Читать книгу "Измена. (Не) бракованная!"

Глава 3

«Самое страшное в слепоте – не то, что ты не видишь. А то, что когда прозреваешь – понимаешь: весь мир смотрел на тебя с жалостью. Или с презрением. Или со смехом. А ты шла вперёд, спотыкаясь о собственные иллюзии, и думала, что это – счастье».

* * *

Пять дней в больнице.

Пять дней белого потолка, капельниц, таблеток по часам. Пять дней тишины, которую я сама себе выбрала – отказывалась от посетителей, не брала телефон, не читала сообщения. Выстроила вокруг себя стену и спряталась за ней, как улитка в раковине.

Ребёнок держался. Маленькое упрямое сердце стучало внутри меня – сто сорок ударов в минуту, стабильно, ровно. Врачи говорили: угроза миновала, но нужен покой. Абсолютный покой.

Покой. Смешное слово. Как будто можно успокоиться, когда твоя жизнь разлетелась на осколки. Как будто можно не думать о том, что видела в его кабинете. Как будто можно просто – выключить память.

Я не могла.

Каждую ночь – одно и то же. Закрываю глаза – и вижу их. Его спина, её ноги вокруг его бёдер, звуки, от которых хочется содрать с себя кожу. Просыпаюсь в поту, с колотящимся сердцем, с криком, застрявшим в горле.

И лежу до утра, глядя в потолок, считая трещины на штукатурке.

Мама приезжала каждый день. Сидела рядом, держала за руку, не задавала вопросов. Она знала – я расскажу, когда буду готова. Если буду.

Отец приехал один раз. Постоял в дверях, посмотрел на меня – и я увидела в его глазах то, чего боялась больше всего. Боль. Беспомощность. Желание убить того, кто сделал это с его дочерью.

– Папа, – сказала я. – Не надо.

Он кивнул. Подошёл, поцеловал меня в лоб – как в детстве, когда я болела. И ушёл, ничего не сказав.

Мой отец – человек дела, не слов. Но я знала: он запомнил. И однажды – Дмитрий за это заплатит.

* * *

На шестой день пришла Катя.

Катерина Морозова – моя подруга со времён института. Мы вместе учились в МАРХИ, вместе мечтали о великих проектах, вместе плакали над первыми неудачами. Потом жизнь развела нас – я вышла замуж за Дмитрия и ушла из профессии, она осталась в дизайне и сделала карьеру. Но мы продолжали встречаться – раз в месяц, на кофе, поболтать о жизни.

Она работала с «Северов Групп» последние два года. Вела интерьеры для их жилых комплексов. Я сама её рекомендовала Дмитрию – хотела помочь подруге.

Какая ирония.

Катя вошла в палату с букетом белых роз и виноватым лицом. Я сразу поняла: что-то не так. Она всегда была плохой актрисой – эмоции читались на ней, как заголовки в газете.

– Варя... – она села на край кровати, положила цветы на тумбочку. – Господи, Варя, как ты?

– Живая.

Молчание. Она теребила ремешок сумки, не поднимая глаз.

– Катя, – сказала я ровно. – Что ты хочешь мне сказать?

Она вздрогнула. Посмотрела на меня – и я увидела в её глазах страх. Не за меня – за себя. За то, что сейчас скажет.

– Я... Варь, я не знала, как тебе сказать. Я думала... думала, может, это слухи. Может, неправда. Не хотела тебя расстраивать...

Внутри меня что-то оборвалось. Тонкая нить надежды, которую я даже не осознавала – надежды на то, что это был первый раз. Случайность. Минутная слабость.

– Как давно? – мой голос звучал чужим. Мёртвым.

– Варя...

– Как давно ты знала, Катя?

Она опустила голову.

– С января.

Январь. Три месяца. Три месяца моя подруга знала, что мой муж спит с другой женщиной – и молчала.

– Почему не сказала?

