Читать книгу "Аленький злобочек"

Юлия Васильева, Светлана Нарватова
Аленький злобочек

Пролог

“– Родной мой батюшка, не вези мне шелка, расшитые золотом, и меха из черного соболя, ни жемчуг восточный, ни золотой венец с драгоценными камнями, ни хрустальный столик с зеркальцем, а привези ты мне цветочек аленький, которого бы краше не было на белом свете”.

“Аленький цветочек” С.Т. Аксаков

Степан Гордеевич Букашкин, седая борода лопатой, дородный живот под дорогим камзолом, ловил своим достойным лицом уже третью волну к ряду.

И все потому что старый дурак. Нет, хуже – дурак сентиментальный.

Доченька-красавица подарок попросила. Привези, говорит, батюшка цветочек аленький… Как его, Coccinius pendulum – название-то какое срамное! Привези, тогда и замуж по твоей воле пойду.

Ну как не привезти?

Дочь любимая – с женой покойницей одно лицо, а упрямства так и на два лица хватит.

Такую только замуж, чтоб беды не вышло.

Купец крякнул от досады и снова хлебнул соленой водицы.

– Эй, Петька, легче греби, легче! Не бочку огурцов везешь!

Петька съежился, чувствуя руководящий взгляд купца между тощих лопаток, но грести легче так и не начал.

А Косинус Пендюлюм этот как назло всего на паре островов и растет. Степан Гордеевич думал договориться с местными рыбаками, но те отказались наотрез, словно им в пасть к крокодилу залезть предложили. И бормотали-бормотали что-то на своем басурманском. Капитан Букашкинского корабля, сказал – цену набивали.

Ну что, Степан Гордеевич – муж не робкий, даром что борода седая, зато под ней волевой с ямочкой подбородок. Даже два! Взял юнгу, брошюрку с картинкой цветочка и сел в шлюп. Путь, спасибо и на том, за пару монет рассказал местный пьянчуга в одежде моряка.

А волны и потерпеть можно, ради дочкиного блага и замужества.

Нос шлюпа ткнулся в песчаный пляж очень вовремя, как раз тогда, когда Степан Гордеевич стал думать, что участь старой девы для Настасьи не такая уж плохая доля. За стариком-отцом опять же досмотрит…

Но вот под ногами оказался вожделенный берег, и наваждение отступило. Нет, замуж и только замуж! Засушим этот Сосинус в Пендель – с ним к алтарю и пойдет!

Остров был как остров: полоска желтого песка и джунгли, из недр которых доносились крики иноземного зверья. Верно капитан рассудил: поживиться рыбаки хотели за счет пришлого купца.

А вот не вышло, выкусите!

Степан Гордеевич пустил юнгу, вооруженного длинным тесаком, вперед по заросшей тропинке прорубать дорогу. Юнец махал орудием бестолково, но орать не него не хотелось – хотелось с высоких мосточков да в прорубь, такая влажная жара навалилась на них под зеленым листьями, как в бане.

– Степан Гордеич, – заныл Петька, – тошно здесь, мочи нет.

– Цыц, не сахарный – не растаешь. Рубаху вон сними.

– Да нет, будто в спину кто-то смотрит, – не унимался юнга.

– Я тебе в спину смотрю, балбес, – не выдержал купец. – А ну дай сюда ножик!

Перехватив тесак покрепче, Степан Гордеевич с задорным русским “эээх”, не слышанным еще в этих землях, прорубил путь до ближайшей поляны.

На небольшом пространстве, свободном от джунглей, Сосинусов этих было хоть венок плети, хоть в снопы собирай. Купец даже мысленно себя выругал. Он-то, дурья башка, горшок всего один взял. Да и горшок такой, что цветок с трудом влезет.

– На тебе, Петька, совок, копай, да смотри, корни не повреди, – распорядился он и, умаявшись с непривычки, присел на камушек, который торчал неподалеку прямо из земли.

На Степана Гордеевича накатило благостное чувство. Уж как всё просто и легко получилось-то! И цветок нашёлся, и Петька совком орудует лучше, чем веслом. Букашкин огляделся вокруг. Сколько всякой иноземной растительности было – озолотиться можно. Особенно если один-два кустика в Царский Плантариум сдать. Прочим же покупателям рассказывать, что такое чудо только у царя-батюшки растёт в зимнем саде.

