Текст книги "Свет в тайнике"
![](/books_files/covers/thumbs_240/svet-v-taynike-243556.jpg)
Автор книги: Шэрон Кэмерон
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Эту войну развязали евреи! – вопил, тыча пальцем в людей, стоявший на ящике человек с красным потным лицом. – Они разорили страну, из-за них наши дети голодают. Ваши семьи всегда будут под угрозой, и эта война никогда не закончится, пока… будет оставаться в живых… хоть один… еврей!
Толпа заревела, люди выкрикивали кто слова поддержки, кто – возражения, и, пока они спорили, несколько мужчин в грязных комбинезонах вместе с напарником стоявшего на ящике мужчины выбежали с площади и скрылись в близлежащем лесочке. За ними последовали еще трое, и немедленно раздались выстрелы. Толпа рассеялась, некоторые из присутствовавших направились в сторону леса, в руках у них были палки и дубинки. Три тела остались лежать на площади. Я убежала и, заскочив в комнату, заперла за собой дверь. Вся была в холодном поту.
– Тебе удалось что-нибудь найти? – спросила пани Диамант. Она листала журнал, задрав на подушку опухшие ноги. Я изобразила на лице улыбку.
– Пока нет, – ответила я и закрылась в туалете. Я слышала свист пули рядом с собой, видела перед собой старика, закричавшего, когда та навылет пробила его руку. Это сделали не евреи. И не они сбрасывали бомбы на мой город. Неужели все сошли с ума? Я плескала холодной водой на свое горящее лицо.
Пани Новак постучала в дверь, затем с треском распахнула ее. Я выпрямилась над раковиной. Ей очень жаль, но с завтрашнего дня нам придется найти для себя другое место, сообщила она. Эта комната уже зарезервирована другим постояльцем. Комната Макса. С его фотографиями. Пани Новак поджала губы.
– Кому-нибудь стало известно, что у вас живут евреи? – спросила я.
Вопрос застал ее врасплох. Вид у нее был виноватый.
– Я… я просто не хочу иметь неприятности, только и всего.
Я вытирала лицо, стараясь сосредоточиться. Мне хотелось заплакать.
– Имеет ли для нас смысл идти дальше на восток? – прошептала я.
Пани Новак покачала головой.
– Не думаю, что они выпустят вас в Россию, – сказала она.
Мы не стали дожидаться утра. Я подняла пана и пани Диамант в половине четвертого, пока в доме еще спали. Пани Диамант оставила записку, поблагодарив пани Новак за гостеприимство, я бесшумно закрыла за собой дверь и вывела их на темную дорогу. Я хотела еще до рассвета оказаться как можно дальше от Низанковице.
Обратный путь мы проделали без приключений. На этот раз все прошло гораздо легче. Пани Диамант передвигалась довольно быстро, и даже диабет пана Диаманта не доставлял ему особых неприятностей. Возможно, на этот раз они были больше напуганы, чем опечалены. Я ничего не сказала им о том, что видела в деревне. Однако, судя по тому, как послушно Диаманты следовали за мной, они сами обо всем догадались.
В лесах вдоль дороги было тихо, ни одного выстрела, утренний воздух был прохладен, на холмах лежал туман, и навстречу нам попалось лишь несколько беженцев, бредших в противоположном направлении. Уже в два часа дня мы снова оказались в Перемышле, не имея других потерь, помимо стертых ног.
Бремя ответственности давило на меня.
«В городе наши соседи, по крайней мере они не будут в нас стрелять», – думала я.
Не заходя в квартиру, пани Диамант заглянула в магазин, чтобы захватить домой немного продуктов. Мы устали и проголодались, рынок так и не открылся. Длинная трещина с неровными краями прорезала витрину магазина, на стекле желтой краской с потеками была намалевана звезда Давида и написано слово «евреи». Все полки были пусты. Не осталось ни одного яблока, ни единой шоколадки.
Оставив Диамантов на тротуаре, я побежала в находившийся через дорогу банк. Управляющий, человек, которого пани Диамант знала с пеленок, сообщил, что счет Диамантов закрыт. Что теперь ни у одного еврея нет счета в этом банке. Тогда я сняла все сбережения со своего. Пани Диамант ничего не сказала. Она молча взяла мужа за руку, и мы медленно побрели к себе в квартиру.
