Чем их вскормляют? Отрыжкой, будто волки своих волчат, и верно посему государи не правят и не пасут, как пастыри, но рыщут по Руси, ища добычу, и режут свое стадо…

Над книгами, как прежде не бывало у икон, он стал блаженным, молился и рыдал, и упивался словом. Уж за полночь домой бежал и вторил по дороге все, что прочел, презревши пищу, ложился спать, однако же глаз не смыкал, забыв о Марковне своей и чадах, до самого утра страдал от мыслей, словно кресалом выбитых из кремня разума. Плакал от радости и от печали плакал.

И Марковна ревела, толкая его в бок:

– Петрович, отчего страдаешь? Он отвечал по писаному:

– Ах, протопопица… Знание суть скорбь. Арсений Грек, увидев прилежание и страсть, учил толмачеству и языкам, и лишь дивился:

– Корош, корош, батька Петровищ Авва! Так шибко-шибко училь, я думать не успел чуть-чуть…

За десять лет сей поп заморский не смог постигнуть русской речи. Иль не желал, поелику спесив был от учености, и хоть ругал поганых латинян и папу Римского, но терпелив к ним был, де, мол, просвещены они, Россия же во мгле.

Глагол подобный резал слух, и Аввакум сердился да не спорил, вспоминая прихожан и храмы, где служил.

А тут на Двор Печатный явился соловецкий старец, Епифаний, по-книжному зело ученый и ярый в спорах – вот тут и началось! Арсений ратовал, чтоб книги править по греческим канонам, чтоб разночтений не было, коли едина вера, а дошлый старец сему противился, мол, где ныне Царьград и его былая слава? Где Второй Рим? А в Лету канул, под иго басурман ушел. И есть на свете Третий, Московия, и как написано дедами, так и быть должно. И править следует лишь там, где несуразица, скверна или хула, бесами привнесенная. Суть в том, что переписчики, как и богомазы, по кельям своим сидя и творя святое дело, нечистой силой искушались и, бывало, под чарами писали ересь. Не велика беда, если иной так увлечется трудом своим, что в ткань священную вплетет «ужо пойду кваску попью». Или над братом потешаясь, напишет «Данилко Воскобойников – дурак». Писцами отроков держали – и пишет споро, и легкая рука. А чада – что с них взять? Случается, шалят от скуки…

И горе, смертный грех, коли прельщенный книгописец добавит скверный вымысел, а в храме поп неискушенный, дьячок иль пономарь, не мудрствуя лукаво, сие будет читать. В сем заключалась правка старых рукописных книг – сыскать дурное, зачернить иль выскрести, дабы в печатных не размножать скверну. Особенно прилежно исправляли апокрифы – писанья не святые, однако же полезные. Их токмо на кол не сажали, а в остальном пытали, как людей, и коих бесполезно было править – в огонь бросали. Когда взялись за древний список «Хождение Богородицы по мукам», меж правщиками вышел новый спор: семь книг нашли с сей повестью и ни одной похожей. Писцы писали, кто во что горазд, всяк мыслил к адовым кругам свои добавить. И вот уж Пресвятая Дева на Русь пришла, в Великий Новгород, чтобы позреть, как вечевики строптивые попали в ад и варят их в колоколах. В другой же, Отреченной книге, архангел Михаил разверз гору под Киевом и показал, в каком огне горят волхвы-язычники, крамольники и ведьмы, а с ними вкупе – Святополк, побивший своих братьев. Ученый муж, суть старец Епифаний, считал полезною ее, а иноземец Грек все отрицал, де, мол, семь книг и всюду ложь. Поднаторевший в чтенье Аввакум встал между ними и примирить хотел: собрать из всех одну и напечатать, другие семь – в огонь, чтоб споры прекратить на веки вечные. Да мудрости его не вняли и, побранив, призвали Стефана. Духовник государев послушал их, велел оставить спор.