Затея сия сулила несметные богатства, завлекая Степана Гордеевича своей гениальностью и простотой.

Отличный план! Разве что-то может пойти не так?

А тем временем…

Наконец-то это свершится!

Он выберется с проклятого острова!

Атрокс Великий ждал этого момента долгих четыре десятка тел.

То есть лет. Конечно, лет!

Тел было больше.

Но раньше.

Лет, возможно, тоже было больше. Бесконечная череда жарких дней и ночей, одинаковых, как близнецы-братья, слились в бесконечную липкую череду, наполненную писком надоедливых москитов.

Впрочем, липкий пот и москиты – это из прошлой жизни.

Жизни вообще. С тех пор как Атрокс провёл ритуал обретения послесмертия, москиты и пот ушли навсегда. Вместе с мышцами, жиром и внутренними органами. Когда-то давно его упрекали в бессердечности. Обзывали толстопузым слабаком и безмозглым ничтожеством.

Ну и где они теперь, такие умные и сильные?

Стали прахом!

Без сердца и мышц можно прекрасно существовать, Атрокс убедился в этом на собственном опыте.

Даже без мозга.

Кости, кожа и дух – вот и всё, что нужно.

Ещё мажеский талант.

И сорок тел.

Или больше.

Что поделать? Свежевылупившийся костец требовал много маны. Пришлось часто охотиться.

К сожалению, с каждым разом найти людей на острове становилось всё труднее и труднее. А после они и вовсе пропали. Видимо остров приобрел у туземцев дурную славу.

Атроксу это место сразу не понравилось. Но ему выбора не оставили. Еще в студенчестве он понял: ему уготован иной путь, не такой, как у всех, и стал искать древние книги по темному искусству. Чтобы найти на них деньги, он подвизался на лето судовым магом. Но кто-то из команды оказался достаточно грамотным, чтобы понять особое содержание манускриптов. На него набросились ночью, связали, сунули в рот кляп, и в таком виде бросили на необитаемом острове.

И книги его бросили там же, чтобы он с голодухи грыз гранит науки, пока не исправится. Так они смеялись.

Но Атрокс не собирался исправляться.

И грызть он намеревался глотки обидчикам. Вот вернётся и всем отомстит. Пусть не им самим, а их детям и внукам.

Он всем, все-ем припомнит!

Когда Атрокс освоился в новом облике и обрел полную мощь, он создал свое собственное судно. Но выяснилось, что покинуть остров не в силах. Кто-то достаточно сильный замкнул вокруг него защитный контур. Видимо, среди местных водились шаманы.

То, что его настолько боялись, льстило.

Но обесценивало все достижения. Какой смысл становиться Атроксом Великим, если об этом никто не узнает, кроме горстки туземцев?

Не один десяток лет костец ломал голову, как вырваться в большой мир. А когда способ был найден, выяснилось, что он недостижим. Ничтожные людишки не желали являться на остров!

А ведь он уже полстолетия никого пальцем не трогал!

Но теперь, теперь все изменилось!

Возле острова на якорь встал корабль. Настоящий, большой корабль. И два безумца причалили к берегу. Магу потребовалась вся выдержка, чтобы не наброситься на них сразу. Нет. Сегодня у него другая цель.

Уплыть с острова, и пусть весь мир содрогнется!

Атрокс следовал за чужаками, выжидая удобный случай. И он подвернулся! Как выяснилось, они прибыли за растениями. Несложной иллюзией женского визга маг заставил пришельцев оставить горшок и рвануть на подвиги. Пока те гонялись за голосом, Атрокс бережно вложил к корням растения свою филактерию и утрамбовал землю в горшке.

Теперь осталось только развоплотиться и уйти в Навь. Филактерия станет носителем бессознательного духа и должна с легкостью преодолеть магический барьер. А уже потом, когда горшок с растением окажется на суше, Атрокс покинет свое убежище и захватит подходящее тело.

Отличный план! Разве что-то может пойти не так?