По крайней мере, хоть здесь ничего не изменилось. Хотя нет, кто-то явно рылся в шкафах и письменном столе. И кто-то вытрясал свои грязные половики в коридоре: моя красная спальня была серой от пыли. Я видела, как Роза, которую я и заподозрила в этих преступлениях, высунула нос из своей комнаты, но, поймав на себе мой взгляд, тут же с шумом захлопнула дверь. Скорее всего, она надеялась, что мы не вернемся.
На следующее утро мы вместе с пани Диамант пошли на рынок, чтобы на снятые мной со счета сбережения приобрести хоть какой-нибудь товар для магазина, но оказалось, что отныне евреям не разрешается находиться на рынке между восемью утра и шестью вечера, то есть как раз в то время, когда там можно было купить еду. Я отправила пани Диамант домой и сама сделала все покупки, хотя денег для этого у меня было совсем немного.
Кроме того, я перешла на противоположную сторону реки по временному мосту, который немцы перебросили на смену разбомбленному. Не смогла найти там свою сестру, и не было никого, кто мог бы сказать, где она теперь живет. Я написала письмо матери и в первый же день, когда снова заработала почта, отдала его почтальону. Он шепотом похвалил нас за то, что мы вовремя вернулись из Низанковице, поскольку дорога сейчас стала очень опасной. Многих людей, пытавшихся вернуться, на этой дороге избивали, грабили и даже убивали. Впрочем, и в Перемышле тоже стало опасно находиться. Пани Диамант принесла домой новые немецкие удостоверения личности и белые нарукавные повязки с нанесенными на них желтыми звездами; весь путь туда и обратно ей пришлось идти вдоль сточной канавы, так как евреям теперь не разрешалось ходить по тротуарам. Мы видели, как мальчики в ермолках скребут улицы под наблюдением немецкого солдата с автоматом. Я так и не получила ответного письма от матери.
Задолго до прихода настоящего холода в воздухе чувствовалось наступление зимы. Гнетущей. Темной.
Безнадежной.
Это рождало во мне злость.
Я приплелась домой под проливным холодным дождем, добыв немного продуктов из того, что мы могли себе позволить, и, войдя в квартиру и скинув ботинки, оставляя мокрые следы на полу, пошла к себе. Моя занавеска, моя кровать, даже ведущая в кухню дверь – все опять было покрыто слоем пыли. Я подошла к Розиной и Регининой комнате и постучала. Не получив ответа, стала изо всех сил колотить в дверь. Из приоткрывшейся щели выглянул один глаз – как мне показалось, Розин.
– Ваша мать вас не учила, что половики вытряхивают на улице? Вы развели в доме ужасную грязь!
Глаз в дверной щели сузился.
– И вы тащите всю эту пыль назад в свою комнату каждый раз, когда выходите и…
Дверь со стуком захлопнулась, и я отправилась за щеткой и совком.
На следующее утро пальто, которое я оставила сохнуть в прихожей, оказалось порезанным ножницами.
– Не огорчайся, – приговаривала пани Диамант, перебирая в руках оставшиеся от пальто лохмотья. – Отчаяние порой перерождается в жестокость. Запомни это, ketzele. Мы ведь не знаем, что им пришлось пережить в Германии. Мы должны посочувствовать этим женщинам.
У меня это не очень получалось. Возможно, сдержись я тогда, нам было бы лучше.
Спустя два дня Регина и Роза вызвали к нам на квартиру новую немецкую полицию, гестапо. Когда гестапо побывало у нас впервые, они унесли с собой бо́льшую часть книг, картину, серебряную менору и всю унаследованную от бабушки Адлер фарфоровую посуду. На этот раз они явились, поскольку пани Полер отказалась дать Регине ключ от чердака, где мы по очереди сушили белье, до тех пор пока ее собственные простыни не высохнут. Два офицера-эсэсовца с черепами на фуражках потребовали, чтобы пани Полер открыла им дверь, обозвали ее вонючей еврейкой, ударили по лицу и выхватили ключ из ее трясущихся рук. Они отдали ключ Регине, также назвав ее вонючей еврейкой, после чего Регина и Роза скрылись на чердаке, по-видимому, чтобы порезать на полосы чистое белье пани Полер.