– Я... – она всхлипнула. – Я не была уверена. Сначала были просто слухи. Кто-то видел их вместе в ресторане. Потом... потом Лена из бухгалтерии сказала, что видела, как Регина выходила из его машины утром. Возле офиса. В той же одежде, что была вчера вечером.

Меня затошнило. Физически – желудок скрутило, к горлу подступила желчь.

– Продолжай.

– Варь, весь офис знал. Они... они не особо скрывались. Обедали вместе, уезжали вместе, он... – она запнулась, – он дарил ей цветы. На восьмое марта. Огромный букет красных роз. При всех.

Восьмое марта. Я помнила этот день. Дмитрий пришёл домой поздно, сказал – завал на работе. Подарил мне духи – те самые, что я просила полгода назад. Я ещё подумала: надо же, запомнил.

А он в этот день дарил розы другой женщине. При всех. Не скрываясь.

– Что ещё? – я слышала свой голос будто со стороны. Ровный, спокойный. Труп не умеет кричать.

– Варь, хватит. Тебе нельзя волноваться...

– Что. Ещё.

Катя заплакала. Слёзы текли по её щекам, она вытирала их ладонью, размазывая тушь.

– Они... ездили вместе в Питер. В феврале. На какую-то конференцию. Жили в одном номере. Все знали.

Питер. Февраль. Он говорил – деловая поездка. Вернулся уставший, но довольный. Привёз мне шоколад из «Севера» – мой любимый с детства.

Я ела этот шоколад, пока он трахал её в номере отеля. Наверное, с видом на Исаакиевский собор. Романтика.

– Фотографии были?

– Что?

– Фотографии. Их фотографировали?

Катя замялась. Потом достала телефон, полистала, протянула мне.

Снимок с какого-то корпоративного мероприятия. Дмитрий в костюме – том самом тёмно-синем, который я выбирала для него в Милане. Рядом – Регина. Её рука на его локте. Она смотрит на него снизу вверх – влюблённо, собственнически. Он улыбается. Той улыбкой, которую я считала только своей.

– Это... это на дне рождения компании. Три недели назад. Ты не пришла, помнишь? Сказала, плохо себя чувствуешь.

Помню. Я лежала дома с токсикозом. Молилась, чтобы эта беременность продержалась. Боялась даже встать лишний раз – вдруг спугну удачу.

А он танцевал с ней. При всех. Под музыку, которую мы с ним слушали на нашей свадьбе.

– Весь офис знал, – повторила я медленно. – Три месяца. И никто мне не сказал.

– Варя, мы... мы думали, что ты знаешь и... и принимаешь. Что у вас такой... договор.

Договор. Она думала, что у нас договор. Что я знаю о любовнице мужа и закрываю глаза – ради денег, ради статуса, ради комфортной жизни.

– Уходи, – сказала я.

– Варя...

– Уходи. Сейчас.

Она встала. Цветы остались на тумбочке – белые розы, символ чистоты. Какая насмешка.

– Я... мне правда жаль, Варь. Я должна была сказать. Прости.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

И тогда – только тогда – я позволила себе закричать. Беззвучно, в подушку, чтобы никто не слышал. Кричала, пока не охрипла, пока горло не начало гореть огнём.

Все знали.

Весь мир знал – кроме меня.

* * *

Знаете, что такое настоящее унижение?

Это не когда тебе говорят в лицо, что ты – ничтожество. Это не когда кричат, оскорбляют, бьют. Это можно пережить. Это – честно.

Настоящее унижение – это когда ты улыбаешься людям, здороваешься, разговариваешь – а они смотрят на тебя и думают: «Бедняжка. Не знает, что муж её трахает секретаршу».

Или хуже: «Дура. Делает вид, что не знает».

Или ещё хуже: «Сама виновата. Не могла удержать мужика».

Я вспоминала последние месяцы – и каждое воспоминание было пропитано ядом.

Новогодний корпоратив – я не пошла, была после очередного обследования. Дмитрий вернулся под утро, пахнущий чужими духами. Я списала на толпу гостей – наверное, кто-то облил его, пока обнимались с поздравлениями.