На этой оптимистичной мысли Атрокс ушел в астрал.

Два месяца спустя в Заонеже

День отбора в орденатуру Тридевятого Ордена богатырей земли русской надвигалась с неотвратимостью снежной лавины. Платон блестяще окончил университет по направлению «Боевой чародей» и теперь мечтал продолжить подготовку в самом влиятельном ордене.

У него была всего одно слабое место – духоборство.

С духами у Платона не складывалось.

Ведь глупость же какая это духоборство! Зачем с ними бороться, если они бесплотные сущности? Другое дело – маги вражеские, заморские! Там сразу понятно, кто виноват и как их шинковать. Это Платон знал.

Умел.

Практиковал.

В теории, во всяком случае.

Не то что духи!

Вот сто – сто пятьдесят лет назад всё было иначе. Тогда духоборство было в чести. Чернокнижники какой только нечисти из Нави не тащили! Только нет их больше: ни чернокнижников, ни злобных духов. Осталась всякая мелочь шелудивая, на которую и силы жалко тратить. Ведь не беда же совсем, что Платон не силён в этой мажеской области?

Так нет же, у тридевятников как назло испытание по духоборству при приёме стояло! И не абы какое, а с отметкою. Благо ещё задание было заранее известно и не менялось уже полвека как, а то и больше. Вызвать сущность, зафиксировать и подчинить на уровне простейших велений.

И вот тут крылась проблема. В университете все занятия по духоборству велись под защитном куполом. Призывались одни и те же давно полонённые духи, измученные студиозусами до такой степени, что непонятно было, в чём эктоплазма держится.

А на отборе никакого купола не будет.

И духов, которые выползают на каждый свист, потому что знают: будет только хуже, тоже не ожидается. Один чистый эфир во все стороны. С чистым эфиром у Платона не складывалось. Именно поэтому он согласился на просьбу батюшки поухаживать за немощной двоюродной теткой вдалеке от столицы. Вряд ли в таком захолустье кто заметит тайные магические эксперименты вчерашнего студента.

Городок Заонежъ оправдал все худшие (в хорошем смысле этого слова) ожидания: он был тихим и вязким, как болото. На всю губернию один боевой чародей на довольствии, и тот в разъездах. Упражняйся – не хочу.

Вдовая тетка проживала в местной Купеческой слободке, да еще и неподалеку от погоста. За пару дней оглядевшись на новом месте, Платон далее решил не тянуть. Тем более новолуние на дворе. Лучшее время для призыва. И захочешь подгадать лучше – не выйдет. Незадолго перед закатом Платон разложил необходимые приспособы и принялся чертить на полу пентакль.

За этот этап он не переживал. По черчению у него всегда было твердое «превосходно». Платон знал весь ритуал на зубок: как правильно расставить свечи, как их поджечь одновременно, как произнести заклинание призыва и какой фиксирующий пас нужно сделать в зависимости от типажа сущности.

Но духи не являлись.

Сколько Платон ни пытался потихоньку вызвать духа на столичном погосте, эфир оставался глух к призыву. То ли духоборец из него так себе, то ли столичная мажеская стража давно извела всех сущностей и раздала по учебным заведениям. Вопрос оставался открытым и нуждался в проверке.

Дождавшись мига, когда закатное солнце нырнуло за окоёмом, Платон начал. Свечи вспыхнули и трусливо колыхнулись, будто в предчувствии недоброго.

Будущий орденант (а как же по-другому?) передернул плечами. Вот же причудится! Всё у него получится! Что он, не справится с какой-то мелкой бесплотной сущностью?!

Пф!

Разве что-то может пойти не так?

Строго выдерживая ритм, отбиваемый для надежности ногой, Платон нараспев произнес слова заклинания.

Свечи дрогнули и погасли.

Жалкий неудачник! Платон только собрался зажечь их заново, чтобы повторить все сначала, как вдруг почувствовал – получилось.

Но так, что лучше бы не получалось.

На призыв откликнулось что-то древнее, мощное и очень, очень злое.