На этот раз пани Диамант уже не стала говорить о жалости.
– Я возьму это дело в свои руки, – пробормотала она, надевая пальто и платок, и поспешила к выходу.
Я сварила бульон для пана Диаманта, который был болен и лежал в постели, и, присев на подоконник, занялась шитьем. Пани Диамант никак не могла пойти на рынок, так как был еще день. Комендантский час начинался в девять, но даже польская полиция, послушно исполнявшая все распоряжения эсэсовцев, могла под любым предлогом задержать еврея на улице.
На улице было очень ветрено, струи дождя стекали по оконному стеклу, и когда пани Диамант наконец ввалилась в квартиру, я выскочила ей навстречу.
– Где вы…
Она махнула рукой и закрыла за собой дверь. С платка у нее на голове и с белой повязки на рукаве стекала вода, на ногах не было ботинок, запачканные пальцы торчали из порванных грязных чулок. Я задала другой вопрос:
– Где ваши ботинки?
– У Гитлера, – ответила она. – Гестапо сказало, что их фюреру они нужны больше, чем старухе, бредущей по сточным канавам с водой.
Я вспомнила кровоподтек на щеке у пани Полер и почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
– И что вы им сказали?
– Что фюреру следует найти себе работу, за которую лучше платят, чтобы он мог купить себе собственные ботинки!
Я оглядела ее со всех сторон, крови на ней не было.
Она покачала головой.
– Они всего лишь толкнули меня на землю, ketzele, а я сзади довольно мягкая, так что мне не было особенно больно.
Я не поверила, так как знала: доставшиеся ей от матери драгоценности все еще зашиты у нее в поясе.
В дверь постучали.
Пани Диамант, замерев, смотрела на меня.
– Они шли за вами до самого дома? – шепотом спросила я. Она покачала головой и нахмурилась, сжимая в руке головной платок. Стук повторился.
– Что бы они ни собирались с нами сделать, дверь для них – не препятствие, моя ziskeit[11]11
Дорогая (здесь и далее – перевод с идиша, если не указано иное).
[Закрыть], – сказал пан Диамант. Ссутулившись, он стоял, прислонясь к дверному косяку в гостиной. И выглядел как столетний старик.
Пани Диамант медленно подошла к дверям. Щелкнул замок. Заскрипели петли. Я ожидала услышать немецкую речь. Вместо этого послышался голос Макса:
– Вы думали, что мы не вернемся, Mame?
– Ох! – воскликнула она. – Ох, ох! – И втянула его внутрь.
За ним вошел Хаим, затем – Хенек и наконец Изя. Они были мокрые, покрытые грязью, в пальто с обтрепавшимися рукавами, и мать дважды поцеловала каждого в небритые щеки. Я поцеловала их по одному разу; Хенек отпихнул меня, а Макс покраснел, и я рассмеялась над ними обоими.
Изя обнял меня; его объятие было недолгим, но достаточным для того, чтобы я почувствовала, как он по мне скучал. Под рубашкой чувствовалось, как исхудало его тело. Его взгляд стал совсем взрослым. Мне хотелось рассказать ему обо всем, что с нами произошло. А потом мне уже не хотелось ничего рассказывать. Пани Диамант беспрестанно улыбалась, сжимая руки своих сыновей.
Все говорили разом, рассказывая о русском военном госпитале, где всем им нашлась работа, и о своей надежде эвакуироваться вместе с войсками. Однако приказ так и не пришел.
– Граница перекрыта, – сказал Хаим. – Мы не смогли выйти.
Никто из нас не смог.
Мы устроили небольшое пиршество из бульона с кашей, сытного, хотя и не особенно вкусного, остатков хлеба, баночки джема, припрятанной пани Диамант, и яблок. И, несмотря на то что Хаим рассказывал множество ужасных историй о немецких самолетах, расстреливавших с высоты беженцев, и об убийстве ни в чем не повинных людей, в тот вечер смеха было больше, чем слез. Мы смеялись над уродливыми тарелками, купленными мною у старьевщика, вместо изъятого у нас фарфорового сервиза. Хохотали, когда Хенек поинтересовался, почему немцы не забрали также и драгоценности, и мать объяснила ему причину. А когда Макс представил Гитлера в женских ботинках, читающего принадлежавшие пану Диаманту «Комментарии к Талмуду», я хохотала, пока у меня не заболели мышцы живота. Изя крепко сжимал под столом мою руку.
