Текст книги "ЯТ"
![](/books_files/covers/thumbs_240/yat-83668.jpg)
Автор книги: Сергей Трищенко
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Сергей Трищенко
Я Т
Лингвистическая фантастика
Любое совпадение является случайным, любое несовпадение – не случайным.
Автор
Мне только кажется, что пишу я – нет, слова пишут мной.
Автор
«Это не игра слов, это не игра словами: это игра букв, игра закорючечек букв – тех палочек и крючочков, которые мы все писали в детстве».
Один из главных героев (?)
Не обращайте внимания на предыдущий эпиграф: главный герой книги – сам русский язык, а второстепенными героями являются… опечатки, которые придают знакомым словам новые значения.
Предупреждение автора.
Книга написана в строгом эклектическом стиле псевдоаллегорической квазисимволики с использованием жанровых приёмов сублингвистического сюрреализма, отягощённого микровключениями фантасмагорийной мистики и эпического релятивизма. В нём открыто и тайно зашифрованы многие моменты советской, постсоветской, просоветской и антисоветской действительности. Книга даёт верное описание извращённой действительности, показывает целостную картину окружающего нас мозаичного мира, в которой не хватает множества крупных деталей.
Содерждание
(чтобы знали, чего ждать)
Содерждание
Додопредисловие
Допредисловие
Предисловие
Глава 1. У Тома дома
Глава 2. В эклектричке
Глава 3. Пролог, про бор, про долину…
Глава 4. Первые встречатления
Глава 5. В павильоне сильных чувств
Глава 6.»Приёмный пункт»
Глава 7. «Пища для ума»
Глава 8. В настоящем ресторане
Глава 9. Идём дальше ближе
Глава 10. Улыбки и гримасы
Глава 11. И смех и слёзы
Глава 12. Заветы и ответы
Глава 13. Лесть в честь
Глава 14. По рядам и междурядьям
Глава 15. Вдоль да по Ярмарке
Глава 16. Третий день на Ярмарке
Глава 17. Клубок противоречий
Глава 18. От Ярмарки к Ярмарке
Глава 19. На второй Ярмарке
Глава 20. Враньё и сенсация
Глава 21. Утешение и жадность
Глава 22. С Ярмарки и мимо
Глава 23. «Куём мы счастия…»
Глава 24. Развлечения, вовлечения, привлечения
Глава 25. Аттраукционы
Глава 26. Для ума и тела
Глава 27. «Индустрия впечатлений»
Глава 28. Вокруг политики
Глава 29. На берегу очень дивной реки
Глава 30. Озёра печали
Глава 31. В Госпитале
Глава 32. По Госпиталю
Глава 33. Из Госпиталя
Глава 34. Рассказ Гида. Схемы Жизни
Глава 35. Снова на Ярмарке
Глава 36. Потехе – час
Глава 37. Что-то слышится родное…
Глава 38. У Гида дома
Глава 39. Кошмары во сне
Глава 40. Сон Тома
Глава 41. Другая Ярмарка
Глава 42. Сегодня, завтра и всегда
Додопредисловие
Автор предупреждает: чтение данной книги может повредить Вашему здоровью.
Читать можно не более одной-двух страниц в день, вернее, в ночь, лёжа в кровати, чтобы успеть уснуть, едва голова пойдёт кругом… Для особо выносливых допускается чтение одной главы в день. Но не натощак!
НЕ ЧИТАЙТЕ ЕЁ, ЕСЛИ:
– вы не любите игру слов;
– ваш интеллект не превышает интеллекта молотка;
– вам не нравится необычность, и вы считаете себя таким, как все.
При её чтении у нормального человека возникает множество мыслей, осознать которые нет никакой возможности.
Однако если вам удастся добраться до конца книги, вы почувствуете себя совершенно другим человеком: ваше терпение удесятерится, непонимание сменится пониманием, а некоторые вопросы станут которыми.
Допредисловие
Эта книга – на любителя. На любителя каламбуров, омонимов, омофонов, словом – игры слов. Но не простой игры слов. Основную массу словесной игры поставляют… опечатки – те самые опечатки, с которыми ведётся беспощадная борьба многими поколениями редакторов, с самых первых печатных произведений. Я решил дать им свободу. Может быть, наигравшись на страницах моей книги, они перестанут мучить других авторов?