А тем временем…

– Здоровые и красивые?… Нет… здоровые и счастливые, – бормотала себе под нос Настасья, пытаясь с пользой провести время, пока готовится декохт. – Вечно здоровые…хм… Ваши зубы останутся с вами до самой смерти! И даже после! Мрачноватенько… но завлекает.

Грифельный карандаш в ее руке споро затанцевал по бумаге, где уже были выведены нехитрые расчеты будущей прибыли от продажи дентального взвара, что булькал в склянке над горелкой.

Девушка удовлетворенно посмотрела на свои труды и поправила прядку русых волос, прилипшую к влажному лбу. Да, домашняя оранжерея, оставшаяся после матушки, мало подходила для зелейских экспериментов, но где еще укрыться от недреманного ока батюшки и слуг?

Ничего, если Настасья верно все рассчитала, от вожделенной свободы ее отделяли всего несколько недель. Не даром она в англицком каталоге выбирала название позаковыристей: кокциниум пендулюм, он же алоцветник поникший, считался редкостью даже среди редкостей. Пока отец гоняется за экзотическим цветком, Настя уж и дело свое откроет, и из отчего дома уедет, и женихов всех навязанных пошлет туда, где тот самый Coccinius pendulum растет.

Прекрасный план! Разве что-то может пойти не так?

Декохт уже был готов, когда по стенам оранжереи вдруг заскакали отблески заката – кто-то открыл входную дверь.

– Настенька! – раздался знакомый голос. – Встречай отца!

– Батюшка! – голос Настасьи предательски сорвался. – Мы Вас так быстро не ждали!

– Спешил, спешил, удивить – порадовать хотел! Ах, ты ж моя красавица, скучно небось без батьки было? – приговаривал купец, обнимая и поглаживая по голове сконфуженную дочь. – Марфа Ивановна заходила?

Коварный вопрос этот заставил Настасью взять себя в руки. Дело в том, что сваха заходила едва ли не каждый день, напоминая о приближении рокового события, которого всеми силами стремилась избежать девушка. В семнадцать лет замуж? Да не по собственной воле, а по указке батюшки? Будто в сказке какой замшелой, а не в веке, где до столицы от Заонежа всего сутки на поезде!

– Заходила… – многозначительно протянула Настя, высвобождаясь из медвежьих объятий. – То спрашивала, сколько у тебя амбаров, то скатерти в столовой щупала, а вчера вот вздумалось ей объем моего бюста определить – аж с мерной лентой заявилась.

Настасья умолчала, что этой-то мерной лентой и погнала сваху прочь из дома, и хорошо, что умолчала. Не встрепенулась в купце гордость. Дочке его только что зубы как кобыле не проверяют, а он и рад.

– Молодец Марфа, свое дело знает! Я ей еще перед поездом отписал, завтра к обеду первого жениха пришлет знакомиться. Ты, Настасья, будь ладушкой, сиди в своей оранжерее, прежде чем позову, на глаза не показывайся…

– Но, батюшка, а как же уговор?! – всплеснула руками Настасья.

– Цыц, неугомонная! Уговор уговором, Букашкинское слово крепче алмаза! Петька, заноси!

Дверь в оранжерею снова открылась и загорелый до черноты паренек торжественно внес внутрь горшок с торчащим из него алым бутоном размером с крупное яблоко.

– Вот он твой Кокинус Пендель! – торжественно возвестил купец. – Как и обещал.

Настя побледнела и обессиленно села на табурет.

Все пропало!

– Ты что ж не рада?

– Рада, батюшка…

– Петька, ставь подарок!

Паренек не без труда дотащил горшок до стола и водрузил аленький цветочек прямо рядом с горелкой. Только тут купец заметил Настасьины приготовления.

– А это что ж?..

Назревал скандал (где это видано, чтобы купеческая дочка зелейскими экспериментами баловалась?), и Настя выдала первое, что пришло ей в голову:

– А это удобрение, батюшка, для цветочков.

– Добре. А то наш Косинус по дороге сник, думал, не довезем, – похвалил Степан Гордеич, а потом возьми и плесни из склянки с зубозакрепляющим декохтом прямо в горшок.

Настасья аж на табуретке подпрыгнула!

– Батюшка!