Мы многого не знали тогда, нам было так хорошо вместе; мы не знали, что пришел час, когда мужчинам следовало, накрыв головы молитвенными шарфами, обратиться к Богу. А я должна была, стоя на коленях, призывать на помощь Святую Деву и Христа.
Если бы мы только знали, что уже настало время для слез.
5. Апрель 1942
Спустя несколько дней на кухонном столе лежали два письма из жилищной конторы. Пани Диамант ножом вскрыла первый конверт. У нее на лице появилась мстительная улыбка. Она поспешила из кухни, и из коридора донесся спор на повышенных тонах. Я пила чай, гадая, что же такого сотворили Роза и Регина на этот раз, затем открыла второй конверт.
Я прочла письмо. Дважды. Пани Диамант вошла в кухню и с торжествующим видом швырнула на стол письмо. Регина и Роза должны будут съехать, так как их жилье теперь записано на меня. У меня теперь будет собственная комната.
У меня ушло полминуты на осознание этой новости, а потом я передала ей второе письмо. В нем говорилось, что все евреи должны переселиться в гетто. Новое жилище Диамантов будет находиться всего через несколько домов отсюда, в специально отведенном для этого месте позади железнодорожной станции.
У меня, конечно, будет собственная комната. Но я останусь здесь в одиночестве.
Лицо пани Диамант исказилось.
– Мы не будем переезжать, пока нас не заставят, – сказала она.
Спустя два дня Регина и Роза перебрались в гетто. Еще через три недели по городу были развешены объявления. Каждый еврей, не переселившийся в гетто до полуночи, на следующий день будет расстрелян.
Мы не спали в ту ночь. Я передвигала мебель, паковала уродливые тарелки и выслушивала нескончаемые советы.
– Помни, что ты католичка, – говорила пани Диамант, как будто я могла об этом позабыть. – Они не трогают католиков. Запирай как следует на ночь двери в квартире и в своей комнате тоже. Но мы только спать будем в разных местах. А каждый день будем видеться, правда? В этой коробке вещи, которые ты можешь продать, когда закончатся деньги…
Она сунула мне в руки коробку. А перед этим отдала четвертую часть остававшихся денег, что теперь были спрятаны на кухне в печной трубе, которой мы не пользовались.
– И ты будешь нас навещать, – продолжала она, вытирая пот со лба, – и будешь приносить всякие мелочи, которые нам понадобятся, потому что тебе разрешено покупать и продавать, хорошо?
– Почему вы не берете меня с собой? – в сотый раз спрашивала я. – Я могла бы спать в коридоре, как сейчас…
– Не будь дурочкой, ketzele.
Я, наверное, и была дурочкой. Наверное, была Dummkopf. Но у меня щемило сердце.
На улице раздались выстрелы, крики, пронзительно взвизгнула женщина. Макс поставил на пол коробку, подошел к окну и резко задернул штору.
– Не выглядывай в окно, Mame, – сказал он. – Ладно?
Он посмотрел на меня, и мне ничего не надо было объяснять. Шторы должны быть задернуты.
В дверь забарабанили кулаком.
Мы уже отличали по звуку, что это может быть только гестапо. Как будто за дверью бились между собой Гитлер и Сталин за то, чтобы первым ворваться в квартиру. И они выбьют дверь, даже если мы не откроем.
Пани Диамант повернулась и выхватила у Изи из рук рюкзак.
– Быстро! – шептала она. – Хватайте свои коробки и тащите их в переднюю спальню. Под кровать. В спальню. Шевелитесь! Хаим, Макс! И кухонный стол туда же. И четыре стула. Живее!
Все засуетились. Грохот возобновился. Или, может быть, они теперь колотили в дверь прикладом или дубинкой.
– Gestapo! Öffne die Tür! Öffne![12]12
Гестапо! Откройте дверь! Откройте! (нем.)