День рождения его матери – Элеонора Павловна позвала Регину. «Такая милая девочка, правда, Дима?» Я сидела за столом и не понимала, почему свекровь так пристально смотрит на нас – на меня и на неё.

Вечеринка у партнёров – Регина была там. Подошла ко мне, мило улыбнулась: «Варвара, прекрасно выглядишь! Дмитрий такой счастливчик». Я поблагодарила. Она смотрела мне в глаза – и улыбалась. Зная, что через час будет в постели с моим мужем.

Меня выворачивало от этих воспоминаний. Буквально – я едва успела дотянуться до судна, прежде чем желудок вывернулся наизнанку.

Всё было ложью. Каждый день, каждый час, каждая минута последних месяцев – ложь.

Его «я задержусь на работе» – ложь.

Его «ты самая красивая» – ложь.

Его «я люблю тебя» – ложь, ложь, ложь.

И я верила. Как последняя дура – верила.

* * *

Медсестра принесла журнал. «Чтобы не скучали», – сказала она с улыбкой. Глянцевый, яркий, с какой-то моделью на обложке.

Я листала его бездумно – просто чтобы занять руки. Реклама духов, реклама машин, статья о диетах...

И вдруг – разворот. «Светская хроника». Фотографии с какого-то благотворительного вечера.

Я замерла.

В центре снимка – Дмитрий. Смокинг, бабочка, идеальная укладка. Рядом – Регина. Платье, обтягивающее фигуру, декольте до пупка, бриллианты в ушах. Его рука – на её талии. Её голова – склонена к его плечу.

Подпись: «Девелопер Дмитрий Северов с бизнес-партнёром Региной Вольской на благотворительном балу. А где же супруга бизнесмена? По нашим данным, Варвара Северова давно не появляется на светских мероприятиях».

Я смотрела на эту фотографию – и мир рушился.

Это было месяц назад. Благотворительный бал в пользу детских домов. Дмитрий сказал, что идёт один – «скучное мероприятие, тебе не понравится». Я осталась дома. Лежала на диване, смотрела сериал, думала: какой у меня заботливый муж. Бережёт меня от скучных вечеринок.

А он вёл туда её. Позировал с ней перед камерами. Позволял ей касаться его, прижиматься к нему, демонстрировать всему миру: он – мой.

И весь мир видел. Читал эти журналы, смотрел эти фото, шептался: «Северов завёл любовницу. А жена, похоже, не в курсе».

Мурашки побежали по позвоночнику – ледяные, колючие. Кожа покрылась пупырышками, будто меня окунули в прорубь. Дышать стало тяжело – воздух застревал в горле, не доходя до лёгких.

Я была посмешищем. Три месяца – или дольше? – весь город смеялся надо мной. Обманутая жена, слепая дура, женщина, которая не видит очевидного.

Или хуже – женщина, которая знает и терпит. Ради денег. Ради положения. Ради того, чтобы остаться миссис Северовой.

Я разорвала журнал. Страницу за страницей, на мелкие клочки, пока пальцы не заболели. Обрывки глянцевой бумаги усыпали одеяло, как конфетти на похоронах.

* * *

Ночью я не спала.

Лежала в темноте и думала о том, как строится предательство. Не одномоментно – кирпичик за кирпичиком. Каждая ложь – кирпич. Каждый обман – раствор между ними. И вот уже стена, которая отделяет тебя от человека, которого ты любишь.

Когда он впервые посмотрел на неё – не как на коллегу, а как на женщину? Когда впервые подумал: «А что, если...»? Когда впервые прикоснулся к ней – случайно или намеренно?

Был ли момент, когда он мог остановиться – и не остановился? Был ли момент, когда подумал обо мне – и всё равно продолжил?

Или я для него уже тогда была никем? Пустым местом. Мебелью в дорогом пентхаусе. Женой, которая не способна родить ребёнка и потому – не заслуживает верности.

Пустоцвет.