– Ступай за мной, – сказал он протопопу и со двора повел.

А на конюшне царской пару коней впрягли в повозку и кучера не взяли, поскольку Стефан сам расправил вожжи и взмахнул кнутом.

– Но, милые!..

И лишь глубокой ночью остановил у врат, за коими сияли купола – суть Сергиев Посад. Духовник государев всю дорогу понужал коней и словом не обмолвился, куда несутся вскачь и по какой нужде. Поститься лишь велел да мысленно молиться. Сменивши лошадей, с рассветом снова в путь пустились и ехали весь день, покуда не зардел в закатном солнце девичий монастырь – Успенский. В те времена о месте сем была худая слава. Отступник-государь, чтоб утвердить свой ряд, велел сломать дворец Ивана, о коем говорили – Грозный, и выстроить обитель. Точеный белый камень, познававший буести царя, пошел на храмы, кельи, но не принес добра. Насельницы стенали от искуса: им мнился крик пыточный и голоса мужей, и рык звериный, а особо страстным молельницам являлся государь и, грех сказать, склонял к соитию. Подобный срам творился здесь уж многие лета, и кто б сей монастырь ни освящал, чьи б мощи ни хранили святость – все напрасно, и посему в обитель посылали токмо старых схимниц.

Покуда Стефан с игуменьей шептался, тем часом протопоп, суть правщик книг, коней распряг, задал им сена да к квасу приложился – вся пища за дорогу. А в сумерках они вошли в алтарь и, заперев врата, столкнули с места золоченый образ, за коим оказалась потайная дверь. С молитвой на устах и тлеющей лампадою в деснице духовник царский отворил ее и вниз ступил. Крутая лестница внутри стены вела под землю, откуда источался благовонный дух. И углубились на несколько сажен, прошли сквозь лаз, похожий на печное устье, потом спустились по каменным ступеням в палаты низкие, одну открыли дверь, вторую… И все почти на ощупь, с одной лампадкой. Узким ходом покружившись, уперлись в стену, и Стефан только тут велел свечу затеплить, сам же из-под рясы ключ достал.

– А ну-ка, посвети!

Облившись воском, Аввакум свечу поднял: нет ни дверей, ни ниш, ни выступов – лишь стены да сводчатая кровля. Покуда озирался, Стефан ключ вставил в скважину и повернуть хотел, и, видно, недостало сил.

– Стар стал… Петрович, помози.

Три оборота сделали, и трижды скрежетнуло, будто ворота крепостные отпирали. Стена вдруг поддалась и отошла – из щели побежал сквозняк, свеча затрепетала. Духовник царский уперся в кладку, отодвинул стену и, взяв свечу, шагнул вперед. Свет выхватил просторные палаты, высокий свод и длинные ряды, как на торговой площади, на них же не товар лежал, а книг бесчисленно и свитков… Куда ни глянь!

Великие и малые, в телячьей коже и сафьяне, в парче, в шелках и бархате, во злате, в серебре! Да все по чину выстроены. Богатые, в одеждах знатных, стоят отдельно иль возлежат на ложах, будто персидские эмиры, а поскромнее господа стоят рядами на полицах; великие же, без всяческих украс, затянутые в панцири из бычьей кожи, окованные медью, по углам склонились перед роскошью вельможей, однако все имеют ноги в виде звериных лап иль вычурных узоров. А свитки же, напротив: тучнее телом, так в кафтанах с позолотой и росписью по коже, особняком стоят; которые худее, тоньше – в шелках и колпаках, ремнях и бляхах, и есть в тряпицах; малые совсем и вовсе голые, веревкой опоясаны, лежат в поленницах, ну что тебе дрова.

По всем рядам, у изголовья книг, подсвечники литые в корытцах медных, чтобы воск не капал, и всюду свечи весом в фунт и более: где лишь огарки, где вполовину иль новые. Стефан затеплил несколько свечей среди палат и кликнул Аввакума.