[Закрыть]
Стол и стулья уже были в моей комнате. Мать кивнула Изе, показывая, что он может отпереть дверь. В прихожую ввалились четверо эсэсовцев и тут же стали рыскать по квартире. Один из них остался в прихожей в своей фуражке с черепом и смотрел на нас, ухмыляясь. Его черные сапоги сияли зеркальным блеском.
– Что происходит? – спросила пани Диамант.
– Молчать! – рявкнул офицер. – Наш фюрер разрешил вам пожертвовать лишние вещи в пользу германской армии…
Германской армии, по-видимому, необходим наш диван, думала я, глядя, как его выносят за дверь. Я побежала в гостиную. Один из офицеров вышел из кухни и стал рыться в коробке с одеждой Хаима, которую не успели спрятать в моей спальне. По комнате, тонувшей в полумраке из-за задернутых штор и клубов табачного дыма, окружавшего кресло пана Диаманта, были разбросаны мелкие вещицы из тех, что мы только что упаковали. Офицер сморщил нос и зажал коробку под мышкой.
– Вы, евреи, живете как свиньи, – произнес он – или нам показалось, что он сказал именно это. Его польский был намного хуже, чем у первого офицера. Он вытащил из нагрудного кармана пана Диаманта полную пачку сигарет, засунул ее к себе в карман и ударил старика по лицу. Затем сплюнул на пол.
Стоявший у стены Хаим шагнул вперед, и я видела, как Макс молча сделал останавливающий жест рукой. Хенек стоял в дверном проеме на пороге кухни, сжав кулаки, за спиной у него встал Изя.
В комнате повисло напряженное молчание. Казалось, что сейчас последует неминуемый взрыв.
Я быстро повернулась к офицеру и улыбнулась ему, как если бы хотела, чтобы он купил мне шоколадку. Он остановился, оглядел меня с головы до ног, опустил коробку на пол и извлек из внутреннего кармана список.
– Ваше имя? – спросил он.
– Это панна Подгорская, – ответила за меня пани Диамант, поспешно входя в комнату в сопровождении первого эсэсовца. Она устремилась к письменному столу и стала рыться в бумагах.
– Я вам уже говорила, ее прописали в одной из спален в нашей квартире. Все вещи в этой спальне принадлежат ей, а не евреям.
Она наконец отыскала письмо из жилищной конторы и вручила его офицеру.
– Это не еврейская собственность, – повторила она, в то время, как эсэсовец в блестящих сапогах читал письмо. Она бросила на меня быстрый взгляд, приказывая молчать. И я прикусила язык.
Второй офицер сверился со своим списком и кивнул.
– Комнату девушки не трогать! – рявкнул он. – Остальное забирайте.
Мы смотрели, как они выносят остатки мебели, все, вплоть до ковров и кресла пана Диаманта. Перед домом был припаркован грузовик, из его кузова торчали вещи, принадлежавшие семьям, жившим в нашем доме. В окно я увидела вышедшую из крайнего подъезда женщину с ведром, она выплеснула содержимое ведра на тротуар, и вода в сточной канаве окрасилась красным.
Я быстро опустила штору. Забыла, что не должна была ее поднимать.
Эсэсовец со списком в последний раз окинул взглядом пустую квартиру и нас семерых, стоявших и сидевших на голом полу. Довольный тем, что в доме не осталось ничего ценного, он двинулся к выходу. Затем снова повернулся в нашу сторону, подошел ко мне и ущипнул меня за щеку.
– Скоро найдешь себе новых друзей, ja[13]13
Да (нем.)
[Закрыть]?
Он улыбнулся и вышел, а я долго отмывала щеку под краном на кухне.
Диаманты быстро собрали спрятанные в моей комнате вещи. Но пани Диамант сказала, что стол и стулья остаются мне. Она поцеловала меня в лоб, а пан Диамант с покрасневшей щекой, согнувшийся под тяжестью тюка на спине, пожал руку. Хенек попрощался со мной кивком, а Изя поцеловал в губы. Макс в это время изучал трещины на потолке.
– Дождись меня, – сказал Изя.