Слово Элеоноры Павловны всплыло в памяти, как труп из болота. Пустоцвет. Вот кем я была для них – для него, для его матери, для всего их мира. Красивым цветком, который не даёт плодов. Украшением, которое можно выбросить, когда надоест.

Я положила руку на живот. Там, внутри, спала моя дочь. Маленькая, ещё не рождённая, ещё не знающая, в какой мир ей предстоит прийти.

– Я не дам им, – прошептала я в темноту. – Слышишь, малышка? Я не дам им сломать нас.

Она не ответила. Но мне показалось – я почувствовала слабое движение. Крошечное напоминание: ты не одна.

* * *

Утром я позвонила маме.

– Забери меня отсюда.

– Варя? Что случилось?

– Забери меня. Домой. В Вязьму.

Молчание. Потом – вздох.

– Ты уверена?

– Да.

– А как же... Дмитрий?

Я засмеялась. Смех был страшным – хриплым, скрипучим, похожим на карканье вороны.

– Дмитрия больше нет. Для меня – нет.

Мама не стала спрашивать. Она приехала в тот же день, поговорила с врачами, собрала мои вещи. Медсёстры смотрели с сочувствием – наверняка уже знали всю историю. В больницах сплетни разносятся быстрее вирусов.

Когда мы выходили из палаты, в коридоре сидел Дмитрий.

Он не уходил. Шесть дней – и он всё ещё был здесь. Небритый, осунувшийся, с красными глазами. На нём был тот же костюм, что и в ту ночь – помятый, несвежий.

– Варя, – он встал, шагнул ко мне. – Пожалуйста, дай мне...

– Нет.

Одно слово. Я даже не остановилась – прошла мимо, держась за мамину руку.

– Варя! – он двинулся за нами. – Варя, я люблю тебя! Это была ошибка, страшная ошибка, я...

Мама обернулась. Маленькая, сухонькая женщина – учительница литературы, пятьдесят восемь килограммов живого веса. Но взгляд, которым она посмотрела на Дмитрия, мог бы заморозить ад.

– Ещё шаг, – сказала она тихо, – и я вызову охрану. А потом – позвоню мужу. И он приедет из Вязьмы. Специально для тебя.

Дмитрий замер. Он знал моего отца. Знал, что Андрей Сергеевич Соколов – не из тех, кто угрожает впустую.

– Варя, – повторил он. – Пожалуйста...

Я не обернулась. Вошла в лифт, двери закрылись – и я больше не видела его лица.

Только слышала – как он бьёт кулаком по стене. Глухо, отчаянно.

Поздно.

* * *

В машине я молчала. Смотрела в окно на серый апрельский пейзаж – грязный снег, голые деревья, небо цвета старой простыни.

Москва уплывала назад – с её небоскрёбами, пентхаусами, глянцевыми журналами. С её ложью, которая три месяца была моей жизнью.

Четыреста километров до Вязьмы. Четыреста километров – и целая пропасть между той Варей, которая была, и той, которая осталась.

Мама вела машину молча. Не задавала вопросов, не утешала, не говорила, что всё будет хорошо. Она знала: не будет. Не скоро.

Где-то на середине пути она включила радио. Старая песня – из маминой молодости, из того времени, когда я ещё не родилась.

«Не отрекаются, любя...»

Я попросила выключить.

Мама послушно щёлкнула кнопкой. Тишина заполнила салон – густая, тяжёлая.

– Мам, – сказала я, глядя в окно. – Все знали. Весь город. Кроме меня.

– Я знаю, детка.

– Я была посмешищем. Дурой, которая не видит очевидного.

– Ты не дура, – мама говорила ровно, спокойно. – Ты любила. Это разные вещи.

– Это одно и то же, – я закрыла глаза. – Любовь делает нас слепыми. А слепые – всегда смешны для тех, кто видит.

Мама не ответила. Но я почувствовала, как её рука накрыла мою – тёплая, сухая, надёжная.

Рука, которая никогда не предаст.

* * *

«Говорят, правда освобождает. Враньё. Правда – это нож, который режет по живому. Это яд, который впитывается в кровь и отравляет каждую клетку.