Поэтому если вдруг встретите опечатку на страницах, не удивляйтесь и не возмущайайтесь: вы предупреждены. В основном все опечатки, описки, ошибки разъясняются в тексте, продолжая вышеназванную игру. Если же встретится неразъяснённая опечатка… тоже ничего страшного: они продолжают играть.
Предисловие
Сначала я хотел назвать эту книгу «Ярмарка Тщеславия»… впрочем, она так и называется, просто на обложке, чтобы избежать ненужных аллюзий – есть ведь уже одноимённое (и притом бессмертное!) произведение сэра Уильяма Теккерея, – поставлены всего две буквы: «Я» и «Т». Может быть, именно он и привёл меня к идее моей «Ярмарки»: если вдруг начать понимать буквально некоторые известные понятия. И поэтому позже я хотел назвать книгу именно так: «Если понимать буквально». Но это название зарезервировано мной за другой книжкой, которую я пока не написал, но очень хотелось бы. И тогда я решил назвать эту книгу просто «ЯТ».
Как его понимать, это название? Не знаю. Может быть, оно – просто аббревиатура, первые буквы от «Ярмарки тщеславия» (поясняю для тех, кто только начинает читать, и пока не встречал слова «аббревиатура»), или же от имён главных героев, а в ней действуем: «Я» – я, и «Т» – Том, мой друг, с которым вы познакомитесь, едва начнёте читать первую главу. Может, оно возникло от слов «я» и «ты», где «ты» – ты, мой читатель, только что прочитавший эти строки. И ты мог быть на месте Тома, или был уже, или, возможно, будешь.
А может, оно произошло от слов «я» и «Теккерей» – как благодарность сэру Уильяму за то, что подсказал идею этой книги.
А, может, это одно слово – ЯТ! – и подобно оно слову «яд!», которое пишется на баночках и пузырёчках, содержимое которых ни в коем случае нельзя употреблять в пищу. Помните, у Льюиса Кэрролла: «Алиса совершенно точно знала, что если выпьешь из пузырька, на котором написано «яд», тебе рано или поздно не поздоровится». Но это если выпьешь яд. А «ят» – он ведь мягкий, неопасный, может быть, даже сладкий. Не всем он понравится, не всем пойдёт на пользу, но попробовать его можно. Итак, принимайтесь за ЯТ!
Глава 1. У Тома дома
Его родители настолько любили литературу, что назвали его коротко и ясно: Том. То ли в честь Тома Сойера, то ли в честь «Хижины дяди Тома», то ли просто так, в честь книжного тома. Интересно, если бы у них родился второй сын, они бы назвали так же и его – и были бы Первый Том и Второй Том? А если дочь – Тома? Прямо собрание сочинений, не иначе.
Я не одобрял его имени, но парень он был неплохой. Сказать так о Томе – значит, ничего не сказать, но я пока ничего и не говорил. Сначала я даю общую характеристику, выражаю впечатление, сложившееся в результате неспешных выводов из долгих дней совместного общения, а оно длительнилось достаточно. Мы с ним часто и помногу обсуждали вопросы литературы, поступки и характеры главных героев: несмотря на разницу в возрасте, наши взгляды часто совпадали (не знаю, относится ли подобное совпадение к числу моих недостатков или его достоинств). Он приходил ко мне, мы сидели в библиотеке на стремянках – он повыше, я пониже, – соглашались и спорили.
Но однажды он захандрил: у него заканчивался переходный возраст, а он никак не мог определиться, куда перейти. Так часто случается в любом переходном возрасте. А их за всю жизнь у человека бывает несколько – кому сколько повезёт. Или не повезёт – смотря как относиться к своим переходным возрастам.
– Понимаешь, я сам не знаю, чего хочу, – проникновенно-исповедальным тоном говорил он. – Что-то бродит во мне, куда-то тянет, а не пойму – куда.
– Скорее всего, в разные стороны, – заметил я. – Если бы тянуло в одну, ты бы туда и двинулся.
– Может быть, – согласился он. – Но я буквально не нахожу места…
– А переносно?
– Переносно я уже нашёл, – ощетинился он. Точь-в-точь ёжик на пенсии. Ещё колючий, но уже брюзжащий.