Когда за ними закрылась дверь, я подошла к окну и распахнула его настежь. Вереница евреев, несших свой скарб в руках или толкавших перед собой тележки, двигалась вдоль по улице мимо железнодорожной станции, и я слышала проклятия, выкрикиваемые им вслед теми же людьми, которые годами покупали в магазине у пани Диамант блины и содовую, крекеры и сыр.
– Собаки!
– Паразиты!
– Грязные жиды!
Я заперла входную дверь, зашла в свою новую комнату, закрыла ее на ключ, забаррикадировала дверь стулом и легла. Я проплакала до самой темноты, пока на улице не установилась мертвая тишина. Не слышно было шагов по скрипящим ступеням. Ни отдаленных голосов, ни хлопающих дверей. В доме жили евреи, и теперь он стоял пустой, как свежевыкопанная могила. И я была в нем совсем одна. Я смотрела, как шевелятся на стенах тени. Мне представлялась мягкая поступь крадущихся по коридору блестящих сапог. И мне не с кем было поговорить. Некому рассказать. Мне нужна была моя мать рядом. Мне нужна была пани Диамант. Мне нужен был Изя. Покрытая испариной, я вцепилась в одеяло на груди.
Мне было очень страшно.
Следующим утром я надела старое пальто пани Диамант, которое она отдала мне взамен изрезанного, и высунула нос из дверей отзывавшейся эхом квартиры. Я переступила через порог, сделала шаг, потом другой, пока не оказалась на лестнице. Буквально скатившись по ступеням, я выскочила в тихий внутренний двор, где не видно было обычно игравших здесь детей. Промчавшись через подворотню дома № 7 по улице Мицкевича, я завернула за угол и перебежала по маленькому мостику на другую сторону железнодорожных путей. Район за станцией был превращен в гетто, и здесь мне пришлось остановиться.
Вся территория была окружена оградой из нескольких рядов колючей проволоки; внутрь вели ворота, сколоченные из свежевыструганных досок. Немецкий полицейский прохаживался взад-вперед перед воротами и, поймав на себе мой взгляд, что-то выкрикнул и направил в мою сторону автомат. Я побежала обратно вдоль железнодорожных путей, потом вдоль ограды, пытаясь найти, где она заканчивается, но все дороги, ведущие в гетто, оказались заблокированы. Евреев вовсе не «переселили». Их превратили в заключенных.
Я бродила по улицам Перемышля весь день. Смотрела на груды битого кирпича на месте стоявших здесь прежде зданий, заглядывала в витрины магазинов, видела шедших со смены или на смену фабричных рабочих – фабрики теперь принадлежали немцам. Я говорила себе, что ищу работу, именно из-за этого и брожу по городу, а вовсе не потому, что мне одиноко и страшно возвращаться домой.
Я прочитала объявление «Требуется помощница» в витрине парикмахерской и выяснила, что не смогу получить работу где бы то ни было, поскольку у меня нет правильных документов. Мои были польскими, а нужны были немецкие. Я отправилась в бюро трудовых ресурсов в здании городской ратуши. Низкорослый немец за конторкой, поправляя пальцем очки в металлической оправе, объяснил мне, что моих польских документов недостаточно, поскольку я не предоставила свидетельство о рождении. Я могу быть цыганкой. Я даже могу оказаться еврейкой. Чтобы получить нужные бумаги, сказал он, мне необходимо иметь с собой фотографию (на которую у меня не было денег) и свидетельство о рождении (которого у меня никогда не было). У вас их нет? В таком случае, может быть, найдется кто-либо знающий вас с самого рождения? Кто-нибудь, готовый под присягой подтвердить ваше имя, национальность и вероисповедание. Тоже нет? Тогда auf wiedersehen[14]14
До свидания (нем.)
[Закрыть].
Я вернулась домой, не зная, что делать. Закрыла за собой дверь, стараясь сделать это бесшумно, страшась перекатывавшегося по пустой квартире эха. Внезапно резко хлопнула дверь. Где-то внизу. Послышались шаги – кто-то шел вверх по лестнице – быстрее, еще быстрее, и в такт им бешено колотилось мое сердце. Кто-то постучал в дверь комнаты напротив. Потом вновь раздались шаги, теперь уже стучали в мою дверь.