– Ишь как вскинулась! Лей, лей, не жалей, – засмеялся купец. – Разведешь их в оранжерее, будем продавать.

“Ага, как же… – подумала несчастная Настасья. – Цветочек этот аленький теперь загнется самое позднее к завтрашнему утру… Как и мое девичество…”

Глава 1. Это был отличный план!

Атрокс

Пребывание в астрале было как сон, только без сновидений. После своего перерождения в костеца Атрокс не нуждался в отдыхе, поэтому ощущение падения в никуда было пугающим. И на его фоне возвращение из безвременья – внезапное и болезненное, как от пинка в нижепоясницы – всколыхнуло панику и ярость.

С трудом собрав мысли в кучу, Атрокс наконец понял, что происходит, и едва не расхохотался. Его зацепило призывом астральных сущностей! Кто-то поблизости проводил ритуал и ненароком призвал его. Это так нелепо и одновременно удачно, что даже не верилось!

Зов был предельно широким и говорил либо о самонадеянности чародея, либо о его неопытности. Но при этом вектор ощущался четким, устойчивым, значит, призывающий был достаточно одарен. Атрокс запустил поиск и обнаружил еще один источник маны. Он ощущался ближе, но слабее. К чему размениваться на слабака, когда чуть дальше уже и стол накрыт? В том, что он с легкостью захватит тело чародея-недоучки, у Атрокса даже сомнений не было.

Он освободился от привязки к филактерии. Совсем рядом улавливались вибрации того глупца, который вывез Атрокса с острова (не забыть его наградить – убить последним или хотя бы с почестями) и нащупанное ранее слабое магическое поле. Пока Атрокс не очень хорошо освоился с восприятием мира новым набором органов чувств, поэтому скорее почуял, чем увидел, что поле принадлежало девушке.

Фу!

Какое счастье, что он сослепу не захватил её тело!

Женщина… Буэ! Что может быть хуже, чем быть женщиной?!

Кто примет всерьез женщину-чародея? Нет, с этой носительницей маны Атрокс расправится первой. И резерв подкачает, и ей услугу окажет: девице заниматься колдовством просто неприлично!

На этой мысли довольный Атрокс рванул ввысь и словно врезался в каменную стену с разгону. Он все еще чувствовал зов, но не мог на него двинуться.

Его будто заперли в клетке.

Атрокс пытался дернуться вправо, влево… вниз, в конце концов! Там располагался его родная филактерия, а оттуда и до Нави два шага, чтобы переждать все это безобразие. Но…

Маг вынужден был признать: каким-то невероятным образом жалкая девица умудрилась его зафиксировать! Проанализировав собственное состояние и нити удерживающей силы, он понял, почему не заметил подготовки направленного против него заклинания.

Потому что заклинания не было!

Было зелье!

А ведь зельеварение Атрокс считал самым бесполезным во всей магической науке! Зелейниками становились только полные бездари, это любой знает. А Атрокс никогда не был бездарностью, даже в те далекие времена, когда еще не стал Атроксом!

Именно потому в зельях не разбирался совершенно.

Однако из теории общей магии он знал, что бесплотную сущность можно привязать только к живому объекту. Это была хорошая новость. Если организм есть, его можно подчинить. Нужно всего лишь время, чтобы разобраться в ситуации и разрушить матрицу зелья. У любого заклинания есть слабое место. Атрокс его непременно найдёт. У него всё получится, к гадалке не ходи!

Просто не сразу.

Первым делом нужно освоиться с новым обиталищем.

Маг сосредоточился на ощущениях.

Организм ему жал. После бесконечного астрала любое тело показалось бы тесным, но то, в котором оказался заперт маг, ощущалось просто крохотным. Возможно, это ребёнок, что было бы логично, учитывая женщину рядом.

Или карлик.

К сожалению, попытка обратиться к органам зрения закончилась провалом. Возможно, ребенок или карлик был слепым. Со слухом тоже ничего хорошего не получилось, хотя слабые звуковые колебания маг всё же улавливал. Но учитывая, что людей вокруг больше не нащупывались, проверить, насколько он глух, Атрокс пока не мог. Единственное, что он определил наверняка, было положение в пространстве: где верх, где низ, он знал совершенно точно.

