Текст книги "Сталин. Мой товарищ и наставник"
![](/books_files/covers/thumbs_240/stalin-moy-tovarisch-i-nastavnik-137810.jpg)
Автор книги: Симон Тер-Петросян
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
– Я-то согласен, – ответил я, – но согласятся ли буржуи платить такой налог? Очень в этом сомневаюсь. Разве что если пообещать убить в случае неуплаты.
– Это не годится! – возразил Иосиф. – Если пригрозить убить, то фабрикант скорее наймет хорошую охрану, чем согласится платить нам. К тому же многие владельцы заводов живут не в Тифлисе, а в других городах. Их такими угрозами не испугать.
– Но зато в Тифлисе есть их управляющие!
– Что с того? Управляющий – наемный служащий, до него владельцу дела нет. Убьем одного, наймут другого, только и всего. Но у любого капиталиста, Камо, есть одно уязвимое место. Скажи мне, какое?
Иосиф испытующе посмотрел на меня. Я не понимал, к чему он клонит, и потому смолчал.
– Дело, Камо! – сказал Иосиф, когда понял, что ответа от меня не дождется. – Его дело – завод, фабрика, рудники. Дело в Петербург не увезешь, оно здесь – в Тифлисе. Любой капиталист готов на все ради того, чтобы его дело давало бы прибыль. Если мы пригрозим, что в случае неуплаты организуем на фабрике забастовку, владелец заплатит, еще как заплатит! Не «хочешь жить – плати», а «хочешь жить спокойно и получать прибыль – плати». Ты понял?
– Получается, что те, кто заплатит, смогут жить спокойно? – вслух подумал я. – Не боясь, что их рабочие забастуют? Но это же предательство интересов рабочего класса!
– Где ты увидел предательство? – изумился Иосиф. – В чем?
– В том, что мы не будем устраивать забастовки на тех предприятиях, владельцы которых согласятся нам заплатить. Выходит так, что они смогут делать с рабочими все, что угодно, не боясь забастовок!
– Ты такой же глупец, как и Бочоридзе![54]54
Михаил (Михо) Захарьевич Бочоридзе (1873–1913) – грузинский революционер, большевик.
[Закрыть] – с досадой сказал Иосиф. – Не понимаешь, что это всего лишь тактическая уловка, хитрость. Когда на поле боя войско отступает для того, чтобы завлечь врага в ловушку, это не трусость, а тактическая хитрость. Мы не станем предавать интересы рабочего класса. Как ты вообще мог такое подумать, Камо? Мы пойдем на хитрость. Пусть некоторое время капиталисты платят нам налог, а в нужный час забастуют все предприятия, начнется революция, которая сметет всех капиталистов к чертям! Но пока мы не можем с ними покончить, мы хотя бы их подоим. На благо революции. Ты вообще понимаешь, что такое «хорошо» и «плохо» с революционной точки зрения? Все, что идет революции на пользу – хорошо, все, что во вред, – плохо. Вот так, и никак иначе. Для подготовки революции нам нужны деньги, и не важно, как мы их добудем. Важно то, на что они пойдут. По сути дела, ты грабишь магазины, но разве тебя можно назвать грабителем? Ты сам считаешь себя грабителем?
– Нет, не считаю! – уверенно ответил я. – Я не грабитель, а абрек. Отнимаю у богатых и отдаю нуждающимся, себе ни копейки не беру.
– Вот! – обрадовался Иосиф. – В этом-то и дело! Подведу итог. Уплата налога не будет для капиталистов индульгенцией. Настанет час, и их предприятия забастуют. Кроме этого, каждому мы напомним, что пролетарии не скоты, а люди и относиться к ним надо по-человечески. Пусть не думают, что, покупая временное спокойствие, они могут творить все, что им вздумается. Что мы выиграем? Спокойное постоянное получение денег без риска. Когда ты идешь на «экс», ты не знаешь, чем он закончится и сколько тебе удастся взять. А налог можно рассчитать вперед и понимать, сколько мы получим в следующем месяце. Получается и спокойнее, и удобнее. Нам очень важно знать наперед, сколько мы сможем потратить, ведь любая забастовка обходится нам недешево.
– Почему – нам? – снова удивился я. – Это хозяевам она встает в копеечку, а нам-то что?