– Что спорить да ратиться, где суть истина? Здесь поищи, средь книг сиих… Я вечером приду.

А протопоп ошеломленный дар речи потерял и слух утратил. Когда ж в себя пришел, то был в палатах сих один, как перст, не ведал ни который час, ни как отсюда выйти на белый свет.

И звуков нет! Словно в могильном склепе.

Он подступил к свечам, снял с полки книгу и, показалось, только что открыл, как скрежетнул замок, стена шатнулась, отошла, и сквозняком подуло. Глядь – Стефан выступил из мрака.

– Ну как, Петрович, нашел ли, что искал?

– Нет, не поспел. – Душа оборвалась. – Неужто вечер?

Не забранился старец, на лавку сел, оперся на клюку.

– Немудрено… Я столько лет сюда вхожу – треть жизни минуло, как час единый. Но истины доселе не сыскал…

– Я б жизнь отдал! Остался б здесь до смерти.

– Коль был бы вхож! – духовник царский усмехнулся. – Да вход тебе заказан! И жизнь, и дух свой страстный иному посвятишь…

Он не дослушал слов пророческих, а зря. Сей старец еще в ту пору ведал, что будет на Руси, что сотворится с церковью православной.

– А кто же вхож? Кроме тебя?

– Да токмо государь.

– Позволь остаться до утра! – взмолился Аввакум. – Позволь вкусить плода… А книгу Отреченную найду!

– Не обольщайся, чадо, достаточно вкусил, чтобы осмыслить Третий Рим и суть его.

– Я токмо прикоснулся!

– И этого довольно. – Тут Стефан пересел к свечам, склонился к книгам. – Коварна Истина… Иван Васильев, государь, на что уж грозен был и на голову крепок, но не изведал меры и словно ядом отравился. Татарина на трон свой посадил, сам в странствие отправился. Едва вернули на престол… А духовник его рассудок потерял и сделался блаженным… Садись-ка рядом, Аввакум Петров. Отыщем книгу и отсюда прочь… И кто бы ни спросил, хоть всуе, хоть под пыткой: в палатах сих ты не бывал…

Пожалуй, час висел на встряске и, руки вывернув из плеч, чуть не достал земли ногами, однако споро отвечал – так, будто бы на дыбе весь век висел. А спрашивал сам царь!

Давно прельщенный сатаной, он был неистов и мучил не за правду – от страсти и охоты унизить, растоптать, сломать мятежный дух. Так мыслилось распопу до той поры, пока не осенило: что вопрошал Тишайший, о чем хотел услышать, все относилось к сокровенной тайне!

Неужто разговор с вдовой Скорбящей кем-то подслушан был и донесен?!

Он уж не чуял боли, печалился, тревожился, но на своем стоял:

– Со Стефаном молился, боярина не знаю. Что есть Приданое – ни сном, ни духом. Боярыню лишь исповедал, поелику отец духовный, и денег попросил. А что она сказала, в чем каялась, винилась – суть тайна, кою ни ты, государь, ни ты, Иоаким, спросить не вправе.

Огнем не жгли пока, да и железо в горне остыло, взялось окалиной. Будь сей доносчик под руками, в тот час бы привели и спрос устроили суровый, да, видно, нет его иль веры ему мало. А может, время не пришло и приведут еще, повесят рядом…

– Поведай мне, к чему вдову склонял? – спросил вдруг государь и к дыбе подошел. – К какому непотребству толкал Скорбящую и чем прельщал?

Чтоб вызвать боль сильней, распоп встряхнулся и обвис. Слез не было, однако же заплакал.

– Я грешен, государь… Гореть в огне!.. Склонял… Когда вошел к вдове, застал… в чем мати родила. Растелешилась и спала, а меня бес попутал, не испытал стыда и сраму не позрел… Не я – сам сатана склонял к греху, устами завладев и мыслью… О, горе мне! Не искупить греха!