Для начала неплохо.

Теперь маг сосредоточился на теле. Ему удалось распознать конечности, но двигались они с огромным трудом. Почти не двигались. Точнее, те, которые располагались сверху, хотя бы слегка поворачивались. А те, что внизу, были словно закованы в колодки. Видимо, за время пребывания в астрале Атрокс совсем разучился управлять человеческим организмом.

…Или карлик был парализованный.

Во всяком случае становилось понятно, почему против него использовали зелье. Точнее, зелейница, скорее всего, не собиралась сражаться с Атроксом. Криворукая пустоголовая самка пыталась вылечить доставшееся ему немощное тело!

А ему просто не повезло оказаться в неподходящее время в неподходящем месте.

Атрокс наивно полагал, что нет ничего хуже, чем оказаться запертым в теле женщины.

Есть!

Оказаться в теле слепого (и, возможно, глухого) парализованного карлика!

Ладно.

Время.

Время лечит.

Вылечит и карлика.

С магическим резервом Атрокса куда оно денется?

Радовало одно: он хотя бы не страдает от боли.

И тут, словно в насмешку, тело испытало дискомфорт. Тот исходил откуда-то сверху, где, по расчетам мага, должна находиться голова. Сначала это было смутное неудобство, которое с каждым мгновением становилось все сильнее и сильнее. Дискомфорт сменился зудом и пульсирующей болью. Будто загноившаяся заноза, как вспомнил Атрокс из позапрошлой жизни.

Только заноза огромная.

И их было много.

Это было так ужасно, что маг бы заплакал, если бы знал, как это сделать. И даже закричал. Но кричать у него тоже не получалось. Похоже, карлик попался еще и немой.

Атрокс слегка качал головой, пытаясь унять мучения. Снова попытался сбежать в филактерию, но лишь убедился, что накрепко связан с убогим телом. На его счастье, постепенно голова наливалась тяжестью и жаром, и маг наконец впал в беспамятство…

Проснулся Атрокс от лучей солнца. Мысль о том, что он всё же способен различать свет, обрадовала и заставила воспрянуть духом. Безвольно обвисшие конечности хоть и по-прежнему едва двигались, но бодро потянулись вверх.

Второе, что ощутил Атрокс – отсутствие боли. Точнее, она была, но отнюдь не такая сильная. Скорее, так, остаточная.

Третье, что он почувствовал: по его голове ползла муха. Огромная толстая муха. Это было ужасно: не иметь возможности ее стряхнуть.

Но не это было самым противным.

Маг неожиданно осознал, что не хочет ее стряхивать!

Напротив, с каждым движением маленьких волосатых лапок муха становилась все желанней.

Все привлекательней.

Атрокс ощутил, как его новое тело напряглось, боясь пошевельнуться. Насекомое неосторожно заползло ему в рот… И он резко клацнул челюстями, закрывая мухе выход на волю.

Настя

Настасья проснулась рано – стоило “подготовиться к женихам”. Так батюшке и сказала. Тот одобрил – прихорашиваться дочка собралась, но у Насти на уме было совершенно иное.

За ночь многое передумав о своей судьбе, поутру девушка первым делом побежала в оранжерею. Если повезет, она еще успеет приготовить новый декохт! Нет, на этот раз не зубозакрепляющий, и даже не для красоты неписанной. Зелье должно было вызывать сыпь, да такую, чтобы ни один жених за все батюшкины амбары и льняные скатерти вместе взятые не позарился.

Настасья была не из тех гордячек, которые собственной внешностью упивались, румянились да нарочно белое личико в окошко выставляли, ловя восхищенные взгляды зевак. Подумаешь походить пятнистой пару недель! Кстати, лик свой, декохтом преобразованный, в окошко можно и выставить – слухи пойдут, женихи даже до ворот доходить не будут. Кому нужна жена рябая? Да вдруг еще заразная? Не-е-т, купцы такого не любят, а их лоснящиеся сынки и подавно. А за это время она успеет новый зубозакрепляющий декохт изготовить и испробовать.