– Можно? – проговорил голос снаружи. Молодой. Женский. Я чуть приоткрыла дверь и разглядела улыбку. Распахнула дверь и увидела молодую женщину в голубом платье с рисунком, слегка покачивавшуюся на каблуках.
– Меня зовут Эмилька, – представилась она. – Я получила комнату на первом этаже, но мне здесь как-то боязно. Все комнаты пустые, двери заперты. Здесь чересчур тихо, и да, у меня есть сахар. Не слишком много, но есть, и я подумала, что, может быть, вам захочется чаю. Ой, то есть я имела в виду, что, возможно, вы тоже считаете, что этот дом чересчур большой, и захотите выпить со мной чаю. Пока у меня есть сахар…
– Да! – воскликнула я, прежде чем она закончила.
Ее улыбка стала еще шире.
– Тогда я сейчас! – И она побежала вниз по лестнице.
Я поспешила к себе в спальню, затолкала коробки под кровать, набросила одеяло поверх смятых простыней и ночной рубашки, повесила четки на спинку кровати и поправила изображения Иисуса и Девы Марии на подоконнике. После этого затопила маленькую плиту. Эмилька прибежала, неся с собой чайник, две чашки, чайную заварку и сахар в бумажном пакете; на этот раз, когда стемнело, моя комната показалась мне особенно уютной, ничто в ней не напоминало о кошмарах прошлой ночи.
Эмильке было двадцать три, католичка, как и я, шатенка с веснушчатым носиком, она работала в фотоателье. Девушка была в ужасе от того, во что немцы превратили Перемышль. Когда наконец поезда начнут ходить как следует и она скопит достаточно денег, то вернется к своей семье в Краков. Или, может быть, русские снова придут. Или же война скоро закончится, и все будет как раньше. Но на сегодня мы хозяйки в этом доме, правда? Королевы в царстве пустых комнат. Мы сможем все здесь устроить по своему вкусу, не так ли?
Она притащила снизу матрас и в эту ночь спала у меня в комнате, и мы уже не боялись тишины, потому что ее не было. Она спросила, есть ли у меня парень. Я ответила утвердительно, но не сказала, что он еврей. Я задала ей тот же вопрос, и она сказала, что у нее несколько ухажеров. Каждую ночь она теперь спала у меня.
Спустя десять дней утром меня разбудил шум. Стук от шагавших в такт по каменной мостовой ног. Я отодвинула штору. Внизу под конвоем вооруженных немецких солдат маршировала колонна выстроенных рядами мужчин, еврейских мужчин. Их головы были опущены, они смотрели себе под ноги, и только один из них смотрел вверх. Его взгляд был устремлен на мое окно.
Макс.
Я сбросила ночную рубашку, накинула платье и босиком помчалась вниз по лестнице. Выскочив из подъезда и пробежав под аркой дома № 7 по улице Мицкевича, я завернула за угол и оказалась у заднего фасада здания. К станции как раз подходил поезд, и мне пришлось пробираться сквозь толпу, стремившуюся попасть на платформу, однако путь к ней оказался перегорожен стоявшими на тротуаре зеваками, глазевшими на шедших мимо них евреев. Я протолкнулась к колонне маршировавших мужчин, улучила момент, когда охранник отвернулся, и пошла рядом с Максом.
– Привет, – произнес он.
– Что происходит? Куда вас ведут?
– Работать, так, по крайней мере, нам сказали. Нам всем приходится работать.
Я подумала, что за работу им, скорее всего, не платят.
– Как ты? Как вы все? И как твоя мама? И Изя?
Он нахмурился. Это был Макс, но выражение его лица было непривычным для меня. Напряженное. Замкнутое.
– Mame хочет, чтобы ты продала какие-нибудь вещи и купила для нас еды. В гетто невозможно ничего купить, и в нашей квартире кроме нас живет еще восемь семей. Мы уже съели все, что принесли с собой.
– Как мне до вас добраться? Я пыталась к вам попасть, но повсюду забор…
– Мы проходим здесь каждое утро. Приходи сюда. Я постараюсь как-нибудь пронести…
– Halt![15]15
Стоять! (нем.)
[Закрыть]
Я вздрогнула от грубого окрика. Меня заметил немецкий охранник и нацелил на меня свой автомат.