Свобода – не в том, чтобы знать правду.

Свобода – в том, чтобы научиться жить с ней. С этим ножом в сердце. С этим ядом в крови.

Научиться дышать, когда каждый вдох – боль.

Научиться идти, когда ноги не держат.

Научиться жить, когда хочется умереть.

Ради той, что внутри тебя. Ради маленького сердца, которое стучит сто сорок раз в минуту и не знает, что такое предательство.

Пока не знает».

Глава 4

«Есть места, куда возвращаешься умирать. Не физически – душой. Приползаешь, как раненый зверь в нору, зализываешь раны и ждёшь: выживешь или нет. Родительский дом – это нора. Последнее убежище. Место, где можно перестать притворяться сильной и наконец – развалиться на части».

* * *

Вязьма встретила меня дождём.

Мелким, холодным, апрельским – тем самым, от которого не спрячешься под зонтом. Он проникает везде: за воротник, в рукава, под кожу. Пропитывает насквозь.

Я стояла у калитки родительского дома и смотрела на окна. Жёлтый свет за занавесками, силуэт отца в кресле – ждёт. Запах дыма из трубы – мама топит печь, хотя давно провели газ. «Живой огонь греет лучше», – говорит она.

Семь лет назад я уезжала отсюда невестой. В белом платье, с фатой до пола, с улыбкой до ушей. Дмитрий приехал за мной на чёрном «Мерседесе» – весь город сбежался смотреть. Варька Соколова, дочка учителей, выходит за московского миллионера. Сказка. Золушка нашла принца.

Сказки врут.

Принцы оказываются чудовищами. Дворцы – тюрьмами. А хрустальные туфельки режут ноги до крови.

Я толкнула калитку и пошла по дорожке к крыльцу. Каждый шаг давался с трудом – не от слабости, от стыда. Я возвращалась побеждённой. Разбитой. С ребёнком под сердцем и осколками жизни в руках.

Дверь открылась раньше, чем я успела постучать. Отец стоял на пороге – большой, седой, с глазами цвета зимнего неба. Он не улыбался. Просто смотрел на меня – так, как смотрел в детстве, когда я приходила домой с разбитыми коленками.

– Пап...

Он шагнул вперёд и обнял меня. Крепко, молча, до хруста в рёбрах. И я – наконец – разрыдалась.

Не так, как в больнице – тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. По-настоящему. В голос. Как маленькая девочка, которая упала и больно ударилась. Только падала я не с велосипеда – с высоты собственных иллюзий. И ударилась – о правду.

Отец держал меня, гладил по голове, бормотал что-то невнятное. Я не слышала слов – слышала только его сердце. Оно билось ровно, спокойно, надёжно. Как метроном. Как маяк в шторм.

– Всё, – сказал он наконец. – Всё, доченька. Ты дома.

Дома.

Это слово обожгло изнутри – горячо, больно, сладко. Я была дома. Там, где меня любят просто так – не за красоту, не за статус, не за способность рожать детей. Просто потому, что я – есть.

* * *

Мама накрыла стол.

Борщ – густой, наваристый, с чесночными пампушками. Котлеты – те самые, по бабушкиному рецепту. Квашеная капуста, солёные огурцы, чёрный хлеб из местной пекарни.

Я сидела за столом и не могла есть. Смотрела на эту еду – простую, настоящую – и думала о том, что последние семь лет питалась совсем другим. Рестораны с мишленовскими звёздами. Устрицы, фуа-гра, трюфели. Вино по пятьсот евро за бутылку.

А сейчас передо мной – борщ. И это единственное, чего я хочу.

– Ешь, – мама подвинула тарелку ближе. – Тебе нужно. Ребёнку нужно.

Ребёнку. Она не спрашивала про отца. Не спрашивала, буду ли я разводиться. Не спрашивала ничего – просто кормила меня борщом и смотрела с той материнской нежностью, от которой хочется плакать.