– Когда я смотрю на тебя, Камо, то иногда вижу взрослого мужчину, а иногда – ребенка, – просто и необидно сказал Иосиф. – Сейчас ты рассуждаешь, как ребенок. Подумай сам: а на что живут бастующие рабочие и их семьи? У пролетариев нет счетов в банках, и сбережения их, если они вообще имеются, весьма скромны. Хорошо, если на неделю хватит. А что дальше? От бедности снова совать шею в ярмо, так ничего и не добившись? Нет, Камо, если уж начинать дело, то нужно доводить его до конца. Бастовать нужно до тех пор, пока требования бастующих не будут удовлетворены. Мы помогаем бастующим, чтобы они не голодали. В августе прошлого года на помощь одним только рабочим железнодорожных мастерских мы потратили две с половиной тысячи рублей. Две с половиной, Камо! Только на железнодорожные мастерские! Забастовка – дорогое «удовольствие». Но толк был – пусть не наполовину, а на треть рабочим мастерских увеличили плату!
Подумав, я признал, что Сталин прав. Действительно, все, что идет делу на пользу, – хорошо.
– Я хочу поручить тебе организацию сбора «налога» с капиталистов, – сказал Сталин. – Работать будешь вместе с Бочоридзе. Он будет вести бухгалтерию. Церковники брали десятину, а мы станем брать пять или семь процентов от прибыли. Это немного. Для капиталиста проще заплатить, чем иметь неприятности. Но если обложить «налогом» весь Тифлис, то в сумме получится много. Что скажешь? По силам тебе такое дело?
– Мне по силам все, что поручит мне партия! – горячо ответил я.
– Вот и хорошо! – Иосиф похлопал меня по плечу. – «Эксами» тоже будешь заниматься, но уже по-крупному. Кое-какой опыт ты приобрел, пора начинать делать серьезные дела.
Я понял, что прежние поручения достать небольшие суммы денег были для меня испытанием и практикой. Серьезные дела – впереди.
В тот день я вернулся домой в столь радостном настроении, что тетка моя решила, будто я влюбился, и пристала ко мне с расспросами. Она уже не раз пыталась заводить со мной разговоры о женитьбе, нахваливала каких-то девушек из числа своих знакомых. Я на это всегда отвечал одно и то же: «Рано мне пока жениться». И в тот раз сказал то же самое. Об этом факте, не имеющем никакого исторического значения, я упоминаю только для того, чтобы перейти к нашему разговору с Иосифом о месте любви в жизни революционера. Кому-то это может показаться маловажным, но для девятнадцатилетнего юноши вопрос любви был очень и очень серьезным.
Любовь и революция
Этот разговор состоялся в мае 1901 года. Толчком к нему послужил трагический случай с одним нашим товарищем, членом партии. Он влюбился в дочь богатого авлабарского купца, та ответила ему взаимностью, но отец о бедном женихе и слышать не хотел. У него на примете был «достойный» жених, тоже купец, почти его ровесник. В отчаянии несчастная девушка отравилась, а ее возлюбленный повесился на следующий день после ее похорон. Этот случай наделал много шуму в городе, долго его обсуждали. Большинство сочувствовало несчастным влюбленным, но были и такие, кто их осуждал – вай-вай, причинили такое горе несчастному отцу, опозорили его. Даже от некоторых наших товарищей, тех, кто постарше, приходилось слышать: «Опозорила, нехорошо поступила». Я, когда так говорили, очень сердился. Как «опозорила»? Почему? Если бы тиран-отец не мешал счастью дочери, то она бы честь по чести вышла замуж за достойного, пусть и бедного человека и была бы с ним счастлива. Отец – виновник трагедии, и это он сам себя опозорил. Я очень болезненно воспринял эту трагедию, потому что сам вырос в доме отца-тирана. Среди тех, с кем я спорил, был и Михо Чодришвили[55]55
Чодришвили Михаил (Михо) Иосифович (1853–1929) – грузинский революционер. Столярная мастерская Чодришвили в Тбилиси многие годы служила конспиративной явкой.
[Закрыть]. Михо на меня за это обиделся. Сказал, что мне, совсем еще мальчишке, не годится спорить с пятидесятилетним, умудренным жизнью человеком. Однажды, когда мы со Сталиным встречались в мастерской Михо, Сталин спросил меня:
– Что это Михо на тебя так сердито смотрит? Чем ты его обидел?
