Читать книгу "Спасти СССР. Легализация"

– Вчера показывали в программе «Время», – несмело вмешался Копчинский, зам главного инженера ЧАЭС. – В «Нью-Йорк таймс» – заголовок на полполосы: «Русские пришли!»

Андропов тонко улыбнулся.

– Но я вас собрал немного по иному поводу… – подхватив пухлую папку, он пересел за общий длинный стол, мостясь рядом со Штейнбергом. – Товарищ Александров, вы, если мне память не изменяет, единственный из приглашенных, кто посвящен в секреты «Объекта-14»?

– Да, – прогудел академик, настороженно глядя на хозяина кабинета. – Посвящен, хотя и не полностью.

– Тогда вы должны быть в курсе, что вся информация, которую объект нам передал, оказалась истинной, без ошибок и расплывчатости…

– Ну, в рамках тем, к которым я получил доступ – да, – ворчливо ответил Александров, и насупился.

Кивнув, Юрий Владимирович оглядел обращенные к нему лица – недоумевающие, любопытные, даже сердитые – и спокойно проговорил:

– Нами получены сведения от источника, которому мы не только можем, но и вынуждены доверять полностью. А, чтобы проиллюстрировать степень нашего доверия, приведу всего лишь один пример: данный источник точно указал время и место падения спутника «Космос-954» с ядерной энергетической установкой на борту…

– Это совершенно невозможно предсказать! – выпалил профессор Легасов.

– Тем не менее, Валерий Алексеевич, – сухо сказал Александров, – это действительно произошло.

Ю Вэ с сочувствием глянул на побуревшего профессора, и молвил примирительно:

– Сейчас я раздам копии последнего письма от… э-э… источника… – вынув из папки целый ворох распечаток, он сунул их Штейнбергу. – Николай Александрович, передайте дальше, пожалуйста… – и добавил всё тем же обычным голосом: – Здесь описывается, когда и по каким причинам взорвется реактор четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС…

Копчинский побледнел, а Доллежаль вдруг резко возгласил:

– А я говорил! Говорил, что нельзя РБМК использовать на АЭС в густонаселенных районах? Но вы, Анатолий Петрович, были «за»!

Александров с силой ударил ладонью по столу, и каркнул:

– Прекратите! Реактор не мог взорваться!

– Товарищи! – повысил голос Штейнберг, болезненно кривясь. – Да что вы, право! За… Против… Мог… Не мог… У нас тут что? Трибунал? Или совещание?

– Читаем! – брюзгливо вымолвил президент АН СССР, набычась.

Минут на десять установилось нестойкое молчание. Слышался лишь нервный шелест страниц.

Первым хрупкое спокойствие нарушил Легасов. Вцепившись в машинописный текст, как обнищавший наследник – в завещание богатенького дядюшки, он медленно поднялся, восклицая фальцетом:

– Вот! Пожалуйста! «Начальный неконтролируемый рост мощности… От перегрева ядерного топлива разрушились ТВЭЛы, распались оболочки каналов и пар под давлением семьдесят атмосфер сорвал верхнюю защитную плиту… Обезвоживание… Переход реактора в надкритический режим…» Товарищи, это реально могло случиться!

И совещание снова взбурлило, как вода в активной зоне.

– Мы всё предусмотрели! Вредительством, знаете ли, не увлекались!

– Не всё, Николай Антонович, не всё! Не была предусмотрена неспособность РБМК к мгновенной саморегуляции при перегреве на некоторых не регламентных режимах!

– Вот именно, что НЕ регламентных!

– Позвольте, но от аварии спасает не инструкция, а конструкция!

– А провал в «йодную яму»?! Или вот – застряли стержни! А почему застряли? А потому что еще до сигнала аварийной защиты произошел перегрев зоны из-за неустойчивой работы реактора в не регламентном режиме! Поэтому оператор и не успел подать тот самый сигнал – направляющие каналы стержней успели искривиться!

– Да успокойтесь вы! Вот товарищ Александров верит… э-э… источнику, и товарищ Андропов… Но я-то почему верить должен? Да мало ли что придумать можно! Согласен, в письме всё очень солидно, на высоком уровне. Но! Ничего пока что не взорвалось, знаете ли!