Я заставила себя съесть несколько ложек. Горячее растеклось по телу, согревая изнутри. Впервые за неделю я почувствовала вкус еды. Впервые за неделю – захотела жить.

– Спасибо, мам.

Она кивнула. Убрала тарелки, налила чай – из самовара, с мятой и чабрецом. Травы собирала сама, сушила на чердаке. «Аптечное – мёртвое», – говорила она. – «А это – живое».

Мы сидели втроём – я, мама, отец – и молчали. Не неловко, не тяжело. Просто молчали. Потому что слова были не нужны.

Они знали. Не детали – суть. Знали, что я разбита. Знали, что мне больно. Знали, что я приехала умирать – или возрождаться. Третьего не дано.

– Твоя комната готова, – сказала мама наконец. – Я перестелила бельё, проветрила. Всё как ты любишь.

Моя комната. Та самая, где я выросла. Где делала уроки, читала книжки под одеялом, мечтала о любви. Где в шестнадцать лет рыдала из-за первой несчастной влюблённости, а мама гладила меня по голове и говорила: «Это пройдёт, детка. Всё проходит».

Прошло. Я влюбилась снова. В Дмитрия. И думала – это навсегда.

Ничего не бывает навсегда.

* * *

Ночью я не спала.

Лежала в своей старой кровати – узкой, скрипучей, с продавленным матрасом – и смотрела в потолок. Тот же потолок, что и в детстве. Те же трещины, тот же узор. Только я – другая.

Телефон лежал на тумбочке. Я выключила его ещё в больнице – не хотела видеть сообщения, звонки, попытки оправдаться. Но сейчас, в темноте, в тишине – рука сама потянулась к нему.

Сто сорок семь пропущенных вызовов. Дмитрий.

Восемьдесят три сообщения. Дмитрий.

Двенадцать голосовых. Дмитрий.

Я открыла первое сообщение. Руки дрожали – мелко, противно.

«Варя, прости меня. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но пожалуйста, выслушай меня. Это была ошибка. Страшная, непростительная ошибка. Я люблю тебя. Только тебя. Всегда любил. Регина – это помутнение. Я сам не понимаю, как это произошло».

Помутнение. Четыре месяца помутнения. Как удобно.

Следующее:

«Я не ел, не спал. Сижу в пустой квартире и думаю о тебе. О нас. О ребёнке. Пожалуйста, дай мне шанс всё исправить. Я сделаю всё, что скажешь. Уволю Регину. Продам компанию. Уедем куда хочешь. Только вернись».

Уволит Регину. Как благородно. А ведь это он её нанял. Он её приблизил. Он её трахал на своём рабочем столе, пока я ставила свечки за мёртвых детей.

Ещё:

«Варя, я умираю без тебя. Буквально. Не могу дышать. Не могу думать ни о чём, кроме тебя. Ты – моя жизнь. Без тебя – ничего нет».

Меня затошнило. Не от токсикоза – от этих слов. Пустых, красивых, ничего не значащих.

Он умирает без меня? А я умирала с ним. Каждый раз, когда теряла ребёнка. Каждый раз, когда видела разочарование в его глазах. Каждый раз, когда слышала «пустоцвет» – пусть не вслух, но между строк.

Я читала сообщение за сообщением – и с каждым словом что-то умирало внутри меня. Остатки любви. Остатки веры. Остатки той Вари, которая верила в сказки.

Последнее сообщение было отправлено час назад:

«Я знаю, где ты. Приеду завтра. Нам нужно поговорить. Пожалуйста, не прогоняй меня. Я люблю тебя. И нашего ребёнка. Дай мне шанс стать отцом, которого он заслуживает».

Он приедет. Завтра. Сюда. В мой дом. В моё убежище.

Я выключила телефон и швырнула его в угол комнаты. Он ударился о стену и упал на пол – экраном вниз.

Пусть разобьётся. Пусть сдохнет. Как всё остальное.

* * *

Утро пахло блинами.

Мама пекла их на старой чугунной сковородке – тонкие, кружевные, с хрустящими краями. Отец сидел за столом, читал газету. Обычное утро. Обычная жизнь.