Сталин всегда обращал внимание на отношения между товарищами. Если между ними были какие-то обиды, то он старался примирить их. Правило было такое – нас мало, мы делаем большое трудное дело и должны быть вместе, как пальцы в кулаке. Иначе нам дела не сделать.
Сейчас, когда самое трудное уже позади, я поражаюсь тому, что мы, коммунисты, смогли сделать. Начав с демонстраций и рабочих кружков, мы расшатали опоры самодержавия, свергли его и сумели отбить все империалистические атаки. Без хвастовства скажу – большое дело мы сделали. И если бы мы не были едины, ничего у нас не получилось бы.
– Поспорили мы немного, – сказал я, не желая тратить время на пустые разговоры, нам нужно было обсудить много дел.
Но от Сталина уклончивым ответом не отделаться. Если он спросил, значит, это для него важно. Я рассказал, в чем дело.
– Некому в этой истории сочувствовать, – неожиданно сказал Сталин. – Отец – бессердечный тиран, дочь – истеричная дура, наш товарищ – слабовольный трус. Никто из них не достоин сочувствия. Почему она не сбежала из отцовского дома с любимым мужчиной? Почему он ее не «украл»? Уехали бы из Тифлиса куда-нибудь и жили спокойно. А может, и уезжать не пришлось бы. Когда дочери из дома сбегают, отцы сразу как шелковые становятся, хоть веревки из них вей. Неужели отравиться лучше, чем сбежать с любимым? Или он ей этого не предлагал? Почему? А зачем он повесился?
– С горя, – сказал я.
– Трусость это! – жестко сказал Сталин. – Понимаю, горе, но если каждый с горя вешаться начнет, то скоро людей на свете не останется. У моей матери двое сыновей, моих старших братьев, умерли в младенчестве, это ли не горе? У каждого свое горе…
Я в этот момент вспомнил о моей несчастной матери.
– А о нашем деле он подумал? – продолжал Сталин. – Ему важное поручение дали – поддерживать связь с товарищами в Рустави и Телави. А он взял и повесился. Все равно, что дезертировал! Подумай и скажи, нужно ли ему сочувствовать?
– У него от любви рассудок помутился, – не сдавался я.
– Крепкий рассудок помутиться не может! – возразил Сталин и пристукнул кулаком по столу, давая понять, что этот разговор окончен, пора возвращаться к делам.
Когда с делами было закончено, я встал, чтобы уйти. Мне полагалось уходить первым..Сталин сделал мне знак, чтобы я остался[56]56
По правилам конспирации после встреч и собраний расходились не все сразу, а уходили поодиночке, с некоторым интервалом.
[Закрыть], и попросил Михо принести вина, сказал, что в горле пересохло. Я догадался, что он хочет помирить нас с Михо. Так оно и было. Но оказалось, что у Сталина была еще одна цель – поговорить по душам со мной.
– Вот ты говоришь – от любви рассудок помутился, – вдруг начал он. – Такая любовь вредна. Любовь должна не с ума сводить, а сил человеку придавать. Вспомни Тариэла и Автандила[57]57
Тариэл и Автандил – главные герои поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой (барсовой) шкуре».
[Закрыть]. Я так считаю, что революционеру лучше воздерживаться от любви, чтобы все силы отдавать нашему общему делу. Семьями лучше обзаводиться после того, как будет свергнуто самодержавие. Пока что лучше быть без семьи, революционеру так лучше. Легче идти на риск, когда знаешь, что ты один и в случае чего твоя гибель никого не осиротит. Опять же – какая семейная жизнь может быть у революционера, который то на нелегальном положении, то в тюрьме, то в ссылке? Так, одно название. Мы ведем борьбу, считай, что мы – мобилизованные солдаты революции. Солдаты не берут с собой на войну жен и детей и не женятся во время службы. Правда, есть одно исключение: если революционер полюбит революционерку, которая живет той же жизнью, что и он, то им можно и не дожидаться свержения самодержавия. Так что, Камо, у тебя два пути – или влюбляйся в революционерку, или подожди пока влюбляться.