– Предлагаете дожидаться взрыва? А вы в курсе, что на Ленинградской АЭС произошло точно такое же ЧП? И только грамотные действия персонала уберегли Ленинград от радиоактивных осадков!

– Товарищи! – громко сказал Андропов, и повторил тише: – Товарищи… Я, по сравнению с вами – безграмотная деревенщина, но все же кой-кого порасспрашивал… Подковался, так сказать. Смотрите, – он шлепнул ладонями по столешнице. – Конечно, штопать дыры в аварийной защите РБМК тоже нужно, но лучше решить проблему кардинально. В ВВЭР любое снижение плотности воды влечет снижение реактивности… Я, признаться, смутно понимаю смысл сказанного, но вы-то в курсе! И ключевая проблема в том, что конструкторы РБМК полагали, что в их реакторе с реактивностью при обезвоживании всё обстоит примерно так же! А почему товарищи ученые у нас неправильно считали? Что, их эксперименты неправильно ставились? Ах, не было экспериментов? Рассчитывались модели, оторванные от практики? А почему? Не было своего реактора, а на промышленных совершенно нет возможности поэкспериментировать, там надо пятилетку в три года выполнять? Непорядок, – строго сказал Ю Вэ, оставаясь в образе туповатого функционера. – Давайте построим товарищам ученым реактор промышленного размера для нужд науки, чтобы они могли не только теорию проверять, но и практические советы давать!

– Горячо поддерживаю и одобряю! – оживился Александров, впервые намечая улыбку.

В кабинете зашумели, но в голосах звучало то приятное удивление, когда оправдываются тайные надежды.

– А после окончания строительства займемся, помимо исследований, другим важным делом – создадим центр подготовки персонала, – весомо добавил Юрий Владимирович. – И конструкторам будет полезно знать, как функционирует их детище, и сотрудникам АЭС помогут объяснения разработчиков.

– Согласен! – выпалил Легасов. – Обеими руками!

– А я тут подумал над первым экспериментом, – смущенно закряхтел Штейнберг. – Замер изменения реактивности при обезвоживании реактора! По теоретическим расчетам реактивность должна снижаться, то есть, при перегреве реактор самоглушился, как и требовалось по соображениям безопасности. Но вспомните аварию на ЛАЭС четыре года назад! И тогда модель несколько пересмотрели, теперь она показывала, что в начале обезвоживания паровой коэффициент роста реактивности сначала слегка возрастает, а затем снижается. Вот и поставим эксперимент с практической проверкой этого утверждения!

– Согласен, – величественно кивнул Александров.

– Еще один момент, который достаточно легко внести, – подал голос Копчинский. – Это включение в защиту укороченных стержней УСП, которые выдвигаются снизу. Самое странное в том, что это делалось на всех АЭС с РБМК-1000, в порядке рацпредложения, но почему-то так и не попало в проект! Кстати, на ЧАЭС-4 такую «рацуху» тоже внесли, но пока не успели согласовать в министерстве…

– А меня очень заинтересовал «концевой эффект»… – медленно заговорил Доллежаль, листая полупрозрачные страницы. – Если верить письму этого вашего источника, его заметят года через три. Но, если у нас будет свой реактор, мы с этим эффектом разберемся раньше…

– Источник утверждает, – сказал Александров со слабой улыбкой, – что экспериментальные проверки – сброс ограниченного числа стержней на свежезагруженном реакторе – показали, что эффект невелик.

– Да! – согласился Николай Антонович. – Но, тем не менее, почему бы не увеличить длину графитового вытеснителя так, чтобы при полностью поднятом стержне нижний конец вытеснителя находился у нижнего края активной зоны? Что интересно, именно такая конструкция и была изначально на первых блоках! Но потом мы вытеснители укоротили, чтобы уменьшить длину канала – из логических соображений об изменении реактивности при замене воды графитом…

– Неважно, что эффект маленький, – увесисто сказал Андропов. – Партия и правительство хотят, чтобы вы его совсем исключили, товарищи академики! И еще на одном моменте остановлюсь, на организационном. Перевод АЭС из военного подчинения в гражданское смягчает требования к качеству, что для атомных вопросов опасно. Сравните репутацию ОТК с военной приемкой! Значит, надо создать сильный контролирующий орган по атомной энергетике, не зависящий от хозяйственников, зато имеющий полномочия вплоть до остановки АЭС при выявлении нарушений.