Я спустилась в кухню, села на своё место – то же, что и в детстве. Справа от окна, чтобы видеть сад.

– Выспалась? – спросила мама, ставя передо мной тарелку.

– Нет.

Она кивнула. Не стала спрашивать почему.

– Он приедет сегодня, – сказала я. – Дмитрий. Написал, что хочет поговорить.

Отец опустил газету. Посмотрел на меня – тем самым взглядом, от которого хочется спрятаться.

– И что ты решила?

Я молчала. Что я решила? Ничего. Я не знала, чего хочу. Не знала, что правильно. Не знала, смогу ли смотреть ему в глаза – или разрыдаюсь. Или ударю. Или всё сразу.

– Папа, – сказала я тихо. – Я не знаю, что делать.

Он встал, подошёл ко мне, положил руку на плечо.

– Послушай меня, дочка. Я не буду говорить тебе, что делать. Ты взрослая женщина. Но я скажу одно: что бы ты ни решила – мы с мамой рядом. Всегда.

Я подняла на него глаза. Он был такой большой, такой надёжный – мой папа. Человек, который никогда не предавал. Который любил маму сорок лет – одну, единственную, без измен и компромиссов.

– Как вы с мамой... – я запнулась. – Как вы смогли? Столько лет вместе. Без... без этого.

Отец усмехнулся. Не весело – горько.

– Думаешь, у нас не было трудностей? Были. Всякое было. Но мы выбирали друг друга. Каждый день. Каждый раз, когда хотелось сдаться – выбирали остаться.

– А если один перестаёт выбирать?

– Тогда это не любовь. Это привычка. Или страх. Или удобство. Любовь – это выбор. Ежедневный. Ежечасный. И если человек выбирает другую – значит, тебя он никогда не выбирал.

Меня пробрало до костей. Мурашки побежали по спине, по рукам, по затылку. Пересохло в горле, слова застряли комком.

Он никогда меня не выбирал.

Ни когда делал предложение – выбирал красивую девушку, которая хорошо смотрится рядом.

Ни когда вёл под венец – выбирал жену, которая будет рожать наследников.

Ни когда утешал после выкидышей – выбирал роль заботливого мужа, а не меня.

Он выбирал образ. Картинку. Мечту о семье, которую я должна была воплотить.

А когда не воплотила – нашёл другую.

* * *

Он приехал в полдень.

Чёрный «Мерседес» – тот самый – остановился у калитки. Я смотрела в окно, как он выходит из машины. Костюм, пальто, идеальная укладка. Букет белых роз – огромный, нелепый на фоне деревенского дома.

Отец вышел на крыльцо. Встал, скрестив руки на груди. Преграда. Стена. Защита.

– Андрей Сергеевич, – Дмитрий остановился у калитки. – Мне нужно поговорить с Варей.

– Моя дочь не хочет тебя видеть.

– Я понимаю. Но пожалуйста... Пять минут. Больше не прошу.

Я стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Смотрела на него – на мужа, которого любила семь лет. На отца моего ребёнка. На человека, который сломал мне жизнь.

Он был красив. Даже сейчас – осунувшийся, с тёмными кругами под глазами – он был чертовски красив. Тот самый принц из сказки. Только сказка оказалась с другим концом.

– Варя! – он увидел меня в окне. – Варя, пожалуйста! Выйди!

Я отступила от окна. Сердце колотилось – бешено, больно. Руки тряслись. Колени подкашивались.

Мама появилась рядом. Взяла меня за локоть – крепко, надёжно.

– Не ходи, – сказала она. – Не надо.

– Мам... Я должна.

– Почему?

Почему. Хороший вопрос. Почему я должна выходить к человеку, который меня предал? Почему должна слушать его оправдания? Почему должна что-то ему объяснять?

– Потому что иначе не смогу закрыть эту дверь, – сказала я. – Мне нужно... посмотреть ему в глаза. И сказать всё, что думаю.