Эх, жаль, что первый образец пропал так бездарно! И зелье потеряно, и цветочек безвинный пострадал! А ведь из него такие декохты могли получиться, все столичные зелейники бы обзавидовались.

Вспомнив о несчастной жертве своей лжи, Настасья бросила грустный взгляд на этажерку (куда вчера с глаз долой задвинула повыше Coccinius pendulum), ожидая увидеть пожелтевшие листья и увядший бутон.

Но нет! Аленький цветочек был алее, чем когда бы то ни было!

Удивленная Настя подобрала юбки и полезла доставать живучую флору. А вдруг, действительно, для зелий пригодится? Это же какая природная стойкость! Вот тебе и pendulum… Почему не Coccinius erectum?

Полка была высоковата, а задвинула цветок на нее Настасья вчера с приступочки, поэтому пришлось нашаривать горшок рукой наугад. Ага, вот и пористый глиняный бок!

– Ай!

Настасьин палец задел нечто острое. От неожиданности девушка дернулась, ударилась головой об этажерку, отчего в глазах на секунду потемнело, но все же вытащила батюшкин подарочек на свет. Пальцы пальцами, а заморская флора дороже.

Флора эта смотрела на Настю алыми лепестками распустившегося бутона, который вдруг разрезала напополам улыбка… с зубами…

Как и сулила Настасья воображаемым покупателям: “здоровыми и красивыми”…

Платон

Платон не находил себе места и был готов рвать волосы на голове. Но какой смысл? Как только до Мажьего Синода дойдет, что он натворил, его все равно побреют. За такое можно до конца жизни лишиться права на мажескую деятельность. Это если без жертв среди мирного населения обойдется. А если не обойдется, не дай Семаргл, то и на каторгу пожизненную загреметь недолго. В антимажеских браслетах.

Когда Платон понял, кто откликнулся на призыв, ему стало так страшно, что, казалось, страшнее некуда. Точнее, кого именно он призвал, Платон не понял, – на свое счастье. Но потом стало еще хуже. Пока будущий орденант в испуге перебирал защитные чары, дух сорвался! И ладно бы ушел за грань. Нет, он остался в Яви! Поисковым заклинанием Платон сумел определить вектор, где расположилась бестелесная сущность – где-то в соседском дворе, на который выходили окна его комнаты. Платон с ужасом прислушивался: не голосят ли там? Не грохнуло ли чего? Не заполыхало? Страшно подумать, что может свершить такая могучая сущность в дурном расположении духа!

Всю ночь он провёл, мечась из паники в ужас и обратно, и к утру был целиком вымотан неопределенностью и отчаянием. Со стороны соседей ощущались остаточные эманации, которые утверждали: дух на месте, но затаился. Вряд ли его сейчас смог бы учуять случайный маг. Но это ровно до того момента, пока сущность не покажет себя. С плохой стороны. Платон решил, что не выдержит сидеть дальше в неведении и ждать с моря погоды. Нужно действовать!

Он надел выходной сюртук, чистую рубаху, завязал галстук по последней моде… Медведев предпочел бы избежать лишних знакомств в местном захолустье. Но раз уж без этого никак, нужно хотя бы выглядеть прилично.

Попытался пригладить волосы, но они упорно торчали в разные стороны и не желали укладываться даже с использованием магии.

В дверь постучали.

– Сударыня Мария Михайловна вас, Платон Алексеич, завтракать зовут-с, – сунула нос в дверь Алевтина, тетушкина горничная.

– Благодарю.

Платон степенно кивнул. Служанка была миленькой, но он в Заонежъ не любови крутить приехал.

Да и не до них теперь, когда злобная сущность притаилась под боком.

Зато какая бесценная возможность получить навыки духоборства!

Не то чтобы Платон о ней просил…

– Так вы, сударь, идете? – поторопила Алевтина.

– Иду, иду.

Медведев бросил последний взгляд в зеркало. Если закрыть глаза на взъерошенные волосы, то хорош.