Сталин улыбнулся и подмигнул мне, а потом снова стал серьезным и сказал:
– Попроси у товарищей «Что делать?» Чернышевского. Хорошая книга. («Хорошая» означало «полезная для дела, для воспитания революционного коммунистического характера».) Прочитай и скажи свое мнение.
Я слышал об этой книге, только руки все никак не доходили до чтения книг. Дел было много, а в свободное время я читал нелегальные газеты, чтобы разбираться в политической обстановке. Этого требовал, вернее, к этому приучил меня Сталин. Он говорил, что человек, интересующийся только тем, что происходит в его городе, похож на курицу, никогда не покидающую курятника. Поскольку в училище я учился плохо, мне не хватало самых элементарных знаний – по истории, по географии. Какое-то время я мучился-мучился, пытался заниматься самообразованием, но скоро понял, что так ничего не добьюсь, мне нужен учитель. Товарищи познакомили меня с одной девушкой, учительницей, тоже членом партии, товарищем Татьяной. Она сильно мне помогла. Красивая, молодая, но держалась очень строго и заставила меня сделать то, чего сам я не мог сделать – заниматься регулярно. Бывало, приду домой под утро, ноги не держат, глаза слипаются, все мечты о том, чтобы лечь спать. Но только подумаю, что товарищ Татьяна станет сердиться и ругать меня за невыученный урок, и сон сразу проходит – начинаю учить.
«Что делать?» я прочел запоем. Хорошая книга, другой бы Сталин мне не посоветовал. На всю жизнь запомнил я слова Рахметова: «Такие люди, как я, не имеют права связывать чью-нибудь судьбу с своею… я должен подавить в себе любовь… я не должен любить…» Для себя я решил, что до нашей победы любви для меня не существует, и правильно сделал. Женись я до революции, никакого счастья своей жене не доставил бы, одно только горе. Трудно было следовать этому решению, но я ему следовал неукоснительно. Иногда самого себя за горло брать приходилось, чтобы не сорваться. Но я справился.
Со Сталиным мы потом обсудили «Что делать?» и выяснили, что понимаем эту книгу одинаково. Признаться, я был удивлен, когда в 1906 году узнал о женитьбе Сталина на Като Сванидзе[58]58
Екатерина (Като) Семёновна Сванидзе (1885–1907) – первая жена И.В. Сталина, мать его старшего сына Якова. Умерла от туберкулеза через полтора года после выхода замуж.
[Закрыть]. Только уже после смерти Като мне рассказали, что она тоже состояла в нашей организации, но была очень законспирирована. Она ходила по богатым домам, брала белье в стирку, выполняла заказы на шитье и попутно занималась сбором нужных для организации сведений.
Налог с капиталистов
Для того чтобы иметь возможность встречаться лично с владельцами и управляющими предприятий, к которым абы кого не пускали, я решил представиться служащим Тифлисского коммерческого банка. Назвался «Симоном Ашотовичем Гаспаровым», купил солидный портфель и научился с ним элегантно ходить[59]59
В дореволюционное время у портфелей не было ручек, их носили под мышкой.
[Закрыть]. Перед встречами я наклеивал пышные усы. Они придавали мне солидности, старили меня и немного изменяли мою внешность.
Для начала я решил наведаться на табачную фабрику Бозарджянца и сыновей на Ольгинской улице. Подкатил на извозчике, дал швейцару вместе с визитной карточкой полтинник и сказал, что у меня есть выгодное деловое предложение к хозяину. Меня тут же провели к старшему брату – Ивану Николаевичу. Обстановка в его кабинете была такой роскошной, что я решил – не семь, а десять процентов пусть платит! Видно же, что в золоте купается. Муж моей тетки был богатым человеком и умел пустить пыль в глаза, но в его доме такой роскоши не было.
Бозарджянц держался так важно, будто был кавказским наместником. Указал мне рукой на стул и уставился на меня выжидательно – говори, что у тебя за выгодное дело.
Я подготовился, прежде чем наносить визит. Узнал у Бочоридзе, сколько человек работает на фабрике Бозарджянцев, какой примерно доход дает фабрика и торговля в двух собственных магазинах. Полученные сведения я «проверил» у теткиного мужа. Того хлебом не корми, дай только посплетничать о том, кто сколько стоит и кто какой доход имеет. Я в разговоре мимоходом сказал, что очень уж много развелось в Тифлисе табачных фабрик (их на тот момент было шесть), наверное, они мешают друг другу. В ответ услышал все, что мне было нужно. То, что сказал Бочоридзе, и то, что я узнал у Бахчиева, примерно совпало.