– А что ж руки не жег? Мне помнится, сам говорил, как от сего греха спасался, когда прельщен был блудницей во храме.

– Ослаб я, государь! И сказано не зря: седины в бороду, а бес в ребро…

– Умом не верю, но душой согласен. Красна боярыня, тут слова нет. Иной раз сам позрю и в мыслях грех творю… – признался государь дрожащим голоском и сделал знак князьям. – Как рассудить? Апостол чистой веры – и мерзкий, плотский грех… Воистину, беда! Мне Стефан сказывал, сие случается, бывает, мелкий бес святых мужей ввергает в блуд.

Князья спустили на пол, и Аввакум не удержался на ногах, пал вниз лицом да так и замер. Каменные плиты пола качались и неслись в пространстве смрадном. А государь вдруг всех прогнал из пыточной, сел рядом, веревку развязал и тяжко так вздохнул.

– Ведь Стефан и тебе отцом духовным был?

– До самой смерти вел, – распоп чуть приподнялся. – И душу выкормил…

– Знать, братья мы с тобой, коли один отец.

– По-братски все у нас… Духовное родство – пытать на дыбе.

Но государь не внял ни слову, ни насмешке, заговорил, как будто сам себе:

– Горюю я по Стефану, вот был духовник!.. А ныне перед кем мне душу отворить? Не стало истинных отцов у церкви. Попов, монахов множество, митрополиты, патриарх… От риз златых в глазах рябит, но сердце глухо. И каждый норовит приблизиться! И руку лижет, аки пес. Юродствуют, пророчат, умом блистают, книжностью… Да токмо все, чтобы стяжать! Кому приход в Москве, кому владычество. А коли в корень зреть, все жаждут власти. Покойный Стефан подобного и в мыслях не держал. Перед кончиною тебя назвал преемником. Верни, мол, из Сибири и при себе держи, не отпускай и слушай… Дая не внял совету, поелику мы в ссоре были, ты поносил меня за Никона, за Лигарида… Меня гордыня обуяла, не захотел смириться и ныне вот один, как перст. Жениться надобно, да кто же даст совет?

Распоп в сей миг же вдохновился:

– Прослышал я, невесту ты нашел. Да токмо заклинаю – отринь ее!..

– Опять юродствуешь… Довольно откровений, сие уж слышал. Родит дитя, наследника престола, а он суть диавол… Ну, будет, Аввакум!

– Жалею тебя, царь… В опале меня держишь, в Сибирь, в Мезень и в Пустозерск, и вот уже на дыбу вздернул, а мне все боле жаль тебя. Собрал округ стяжателей, табашников и лихоимцев. Они тебе невесту привели, и женишься по воле их… Несчастный государь! Не ты – тобою правят. Как Никону престол отдал, так и подмяли. Что охать и стенать, коли не внял Стефану?

– Сие исправить никогда не поздно. Я и пришел, чтобы сыскать духовника. Да вот беда – ты же срамишь меня и весь мой род. Что ты сказал Скорбящей? Как опорочил?

– Я не порочил. Виденье старцу было! Пречистая явилась… – Рукою непослушной перекрестился. – И я в бега пошел, чтоб упредить…

– Чтоб упредить меня?

– Да, государь, тебя!

– Почто же не ко мне пришел – к боярыне явился?

– Кто пустит беглого на двор?.. А что скажи боярыне – вмиг и тебе известно.

– И что же ты сказал?

– Покуда не случилось горя, невесту отошли в обитель, и чтоб постригли…

– Невеста молода… Ужель не жаль?

– Послушал бы, Тишайший государь, коль уши есть! – взмолился он. – Не мне, погрязшему в грехах, – святому старцу было откровенье!

– И в чем же суть его?