Тетушка изволила завтракать в столовой. За широким столом, рассчитанным на большую семью, чинно восседала привычно бледная Мария Михайловна, хозяйка дома. В юности она вышла замуж за вдового купца Синичкина. Тётушка стала его третьей попыткой получить наследников, но ни одна из жен так и не порадовала Федосея Карповича. Он был мужчиной состоятельным и наследство супруге оставил немалое. После смерти мужа тетушка начала чахнуть. Лекари не могли определить корня болезни и лишь бессильно разводили руками. Моложавая для своих неполных сорока лет тетя Маша угасала буквально на глазах.

– Доброе утро, тетушка! – поприветствовал Платон.

– Доброе, Платоша. Что-то ты бледен сегодня. – Хозяйка подняла взгляд от почти полной тарелки с кашей, по которой безучастно водила ложкой.

– Я?.. – Тут Платон откашлялся, прочищая горло.

– Не приболел ли часом? – Тонкие черты родственницы исказились беспокойством.

– Не спалось, – ответил Платон почти чистую правду. – Волнуюсь перед отбором. Мария Михайловна, всё хотел расспросить вас о соседях, да недосуг было. Думаю, надо бы посетить их, представиться…

– Купец Букашкин там живет, – скривилась тетя, будто обнаружила в тарелке волосину.

– Что за человек, чем занимается? – Платон расспрашивал, чтобы понимать, о чем можно завести беседу с хозяином. Нельзя же просто припереться в дом и в лоб спросить: “Я вчерась злого духа упустил. Он у вас еще никого не сдушегубил?”. Неловко как-то.

– Товары заморские возит. Человек он скользкий и ненадежный. Ради выгоды душу вынет и на прилавок выложит! – немного оживилась тетушка, и глаза ее вспыхнули огнем негодования.

Лекари строго-настрого запретили ей волноваться, поэтому Платон попытался перевести все в шутку:

– Значит, хороший купец! А супруга его? Это она оранжереей ведает?

Он заметил редкое для глубинки строение еще по приезде, но тогда ему было не до соседей.

– Вдовец он. Оранжерею когда-то для жены завел, но управляется там младшая дочь Букашкина, Настасья. Засиделась в девках, вот и чудит. – Тетушка набрала в ложку каши, посмотрела на нее и опустила в тарелку. – Ой, вот только про Букашкиных заговорили, так голова опять разболелась… – Мария Михайловна коснулась пальцами лба.

– Принести микстуру? – подскочил с места Платон.

– Ничего, ничего… – Тётушка, опираясь о стол, поднялась с места. – Ты кушай, я сама дойду!

Она сделала неуверенный шаг.

Медведев резво подбежал и поддержал Марию Михайловну под локоток. Все же в первую очередь он здесь, чтобы ухаживать за родственницей. Организовав лекарство и воду, чтобы его запить, и убедившись, что тетушка удобно устроилась на тахте, Платон вернулся в столовую.

Беспринципный торгаш и его доченька с легкой придурью на фоне стародевичества. Веселое знакомство намечается! Однако идти все равно нужно. Потому что злобный дух сам себя не поборет!

Степан Гордеевич

Степан Гордеевич готовился к женихам, возможно, даже тщательнее иной девицы на выданье. Маленькие ножнички с перламутровыми ручками в его пальцах летали словно заморская птичка колибри, ровняя густую бороду. Настасья раньше бывало посмеивалась над родителем и его трепетным отношением к волосам: "Экий вы, батюшка, модник! " Но что она сопливая понимает. Невесту берут по родителям, и Степан Гордеевич собирался не упасть в грязь лицом. Пусть все видят, какова она Букашкинская кровь!

Закончив с ножницами, он перешел к пасте для фиксации, как вдруг из-за двери раздался голос Петьки, верного его «оруженосца».

– Степан Гордеевич, к вам там пришли!

Купец степенно вытер ладони – негоже спешить, не лавочницу какую замуж выдает – и медленно вышел из комнаты. Но по лестнице однако ж спускался бодро, чтоб сваты не дай бог не подумали, что Букашкин уже сдал и теряет хватку.

В гостиной его ждал сюрприз.

Жених был один, без солидной компании сопровождающих. Он сидел на краешке дивана, нервно теребя перчатки, а при появлении Степана Гордеевича вскочил, будто диванная пружина впилась в мягкое место.