Бозарджянц на меня смотрел, а я на него и тоже молчал, присматривался к нему, чтобы понять, как следует повести разговор. Он не выдержал и первый заговорил.
– Ну! – грубо сказал он. – Говорите же, что у вас за предложение! Время дорого!
Меня это «ну!» сильно задело.
– Есть кое-что, что дороже времени, – таким же грубым тоном сказал ему я. – Это спокойствие. Когда у человека на душе спокойно, это дороже всего.
– Вы что, шантажировать меня пришли?! – «догадался» Бозарджянц. – Если так, то убирайтесь вон, пока я полицию не позвал!
– Не шантажировать, – говорю я, – а предложить. Фабрика у вас большая, почти триста человек на ней работает. Доход она приносит хороший. Если рабочие забастуют, убыток тоже будет хороший…
Он мне снова:
– Так вы все-таки шантажист! Вон!
Когда Сталин мне про работу в кружках разъяснял, он среди прочего сказал и о том, что с каждым человеком надо говорить на его языке. Не в том смысле, что с армянином на армянском, а с грузином на грузинском, а в том, что с простым человеком нужно говорить по-простому, так, чтобы он тебя понимал. Я этот совет понял в более широком смысле. Ты мне «ну!» говоришь и вон гонишь? Получи то же самое и с процентами!
– Заткнись! – рявкнул я и хватил кулаком по столу так, что крышка на чернильнице подскочила. – Заткнись и выслушай меня до конца!
Он к такому обращению не привык. Как же – хозяин, богач, старший сын. Если только отец мог на него голос поднять, и больше никто. Опешил, умолк, сидит и глаза на меня пучит. На шум кто-то заглянул в кабинет, но Бозарджянц только бровью повел, и дверь закрылась. Ай, думаю про себя, молодец ты, Симон-джан, правильно разговор продолжил. С такими так и надо. Я потом не раз этот способ использовал в общении с буржуями. Как начинают грубить и орать, я им еще большую грубость в ответ. Всегда срабатывало.
– Хочешь, чтобы фабрика работала без забастовок, плати нам каждый месяц десять процентов от прибыли, вот такое у меня предложение, – говорю ему. – Очень выгодное.
Иосиф сказал, что в случае отказа нужно сразу же устраивать показательную забастовку, иначе нас всерьез воспринимать не будут. На фабрике Бозарджянцев забастовку устроить было так же просто, как яблоко съесть, потому что они своих работников штрафами замучили крупными. Опоздал – штраф, заболел и на работу не вышел – тоже штраф. Если кто-то из их рабочих заболевал, то жена сначала на фабрику бежала, мастеру сообщить, чтобы штраф за прогул не выписывал, а после уже за доктором. Говорили, что штрафы у Бозарджянцев отдельной статьей дохода в бухгалтерии значатся. У других табачных фабрикантов посвободнее было, а Галегов, например, вообще никого не штрафовал. Но у него и фабрика была маленькая, одно название, две дюжины работников всего. Там и отношения были свойские.
– Позвольте узнать, – уже вежливо спросил Бозарджянц, – а кому это «вам»?
Я ему так же вежливо ответил:
– Если вы подумаете как следует, то сами ответите на свой вопрос. 22 апреля вы в городе были или уезжали куда-то?
Он все понял. Дернул себя за ус и говорит:
– Десять – это много. Могу дать три процента.
У меня чуть сердце не остановилось от радости. Получилось! Все получилось! Раз торговаться начал, значит, все понял. И десять процентов я правильно назвал. Должен же быть запас для торга, с этой публикой без торга ни о чем не договоришься.
Сторговались мы на семи процентах. Первый взнос мне Бозарджянц прямо сразу и сделал.
– Расписку напишите, пожалуйста, – попросил.
– Мы расписок не пишем, – ответил я. – В нашей среде людям принято на слово верить. Да и что вам даст моя расписка? Вы с ней что, к мировому пойдете?