– Да-да, – пробормотал я, – непризнанный гений.
– Мои стихи печатались!..
– На машинке, левой рукой. Правая при сём не присутствовала, ничего не знала и ни о чём не догадывалась.
– Замолчи!
Я замолчал и долго смотрел на него, бледного, взъерошенного, словно свежеоблитого цыплёнка, пытающегося поскорее высохнуть и изо всех сил топорщащего крылышки.
Так мы общались вчера. А сегодня он не пришёл. Обиделся? На него не похоже, раньше я позволял себе и не такое. Но мало ли… И я пошёл к нему сам: если гора не идёт к Магомету… Тут, правда, случай почти обратный – и всё же я пошёл.
Том сидел кислый-кислый, как свежеразрезанный лимон. Взгляд на него хотелось сразу запить сладким чаем и заесть свежей конфетой. Желательно, шоколадной.
– Том, ты чего? – начал я.
– Чаю хочешь? – вяло спросил он.
– С лимоном, – утвердительно сказал я.
– Лимона нет, – грустно ответил Том.
– Как нет? А ты? Ты ещё кислее, даром что не жёлтый.
– Что я, китаец? – криво усмехнулся он.
– А чай? – поинтересовался я.
– Чай, да. Китайский.
– Тaды наливай, – сказал я, – а что случилось?
– Я потерял его, – уныло ответил Том, наливая чай в тоненькие фарфоровые чашечки. Нарисованный на стенке чашки китаец, почувствовав тепло, заёрзал, задвигался, подмигнул и поднёс ко рту маленькую чашечку, расписанную традиционными драконами.
– Кого? – спросил я, наблюдая за действиями китайца. Когда чай будет выпит и чашка начнёт остывать, он прекратит пить, удовлетворённо выдохнет и опять застынет в умиротворённой позе.
Нравятся мне термочувствительные рисунки. Они пробуждают ностальгию по детству, с его непосредственным восприятием мультфильмов. Жаль, что такие чашки перестали выпускать.
– Смысл жизни, – гробовым голосом ответствовал Том.
– А он у тебя был? – пытался шутить я, не думая и не предполагая, что на самом деле случилось то, что и должно было случиться.
Нет, я подумать не мог, что Тома коснётся такое: он казался мне очень целенаправленным и целеустремлённым. Он всегда знал, чего хочет в каждый момент времени и кем хочет стать. Или быть? Или быть, кем хочет стать? Или стать, кем хочет стать? А чего хочет сама стать?
Но Том кивнул с таким убитым видом, что я перестал думать о розыгрыше. Мне показалось на мгновение, что их двое, как братья-близнецы. Или же Том отразился в зеркале напротив. Откуда взялся вид? Не Том же его убил? А что, если?.. И – как пишут в плохих романах, к которым с полной уверенностью можно отнести и этот (хотя, строго говоря, это не роман, а повесть) – страшное подозрение закралось мне в голову…
– …а вместо него такая тоска появилась, – продолжал Том, размешивая ложечкой и чуть позвякивая.
– И не только она, – пробормотал я, внимательно разглядывая Тома. Не думал я, что придётся вновь с этим встретиться!
– И оптимизм твой тоже пропал? – уже серьёзно спросил я.
Том кивнул.
– А ты вчера никого странного возле себя не заметил? Где ты был днём и вечером?
– В парке… В центре… Да! Человек в чёрном ходил за мной… Или не ходил? Я постоянно на него натыкался. Может, я за ним ходил? Куда ни пойду – он тут как тут. Но мы не разговаривали. И он не смотрел на меня. Это я на него пялился, когда встречал. Что-то мне в нём не нравилось…
– Та-ак, – протянул я. – Нужны ему твои разговоры… Значит, Сборщики опять появились…
– Какие сборщики? – не понял Том.
– Да такие, какого ты видел. Что ж, придётся и нам собираться. Значит, он сделал это…
– Куда собираться? Что он сделал?
– На Ярмарку. Может, сумеем отыскать твой смысл жизни. Или что-нибудь ещё… Ты в походы ходил?
– Ещё бы! – едва ли не обиделся Том. – У меня первый разряд по пешему туризму.