– Услышал глас… В день страшный для тебя у русского престола появится наследник, от молодой жены. Врожденная болезнь, как мета бесовства, корежить будет тело. А сам он, на престол усевшись, да искорежит Русь! Застонет матушка в антихристовом рабстве! И ежели ты, государь, презрев своих пророков, из-за моря призвал Паисия!.. Табашника и вора Лигарида!.. То сын превзойдет отца. Под иноземными кнутами умоется Россия кровью!

Тишайший глазом не моргнул, лишь четки перебрал.

– Коль превзойдет – добро…

– О, Господи! Да что же слышу я?! Сие глаголет самодержец?!

Он возгласу не внял, а мыслью увлеченный, слегка воспрял, встряхнулся и повторил:

– Добро! Добро!.. Умоется и просветлеет, как дева добрым утром.

– Да ты безумен, царь! – распоп вскочил. – Вели мне голову отсечь! В сей час же! Кликни палачей иль сам… Живым оставишь – пойду кричать! Вся Русь услышит, кто царствует и правит, и кто за ним придет.

Тишайший замолчал, но не от речи Аввакума и не от страха за слова свои. Он снова заскорбел и в думах своих тайных погряз, аки в болоте. Потом спросил – опять нежданно:

– Чем Стефану польстил? Ты ж ничего не смыслишь ни в царской власти, ни в бытии царей. Послушаю тебя – попишка сельский, монашек одержимый, ревнитель благочестия… Куда ты годен? В епископы, в митрополиты – да хоть сегодня ставь. И даже в патриархи… Попов, тебе подобных, много. А царский духовник – иное дело! Смиренный нрав при духе непокорном, глупец мудрейший и сильнейший муж, способный не корить, не уличать – взять на себя грехи государя. И замолить пред Господом. Ужели Стефан не сказал тебе?.. Нет, Аввакум, мне пастырь нужен, а не спорщик и не судья. Что натворю, пусть судит Бог.

Он встал, на посох опершись, воззрился на распопа, и тот узрел невиданное – слезы! Мучитель, изувер, гонитель древлей православной веры плакал!

– Не оправдал надежд, а мне зело хотелось забыть обиды, помириться… Я бы обрел духовника, ты бы тщеславие утешил. Ведь мыслил же к царю приблизиться?.. Токмо не лги! Мне ведомо, ты с жаждой сей лет двадцать жил, с младых ногтей. Да и поныне не оставил дум…

Тут Аввакум отринул чары слез государевых, воспрял, пошел плечом вперед – веревка не дала.

– Жил, государь, се верно! Однако же когда ты Никона-собаку на престол возвел!..

Тишайший лишь сквозь слезы усмехнулся.

– Зрю – не оставил!.. И полно лгать, устал я слушать. Беседа затянулась и томит мне душу. А речь твоя не лечит хворь – все больше ранит… Ни слова правды не добился! Все полуправда, ложь… Иной раз так сплетешь – ну просто диво! И вот гадаю я: иль ты безбожник, иль святой, ни Бога и ни черта не боишься.

На сих словах перекрестился. Распоп вперед подался, дабы возразить и слово крикнуть, но государь ударил посохом.

– Довольно! Твой заговор раскрыт, и все известно. Мне говорят – казни его, и я б казнил, да знаю – не сыщу покоя. Духовник озадачил, Стефан: хочу изведать, почто избрал тебя? Водил в палаты тайные, явил сокровища… И не перечь! На смертном одре он сам признался мне… Не ошибался старец! Все им предсказанное уже сбылось иль сбудется вот-вот. И о наследнике сказал, что искорежит Русь… Но что в тебе узрел провидец? За что назвал преемником?

И безутешный, согбенный и старый, направился к двери, однако вспомнил что-то, обернулся, через плечо сказал:

– Внемли совету: оставь боярыню. Не принуждай искать Приданое, оно в надежном месте и никому из смертных не достать. Не искушай Скорбящую! Погубишь!

И с тем покинул казематы…

Внимание! Это не конец книги.

Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 3 Оценок: 2
Популярные книги за неделю


Рекомендации