– Согласен, – обронил Легасов, будто копируя Александрова.

– Да, – блеснул очками Юрий Владимирович. – Если в каждую смену на АЭС добавить контролера с правом отстранять от работы за малейшее нарушение инструкций и регламентов, то нарушать их станут значительно реже. И почему бы этому органу не заняться заодно аттестацией сотрудников АЭС? А то сколько возникает ситуаций, когда хорошему человечку, с которым давно вместе, прощают незнание или непонимание каких-либо вопросов… – Облокотившись на стол, он сплел пальцы. – У меня всё, товарищи. Работаем!

– Согласен! – рассмеялся Штейнберг, словно расставаясь с будущими страхами.

…А лучезарный воздух за окном уводил, затягивал взгляд в небесную лазурь, распахивал московские просторы до самых, до горизонтов, туманящихся теплой, влажной дымкой. Весна…

Суббота, 7 апреля. Полдень

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Паштет выглядел абсолютно несчастным. Мало того, что с дифференциальными уравнениями проблемы, так еще «злой Дюх» не пускает на перемену. А перемена-то большая! Обеденный перерыв как бы!

Правда, Армен с Ирочкой тоже задержались. И Алёна, и Кузя.

Наташа, дождавшись, пока я поверну к ней голову, гибко встала и продефилировала к окну – форточку отворить. А то душно.

Я задумчиво проводил девушку взглядом. Дразнящее колыхание юбки тоже описывается диффурами…

Улыбнувшись как можно более коварно и зловеще, я терпеливо сказал:

– Ничего сложного в диффурах нет, просто нужно понимать, к какому виду они относятся, и как их преобразовать…

– Просто… – тоскливо выдавил Пашка. – Тебе-то, может, и просто… А я есть хочу!

– Обойдешься! – отрезал я сурово. – Ты где раньше был? Чем думал? Опять же всё запустил! А до экзаменов, между прочим, два месяца осталось. До выпускных, товарищ комиссар!

– Да понимаю я… – заныл неуспевающий.

– Понимает он… Тут же всё написано и разжевано! Вот обыкновенное дифференциальное уравнение, вообще простейшее, первого порядка. Просто проинтегрируй его правую часть, и всё!

– Да эти я умею…

– Ну, хоть что-то… Тогда вот, с разделяющимися переменными. Смотри. Сначала переписываем производную, приводим ее в более привычный вид… Затем разделяем переменные – вот, в одной части собираем «иксы», а в другой – «игреки». Теперь осталось проинтегрировать обе части – и готово! Понял?

– Понял, понял! – истово закивал Паштет, и в глазах его разгорелся голодный блеск.

– Ну, раз понял, решай следующий пример! – жестоко ухмыльнулся я, и одноклассник, друг и наперсник юных забав, едва не застонал в голос. Зато до звонка, печально известившего об окончании большой перемены, успел расколоть парочку уравнений…

– Вышмат! – прошипел Паха, почти бранясь. – Терпеть ее не могу!

– Математика, Паш, не учит считать, – выговорил я назидательно, – она развивает мышление. А высшая математика – тем более.

– Развивайся, Паха, – почти серьезно сказал Сёма, переступая порог класса. – Эволюционируй! Произойдешь – человеком станешь! – Сытый и довольный, он демонстративно погладил себя по животу. – Хомо сапиенсом!

– Станешь тут… – буркнул Пашка и желчно изрёк, косясь в мою сторону: – Вымру скоро!

– Я вот те вымру! – грозно прикрикнула Ира Родина, и сунула жертве вышмата пару пирожков в замасленной бумаге. – На! Ешь быстрее, а то Эриковна идет уже…

– Ум-мгу! – благодарно промычал Паштет, впиваясь в поджаристый бочок хлебобулочного изделия.

– Вот так Евы в палеолите и приручали диких Адамов… – торжественно, хотя и чуток меланхолично прокомментировал Резник.

– Щас получишь! – наобещала Ира, притворно осерчав.

– …Методы их дрессировки включали как пряники для прикармливания, так и кнуты для укрощения строптивых особей…

Тут в класс, суетясь да хлопоча, вошла Зиночка, и Сёма прекратил дозволенные речи.