– Хорошо, что не по конному… Где бы мы искали лошадей? Но и поход будет не совсем обычный. Кроме ложки, кружки, зубной щётки, соли, спичек и запаса продуктов – как обычно – надо взять с собой неподдельный интерес ко всему, что может встретиться на пути. Затем, обязательно: способность удивляться, ожидание чуда… Что ещё? А, да: твёрдость духа, волю, выдержку, готовность к… да ко всему. Привычки с собой все бери, даже вредные.
– А зачем это? – с заметно просыпающимся интересом спросил Том. Его поведение меня обрадовало: значит, Сборщик действовал впопыхах, или не имел опыта и достаточной квалификации. Что-то у Тома осталось, хотя бы интерес. Или это простое любопытство? Впрочем, пока всё равно. Главное – сдвинуть Тома из дома.
– Попробуем обменять. На то, что покажется нужным. Или окажется нужным.
– Что обменять, привычки? – сказать, что Том вытаращил глаза, нельзя – они вытаращились сами.
– И не только, – мной овладел зуд путешествия. Начался где-то под лопатками, прошёлся вдоль затылка и опустился под ложечку. Пятки тоже зачесались, – то ли в предвкушении дальних дорог, то ли потому, что туда ушла душа. – Я расскажу по пути. И зайду за тобой.
Последние мои слова остались в комнате после того, как я вышел из неё. И повлияли на Тома так, как нужно.
Дома я собрался почти мгновенно. Да и что собираться? Рюкзак лежит за дверью – вещи, продукты побросал – и за спину. Но предварительно я заглянул в шкаф и оттуда, снизу, что-то достал. И тоже положил в рюкзак. На самое дно.
– Куда теперь? – спросил Том, когда я вновь появился перед ним, будто и не уходил, но уже с рюкзаком. Том тоже успел собраться. Молодец! Подтверждает разряд.
– На вокзал! На электричку! Неужели ты не знаешь, что любые чудеса начинаются сразу – или чуть позже, – едва садишься на электричку. Обрати внимание при случае.
– А ехать далеко? – не отставал Том.
– Не очень. Совсем близко в пространстве и недалеко во времени. Или наоборот: недалеко в пространстве и близко во времени. В общем, откуда ни посмотри – почти рядом.
– А что за ярмарка? – спросил Том.
– Ярмарка как ярмарка, – ответил я. – Периодически действующий торговый центр. Собирается раз в год и работает в течение двух-трёх дней, иногда недели-двух. На это время строятся павильоны, киоски – или обновляются построенные – и сдаются в аренду. Раскидываются палатки, лотки, торговые шатры. Толпотня, шум, крики разносчиков…
Глаза Тома разгорелись:
– Хочу, хочу посмотреть на ярмарку! А где она находится?
– Этого я не знаю. Но дорогу показать могу.
– Как это? – не понял Том. – А откуда ты узнал о ней?
– Был когда-то, – уклончиво ответил я. Разве я мог признаться ему? Вам – пожалуйста: очень давно я побывал на Ярмарке. Хотел приобрести славу, но в те времена слава не продавалось, и я купил малюсенькое тщеславие. Тогда я не очень хорошо разбирался в подобных вещах и надеялся, что тщеславие со временем вырастет в славу. Мне казалось, это одно и то же. Время шло, тщеславие росло, ни во что не превращаясь. Да оно и не могло превратиться. Ведь слава – это признание твоих заслуг другими людьми, а тщеславие – всего-навсего разжиревшее самомнение, желание славы. Деревья разных корней. И теперь мне хотелось его продать. Если я купил, может, кто другой соблазнится?
– Пошли скорее! – Тома было не узнать. Он носился по комнате, едва не забегая на стены.
– Уж не вернулся ли твой интерес к жизни? – поинтересовался я, наблюдая за его невообразимыми эволюциями.
– Нет, – ответил Том, – скорее, проснулся интерес к походу.
– Долго же он спал-то!
Глава 2. В эклектричке
– Нам надо определиться с целями и задачами, – едва мы заняли места в электричке и уселись у окна, я заговорил на жутком канцелярите (смесь канцерогенов, лярв и санскрита, хотя сам санскрит – всего-навсего вольный перевод идиоматического выражения одного отдыхающего, поехавшего в Крым из-за нехватки средств на курорты Крита – он остался «без» Крита, потому и «санс». Но я даю пояснения не для настоящих лингвистов, они могут их пропустить, так будет намного лучше).