Мы после долго с товарищами смеялись над этой распиской. Сами друг над дружкой тоже стали подшучивать: «Напиши-ка мне расписочку».
От Бозарджянца я поехал к другому крупному табакопромышленнику – Сафарову. Того в конторе не оказалось – приболел. Ничего, подумал я, дома еще удобнее разговаривать, и поехал к нему домой на Гановскую. Решил, что если он серьезно болен, так не примет меня, а если накануне вина перепил, то можно и поговорить, ничего страшного.
Моя догадка оказалась верной. По опухшей физиономии Сафарова было видно, что накануне он хорошо кутил. Принял меня в халате, на столе – графин с коньяком, абрикосы сушеные, изюм. Мне первым делом коньяку предложил. Я пожелал ему здоровья, выпил и сказал, зачем пришел.
– Это вы напрасно, – спокойно сказал мне Сафаров. – Мои рабочие не бастуют. Я плачу им хорошо, рабочий день у меня короче, чем на других фабриках, штрафов нет, обращение вежливое. Люди всем довольны, живут, словно в раю, а довольного работника даже силой бастовать не заставишь.
У него на фабрике условия действительно были чуть лучше, чем на других, но райскими их назвать было нельзя. Какой там рай! Скорее каторга.
Я распрощался и ушел. На следующий день мы начали готовить забастовку у Сафарова. Начали ее в понедельник. Небольшая часть работников выходила на работу, но большинство не работали, фабрика встала. Требований было два – увеличить плату на треть и сократить рабочий день на час. Сафаров бегал по фабрике, кричал, что у него и без того самые лучшие условия в Тифлисе и что он знает, почему на самом деле началась забастовка, но это не помогло – забастовка продолжалась. Рабочие, поддерживаемые нашей организацией, были настроены решительно. Удивительно, но даже полиция была на нашей стороне не на словах, а на деле. От наших осведомителей нам стало известно, что полицмейстер пригласил Сафарова к себе и устроил ему выволочку за то, что он сейчас, в такое трудное время, то есть сразу же после демонстрации 22 апреля, озлобляет рабочих. Власти, напуганные тем, как мы выступили в тот день, боялись худшего.
Сам найти меня Сафаров не мог, а я намеренно не торопился с ним встречаться, отложил это дело до пятницы, чтобы упрямый фабрикант успел бы «созреть» для повторного разговора. В пятницу с утра я приехал к нему в контору.
– Это настоящий разбой, но я вынужден согласиться! – сказал Сафаров. – Вы выкручиваете мне руки. Но принять ваши условия я не могу. Десять процентов это очень много!
– Вы примете не только наши условия, но и условия ваших рабочих! – ответил я. – Сами виноваты, можно было бы не доводить до забастовки. И скажите спасибо, что мы теперь не требуем пятнадцать процентов.
Если уж говорить честно, то Сафаров заслуживал скидки, а не надбавки. Его пример убедил других, что с нами лучше не спорить. Он повсюду рассказывал, что к нему приходил «человек от социалистов», то есть делал нам рекламу. Новость мгновенно разнеслась по городу, и те, к кому я приходил после Сафарова, обычно сразу же соглашались. Мало кого приходилось вразумлять при помощи забастовок.
Окончательный итог торга с Сафаровым был таким – ежемесячно десять процентов от прибыли он платит нам, плату рабочим повышает на двадцать процентов, а рабочий день сокращает на полчаса. В субботу фабрика возобновила работу.
Налог с буржуев был для партии хорошим подспорьем. Со временем наши товарищи стали собирать его по всей империи, но начало было положено в Тифлисе, и эта идея принадлежала Сталину. Об этом сейчас никто не вспоминает, а я считаю своим долгом напомнить. И делаю это не потому, чтобы сказать: «Я тоже к этому причастен», – а для того чтобы показать, сколько ценного сделал для победы революции товарищ Сталин.
Полностью весь Тифлис обложить налогом нам не удалось, но большинство промышленников регулярно пополняли партийную кассу. Мне нравилась ирония, проступающая во всем этом – выходило так, что буржуазия сама оплачивала подготовку к ее свержению.
Капиталист – это капиталист. Если появляется возможность навредить конкуренту, капиталист непременно попытается ее использовать. Меня и других наших товарищей буржуи не раз пытались натравить на конкурентов.