– Я просто хотела сказать пару слов своему знакомому, – говорила я, пятясь от продолжавшей движение шеренги, – я уже молчу…
Повернувшись к охраннику спиной, я побежала, боясь, что он выстрелит. К счастью, выстрела не последовало. Поднявшись в квартиру и не обнаружив там Эмильки, я вымыла ноги и задумалась.
Восемь семей в одной квартире. Как они там помещаются? Их там может быть двадцать, тридцать человек. Это как минимум. И у них уже кончилась вся еда, и нет никакой возможности ее купить. Они очень голодны, и, пока Макс не принесет им завтра поесть после работы, у них не будет ни крошки во рту. И потом, каким образом Максу удастся пронести с собой продукты в таком количестве? И даже если бы он смог, позволят ли ему? Ведь немцы могут все у него отобрать.
Я начала расчесывать спутанные волосы. Как вообще люди смогут выжить в гетто? Может быть, нацисты планируют заморить голодом всех евреев Перемышля? Я натянула на чистые ноги носки и застегнула туфли.
Возможно, они именно этого и хотят, но я не позволю сделать это с дорогими мне людьми.
Покопавшись в коробке с предназначенными на продажу вещами, я отобрала шелковую блузку, которая давно уже была мала пани Диамант, и пару серебряных подсвечников, не найденных эсэсовцами благодаря тому, что они потемнели и были незаметны в глубине буфета. Почти все утро я провела на рынке и в лавках скупщиков, прицениваясь и отчаянно торгуясь, и вернулась домой с курицей, мешочком муки грубого помола, полкило масла, тремя дюжинами яиц и сдачей, которую я тут же добавила к деньгам, уже спрятанным в печной трубе.
Я сложила в свою сумку яйца, стараясь запихнуть туда как можно больше, а поверх пристроила масло в надежде, что оно не растает, затем, завернув курицу в коричневую бумагу и перевязав бечевкой, другой конец веревки привязала к своему запястью. То же самое я проделала с кульком муки. После чего осторожно продела руки в рукава огромного старого пальто пани Диамант. Теперь курица и мука были подвешены у меня под мышками и спрятаны под пальто. Я набила карманы оставшимися яйцами, взяла в руки сумку и сунула в карман носовой платок.
Немцы унесли наше зеркало. Но я и без него знала, что выгляжу нелепо.
Я осторожно спустилась вниз по ступеням, стараясь не скрипеть, чтобы не привлечь внимания Эмильки, если она уже вернулась с работы, затем пересекла газон опустевшего внутреннего двора, прошла через подворотню, завернула за угол и по мостику перешла железнодорожные пути. И наконец оказалась перед гетто с его охраняемыми воротами, но, решив на этот раз держаться от них подальше, я стала двигаться вдоль заграждения, пока не набрела на узкий проулок между двумя зданиями, огороженный рядами колючей проволоки. Я обернулась назад: рядом никого не было. Тогда я приблизилась к ограде. По углам зданий были вкопаны два деревянных столба, к которым во много рядов была примотана колючая проволока. Я обнаружила, что столбы были установлены не слишком тщательно. Достаточно было просто раскачать, а потом выдернуть один из них…
Вытащив из земли столб, я отодвинула в сторону секцию ограды так, что она открылась, как дверь, и пролезла внутрь, после чего водрузила столб на прежнее место и притоптала туфлями свежую глину. Я была внутри гетто.
Вынув из кармана носовой платок, я попыталась обвязать его вокруг правой руки. Это оказалось труднее, чем я думала, пришлось помогать себе зубами. С колотящимся так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди, сердцем я пробралась между двумя зданиями и оказалась на улице.
На ее противоположной стороне на крыльце дома сидели три старика в черных пальто, с пейсами и белыми нарукавными повязками. Они безучастно посмотрели на меня и вновь опустили глаза, бормоча что-то себе под нос. Раздался стук тяжелых ботинок. Сзади ко мне приближался полицейский. Ссутулившись и наклонив голову (так, кажется, ходили здесь все), я перешла на другую сторону. Полицейский перебросил автомат из одной руки в другую и прошел мимо. Я подняла голову, глядя на его удалявшуюся фигуру, и улыбнулась.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?