– Что ты имеешь в виду? – не понял Том. Он настолько углубился в себя, предвкушая предстоящие переживания, что наружу торчали одни уши, но и те ничего не слышали, улавливая лишь слабые отзвуки предстоящих событий.
– Что мы имеем в качестве цели путешествия? – я продолжал выматывать его, словно заправский бюрократ. На самом деле я применил одну из специальных тактик-методик, которая, в конечном счёте, могла помочь Тому. Но для чистоты эксперимента Тома следовало оставить в неведении как относительно содержания методики, так и о моём решении использовать её.
– Как? – продолжал не понимать Том. – Мы же собираемся искать мой смысл жизни?
– Твой смысл жизни или смысл твоей жизни? – гнул я свою линию. Линия пищала и вырывалась.
– Мой… – Том задумался. А я продолжал:
– Смысл жизни или жизнь смысла? Мысли о смысле: жизнь – с мыслью? Смысли же!
– Мыс лижет, – пробормотал Том, постепенно ВКЛЮЧАЯСЬ – во что? В игру, в обсуждение, в процесс мышления?..
– Мы слижем, – подхватил я, хотя двигаться таким образом представлялось мне настолько зыбко и ненадёжно, как разворачиваться на проволоке над пропастью. Над пастью пропасти…
– Смысл мысли… – пробормотал Том, долго анализируя предложенную тавтологию, но так и не сумев выбраться из замкнутой петли искусственно извращённой логики.
– Не ты ли же сам?.. – подсказал я. Но Том смог обойтись без подсказки. Мысли его потекли по иному пути, по пути сказки: он поднялся на следующую ступеньку.
– Нам надо как-то обозвать нашу экспедицию, – предложил Том, поёрзав на сиденье, словно самоутверждаясь.
– Может быть, лучше икспедицию, раз мы пустились в путь за неизвестным? Кстати, ты замечал, что слово “путь” предполагает спуск и подъём? Это видно из самого начертания слов: «у» указывает вниз – в слове «спуск», – а взбираться приходится на твёрдый знак – в слове «подъём». Само слово «путь» можно представить и как спуск и как подъём – то есть спуск, как сказано, на «у», а подъём идёт на мягкий знак, что легче. Но без подъёма нет спуска, и наоборот. В жизни не так: бывают спуски без подъёмов, равно и подъёмы без спусков.
– Спуску не дадим, – пообещал Том.
– Может, – продолжал я, – обозначим наше путешествие как «путешествие за чудом»?
– Было уже, – досадливо отмахнулся Том. – «Как Иванушка-дурачок за чудом ходил». Василий Шукшин написал. Кто из нас Иванушка, а кто дурачок?
Я пропустил микроукол мимо ушей – я не собираюсь носить серьги – и продолжил:
– Тогда «за сказкой».
– Что я, маленький? Какие сказки в нашем веке?
– «За счастьем», – предлагал я варианты. – «В поисках себя».
Том качал головой, словно ленинградский метроном:
– Разве дело в названии?
– А в чём? В звании? В НИИ? Тогда туда и надо идти. Или в армию – если за званием. Или за названием…
– В армированную армию? – вяло спросил Том.
– Армированная была в средние века – всем известные рыцари-крестоносцы…
– Почему обязательно крестоносцы?
– Необязательно, но желательно.
– Кому, крестоносцам?
– Или паукам-крестовикам. Кстати, ты не слышал версию, согласно которой пауки-крестовики – не что иное, как выродившиеся рыцари-крестоносцы? Измельчавшие?
– Не надо было кресты носить, – упорствовал Том.
– А тогда бы они стали мухами… Видишь, кресты им помогли стать не дичью, а охотниками. Как перекрестие прицела.
– Всё равно: дичь, – сморщился Том.
– Согласен, – быстро согласился я, глядя в окно. Там разворачиввался, чуть подрагиввая – откуда и появились вторые «в» – чудесный пейзаж с картины Левитана «Золотая осень», один к одному. Впрочем, мы удивительно быстро проскочили мимо него и снова вернулись в лето. – А как тебя ещё подвеселить можно?