– Сколько стоит устроить забастовку у моего конкурента? – спрашивали они.
Я отвечал, что мы такими вещами не занимаемся. Некоторые понимали сразу, некоторые думали, что я набиваю себе цену и пытались соблазнить меня высокой платой, но я все равно отказывался. Одно дело – облагать буржуев налогом на нужды партии, и совсем другое – продаваться им, превращаться в их наемника. Как бы я тогда мог смотреть в глаза товарищам, и прежде всего Иосифу, который поручил мне это дело? Кто хоть раз подведет Иосифа, тот перестанет для него существовать.
Но мы защищали тех, кто нам исправно платил, от уголовников. В случае ограбления или чего-то подобного мы по своим каналам старались найти виновных и убеждали (или принуждали) их вернуть похищенное. Эта помощь давала нам дополнительный доход, обычно треть от похищенного.
Среди буржуазии были и такие, кто добровольно предлагал нам помощь. Этим казалось, что они поступают предусмотрительно, обеспечивая себе снисхождение после победы революции. Будучи не в состоянии понять всю глубину марксистского учения, они не осознавали того, что никакого снисхождения им быть не может, ведь главное положение марксизма – это уничтожение частной собственности на средства производства. Буржуазия не может купить себе индульгенцию у пролетариата, потому что победа пролетариата означает гибель буржуазии. Или так, или этак, третьего не дано.
Вспоминаю такой разговор. Однажды, когда мы совещались втроем – Сталин, Бочоридзе и я, Бочоридзе вдруг спросил у Сталина:
– Если кто-то из наших «клиентов» (так он называл тех, кто платил нам налог) щедро жертвует на благотворительность, то ему, наверное, можно снизить налог? Если, конечно, он настоящий благотворитель, если на нужды бедных деньги дает, а не на устройство балов.
– Что ты говоришь, Михо? – удивился Сталин. – Вот уж не ожидал услышать от тебя такое. Какая связь между благотворительностью и нашим делом? И что такое эта благотворительность? Сначала наживут, то есть, по сути, отберут у бедных миллионы, потом дадут две-три тысячи на благотворительность и думают, что этим вернули долг? Я, Михо, такой «благотворительности» не признаю! Партия наша ее не признает. Думаешь о бедных? Душой за них болеешь? Отдай тогда свою фабрику рабочим, пускай они на ней хозяйничают. Землю в имении крестьянам отдай! Вот это будет единственно верная благотворительность! А все остальное – так, пустой звон. Из рога море не наполнить и несколькими тысячами рублей положение народа не улучшить. Учти еще, что благотворительностью капиталисты занимаются тоже ради выгоды. Они без выгоды ничего не делают. Даст деньги на строительство богадельни или больницы, а сам себе за это выторгует у управы хороший участок земли на очень выгодных условиях. Эх, Михо, удивил ты меня, сильно удивил!
«Удивил» прозвучало как «разочаровал». Бочоридзе покраснел. Наверное, испугался, что Сталин сочтет его политически малограмотным и идейно незрелым. На самом деле с грамотностью и зрелостью у товарища Бочоридзе все было в порядке, иначе партия не поручала бы ему таких важных дел. Вопрос был вызван обостренным чувством справедливости. Такой уж у Бочоридзе характер. Он даже по отношению к буржуазии хочет соблюдать справедливость, несмотря на то что справедливость тут может быть одна и называется она «классовая борьба». Единственная справедливость, которую пролетариат может проявить к буржуазии, так это уничтожить ее как класс. В этом заключается классовая историческая справедливость.
О нас, коммунистах, каких только небылиц не рассказывали и не рассказывают до сих пор. В буржуазной прессе нас не раз пытались выставить банальными грабителями, преступниками. Но мне лично известен только один случай, когда член тифлисской организации опустился до уголовщины. То был один из моих боевиков, можно сказать, что мой воспитанник, Мкртич Погосов. В 1907 году он в компании с несколькими уголовниками похитил сына тифлисского миллионщика Арамянца. После того как выкуп был получен, уголовники убили Мкртича, чтобы с ним не делиться. Этот случай получил широкую огласку в партийных кругах. Мне крепко досталось за Мкртича, ведь это я привел его в организацию. Поделом досталось, ничего сказать не могу, заслужил.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?