– Подвеселить, подвеслить, подзавести, подвести… – забормотал Том, шевеля дополнительно ещё и пальцами: чтобы облегчить процесс мышления?
– Подвести под вести… не желаешь ли послушать о коллизиях Колизея, радостях Родоса, о западне на Западе, о славе слова, о закрытии открытия, прогноз синоптиков Синопа, словом – радионовости?
– От Радионова ости? Или кости?
– Нет. Просто: Радионов о…сти – обрывок фразы. О почести, о доблести, о славе…
– Так сразу? И много вестей?
– Разумно ведь…
– Мнедведь…
– Где? – и я обратился в окно, надеясь, что услышал не просто каламбур, а действительный факт: подобные звери иногда встречащались в местных лестах. Лесах или местах? В местах лесов. В естных лесах – в тех, где можно поесть.
Том тоже взглянул в окно и тут только обратил внимание на проплывающий за окнами пейзаж:
– Какая чудесная берёзовая роза! Как роща! То есть, роща как роза, – поправился он. – Вот бы попробродить по ней!.. Попробовать побродить, – поправился он, сделав новую ошибку: чуть не прикусив язык.
Электричка дёрнулась, потом плавно замедлила бег, как будто машинисту передалось Томово желание, и радиодинамик хрипло произнёс:
– Станций Березай. Кому надо – вылезай!
– Я что-то не припомню такой станции на этой ветке, – покачал головой Том.
– А ты внимательно следил за всеми проезжаемыми? – спросил я, подхватывая рюкзак. – Выходи, нам пора.
– Совсем не следил.
– И правильно делал.
Так пикируясь, мы спускались по ступенькам, выискивая взглядом, куда бы поудачнее спрыгнуть, чтобы не подвернуть ногу на балластном гравии.
Глава 3. Пролог, про бор, про долину…
Выйдя из электрички, мы осмотрелись. Она, свистнув, тронулась. Все ли свистят, тронувшись? Нет, не все. Некоторые свистят, но не трогаются. Другие трогаются, но не свистят. Но ведь и не все – электрички. Да и электрички не все свистят, если трогаются. Но сейчас произошло именно так.
Кроме нас, из электрички никто не вышел. Мы стояли в чистом поле, а вдали исчезал электричкин хвост, уволакивая за собой рельсы. Вернее, они быстро таяли вместе со шпалами. Исчезали вслед за электричкой и одновременно с ней.
Скоро вокруг осталась невысокая травстительность, пересекающая её полевая дорога, да невдалеке – разбросанные по пригоркам берёзовые рощицы-колки. «Ой, за гаем, за гаём!» – подумалось мне невпопад.
– Идём? – спросил я, поправляя рюкзак.
– Идём… А… куда делись рельсы? – Том казался изумлённым. А что стоило вспомнить аналогичные случаи – у того же Шекли, чего я не стал пеменять Тому. Но наша электричка не укладывала рельсы перед собой и не убирала сзади: в таком случае она работала бы по принципу обыкновенного трактора. Нет, рельсы и шпалы просто бледнели и таяли, словно испаряясь, а сквозь них проявлялась зелёная травка.
– Они нам больше не нужны.
– Как же мы вернёмся… обратно?
– Куда обратно? – решил я немного продолжить пикировку. – Разве люди возвращаются… обратно? Бери обрат – и пей. О-о, брат… Ратно – и только ратно! Вперёд!
– Да ладно… я понял, – Том мрачно вцепился в лямки рюкзака и, глядя прямо перед собой, а может, и никуда не глядя, даже внутрь себя, зашагал передо мной по дороге.
«Молодым везде у нас дорога», – фальшиво – и по форме и по существу – засвистел я и пошёл следом.
Дорога втянула нас в светлую берёзовую рощицу и принялась показывать здешние красоты, поворачивая то в одну, то в другую сторону; впрочем, достаточно деликатно и бережно, чтобы не закружилась голова. Бережно – потому, что она представилась мне застывшей рекой с живописными берегами, на которых есть на что посмотреть.
Берёзки стояли, как на подбор. Или просто под бор? Берёзовый бор… Но пока мы шли сквозь обычную рощицу.
Дорога вышла из неё так же легко, как и вошла, и запетляла по равнине, медленно приближая нас к крутому склону высокого холма, стоящему в ряду себе подобных.
Солнышко светило, жужжали отдельные насекомые и звенела трава… Если бы я был ближе к музыке, то смог бы услышать, о чём она звенит. Но, к сожалению, мне приходилось лишь глубокомысленно вслушиваться в звон и наслаждаться им. Песни полей, песни степей, песни атак… А так или не так? Нетак, Непоседа, Мякиш… незабвенный Ефим Чеповецкий, автор детских книжек, символ далёкого детства…
Мы перевалили вершину холма, следуя за дорогой, и остановились. Передо мной – мной, потому что Тому местность была совсем незнакома и наверняка не вызывала никаких ассоциаций – расстилались странные места знакомой страны. Или знакомые места странной страны.
По сути, все страны – странные. А некоторые даже иностранные. Но других таких стран я не знал: это была страна не просто странная, а ещё и необыкновенная. Страна, где овеществлялись желания, где каждое понятие имело свой смысл – и не только смысл, но и вид. Главное – вид, потому что человек больше доверяет зрению, и очень удивляется, когда оно его обманывает.
Это было место, страна, мир – не знаю, как это чётче назвать и чем измерить, – где отсутствовали чисто философские категории, какие имеются в нашем мире, к которым мы привыкли, хотя никогда не видели воочию. Зато здесь существовали исключительно одни категории, но в другом виде: в виде физически ощущаемых предметов и вещей – к каким мы привыкли дома, но не в виде категорий.
Говоря по-другому, здесь не было вещей в виде философских категорий, то есть абстракций, не имеющих вида: здесь встречались одни реальные вещи, предметы и существа – материально и физически ощущаемые. И в то же время они не были реальными вещами, предметами и существами, материально и физически ощущаемыми.
Однако не все. Часть оставалась вполне реальной, причём точно такой же, как и соответствующие реальные вещи. Но какая часть? Нам предстояло разобраться.
Что-то непонятное объяснение получилось. Попробую ещё раз, но можете просто пропустить пару-тройку абзацев – дальше, надеюсь, станет понятней. Или прочитать предыдущие три – некоторым такое помогает.
Здесь отсутствовали философские категории в виде абстракций. Они имели вполне конкретный вид, цвет, запах – и массу прочих физических констант, которыми философские категории в нашем мире не обладают. Правда, не всегда виденное, знакомое по реальному миру, соответствовало привычным представлениям. Здесь оно наполднялось совершенно иным содержанием, хотя и являлось выражением того, что в нашем мире не имеет конкретного выражения. (Вы хоть что-то поняли? Кому совсем неясно – напишите, я поясню. Или при встрече).
Кстати относительно «наполднялось» – можно полдня убить на объяснение того, что я хочу сказать, но так и не сказать ничего. А почему? Потому что, стараясь стать предельно точным, человек рискует добиться только того, что его совсем перестанут понимать. Почему? Разъясняю: каждое слово требует особого объяснения: что именно я имею в виду в каждом конкретном случае? Взять хотя бы слово «слово» – что каждый из нас понимает под ним? Сказанное, услышанное, написанное, прочитанное… Кем и как сказанное, кем и на чём написанное, кем и когда услышанное и кем прочитанное? То есть любое объяснение тянет за собой следующее объяснение, второе – третье, и так без конца. А если учитывать неизбежно возникающую при этом игру слов, логоса, опечаток, описок и ошибок, то следует признать, что данное объяснение может затянуться на долгое время. Поэтому просто пропустите этот кусок: в будущем я попытаюсь объяснить немножечко иначе. А может, вы поймёте сами, без моего объяснения, и это будет самое лучшее – как для меня, так и для вас.
Итак, каждое слово-понятие имело здесь особый вид – как внешний, так и внутренний. Даже те слова, которые у нас не имеют никакого вида – например, само слово «понятие». На что оно похоже? Какой у него вид? А вкус? А цвет? А запах?
А в этой стране «понятие» имело и вид, и вкус, и цвет, и запах – и ещё много-много других, самых разных свойств.
Или это мы превращались в слова? Освобождались от вещественной оболочки и становились собственной сутью, идеей…
Это можно было приветствовать… если бы при этом не хотелось есть три раза в день, а то и чаще.
И не только в чаще, но и на просеке, или, как сейчас, на тропинке, рядом с которой мы и присели перекусить. Откуда она взялась, мы вроде бы шли по дороге? А-а, очень просто: дорога сжалась в тропинку от лесной прохлады, едва мы вошли в лес. Физический закон, ничего не попишешь.
Как бы и что бы ни происходило впоследствии, пока нас окружала реальность, одна реальность и ничего, кроме реальности. Мы ощущали её так же хорошо, как и дома. Мы не чувствовали ничего ни нереального, ни ирреального, ни сюрреального, ни субреального. А также ничего необыкновенного, или просто необычного.
Когда мы шли по тропинке, тропинка была самой настоящей тропинкой. Мы проходили через лес – и лес был лесом, и в нём росли деревья, которые были деревьями, и грибы, которые были грибами. И пели птицы, которые были птицами, и водились звери, которые были зверями. Я сам, самолично, видел белку, сидевшую на ветке и грызшую еловую шишку. Белка, несомненно, была белкой, а не Юлием Кимом.
Перекусив, мы вышли из леса и пошли полем, которое было полем, и с неба, которое было небом, светило светило, которое и было светилом, в просторечии – солнцем. Оно не являлось ни отцом народов, ни их матерью. Хотя могло бы по праву.
Том молчал: то ли переваривал то, что я рассказал ему в поезде, то ли то, что съел на берегу тропинки, то ли то и другое вместе. Отмечено, что если впечатления перевариваются вместе с вкусной и здоровой пищей, то они перевариваются полностью и от них мало что остаётся – кроме впечатлений от пищи. Поэтому достопримечательности Рима лучше всего осматривать на голодный желудок. Да и любого другого вечного города – тоже. Или через пару часов после еды.
А может, Том ожидал необычного: того ли, что я успел рассказать, или того, что он домыслил сам. Но ожидаемое не приходило, не происходило, не свершалось, не совершалось, не совершенствовалось, и потому ожидание накапливалось и накапливалось… И это было очень хорошо, потому что ожидание – такой товар, за который мы многое могли получить на Ярмарке. Как, впрочем, и за нетерпение – а нетерпение у Тома тоже накапливалось. И мы молчали, мы хранили молчание, и молчания тоже накопилось много. Словом, мы имели, с чем появиться на Ярмарке.
Поля вокруг расстилались самые обыкновенные: цвела гречиха, и густой медвяный запах кружил голову. Сыто гудели пчёлы, наполняя воздух плотным басовитым дрожанием. Зрели пшеница, рожь, да и кукуруза помахивала густыми метёлками.
Том недоумённо поглядывал по сторонам и косился на меня. Я смотрел вперёд абсолютно спокойно – как питон на собственной свадьбе после харрошей закуски. Или как боа-констриктор – на собоаственно сконструированной. Что бы это могло обоазначать, я не думал: меня вполне удовлетворила получившаяся игра слов. Да и другое занимало: по некоторым, едва уловимым признакам, я определил, что мы уже попали ТУДА, то есть СЮДА, в чём скоро мог убедиться и Том – с минуты на минуту. Вот перемахнём с этой минуты на ту, и…
Так и есть: за очередным поворотом дороги, причудливо петлявшей между холмов, и в которую незаметно влилась наша тропинка, уподобляясь другим тропинкам, впадавшим в дорогу справа и слева, – мы обнаружили стоящую у края поля лошадёнку, впряжённую в соху. Или соху с впряжённой в неё лошадёнкой – соотносительные размеры лошадёнки и сохи позволяли сделать и такой вывод.
Хозяин лошадёнки ходил по полю и классическими жестами сеятеля разбрасывал семена из лукошка, висящего на широкой матерчатой перевязи через шею.
Том открыл рот и хотел что-то сказать, не дожидаясь, пока мужичок подойдёт поближе.
– Тс-с-с, – перебил я его. И он понял.
– Мы уже ТАМ? – шёпотом спросил он.
– ТУТ, – так же шёпотом ответил я.
– Бог в помощь, – обратились мы к мужику, когда он подошёл поближе. Сказали чуть не хором, хотя специально не сговаривались. – Скажите пожалуйста, что вы делаете?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?