* * *

У Томы было всего четыре урока, и мне не пришлось ее провожать. Обычно это огорчало, но ныне – радовало.

Ни кучерявый, ни чернявый не омрачили вчера мои горизонты, вот только кто этих соглядатаев знает? Может, рявкнуло на них непосредственное или вышестоящее, вот и перестали халтурить. И организовали слежку, «как учили»? А привести «мышку-наружку» к Томиному подъезду… Вчуже страшно.

Впрочем, и сказать, что я был одиночеством томим, тоже нельзя. Акчурина с Кузенковой по-прежнему опекали меня: Яся – чистосердечно, Кузя – не без задней мысли, но обе даже полусловом не поминали Афанасьеву, уберегая бедненького Дюшу от амурных страданий.

Девчонки просто вертелись рядом – болтали вперебой, умильно подлащивались или даже ссорились, лишь бы я их мирил… А уж кто кого провожал, не сразу и разберешь.

Но сегодня моим ангелицам-хранительницам не повезло – у школьного крыльца пласталась черная «Волга», а за рулем восседал дядя Вадим.

Яся с Наташей сразу узнали его и насторожились, поглядывали на третьего секретаря райкома с подозрением и недоверием. Да я и сам напрягся, моментально связав нежданное прибытие дяди со столь же странным и непонятным убытием племянницы.

– Садись, Андрей! – громко сказал товарищ Афанасьев, выглядывая в окно. – Дело есть.

Я послал улыбку девчонкам, кое-как сочетая успокоение с уверенностью, и сунулся в машину. Молча пожал протянутую руку.

«Волжанка» тронулась, потихоньку набирая скорость, а я спросил небрежно:

– Как там ваши «москвичи»?

– Расстроили они меня, – бурчливо ответил Вадим Антонович. – Вот, честное слово, расстроили! Чего было срываться? Нет, я понимаю – повышение, Москва! Но Томку-то с собой – зачем? Главное, под конец года, накануне выпускных… Доучилась бы здесь! М-да… Каюсь, Андрей, сначала я тебя хаял. А потом… – морщась, он шлепнул ладонями по оплетке руля. – Уверен – это Люба всё! Ну, вот натура такая – то ли малодушная, то ли… Не знаю… Напугалась твоего возвышения. Я так думаю! – отняв одну руку от баранки, водитель скопировал жест Мимино. – Не веришь? Да, бывают и такие женщины! Кстати, Томка – копия мамы, ей тоже комфортно, когда живешь не хуже других, но и не лучше, а как все.

– Да, есть в ней такое… – протянул я. – Были моменты.

– Ага. Агаганьки… – дядя Вадим притормозил, и свернул в тихий переулок. «Волга» замерла, урча на малых оборотах. – Вчера ко мне Минцев заходил… – рассеянно поглядывая кругом, он поинтересовался, как бы невзначай: – Георгий Викторович, кажется, полковник?

– Под, – усмехнулся я. – И чего ему надо было?

– Да нет… – проговорил Вадим Антонович, отчетливо смутясь. – Мужик он нормальный, без гнильцы. С таким в разведку идти можно…

– Так он и ходит, – брякнул я.

Дядя Вадим негромко рассмеялся.

– Правда, что… – побарабанив пальцами по рулю, сказал: – Я ведь не просто так подъехал, Андрей. Мы с тобой как бы в одной связке, как те альпинисты… Вот, если честно, я не очень-то и верил, что из затеи с военно-патриотическим клубом выйдет что-нибудь путное. Наиграются, думаю, ребята и девчата, и бросят! А он в рост пошел… И вширь, и вдаль… Это уже самое настоящее движение, на весь Союз! Вот об этом Георгий Викторович и толковал. Тут как: и клуб, и поисковые экспедиции логично повесить на горком КПСС, и… Видать, Минцеву я глянулся. М-да… Предложил выдвинуть меня в горком, поднять до завотделом – пропаганды и агитации или организационно-партийной работы. Дескать, вы же у самых истоков первой экспедиции стояли, поддержку оказывали, то, сё… А потом такую перспективку обрисовал, что… «В случае успеха движения, говорит, можно будет выйти и на союзный уровень!» О, как… Только это, Андрей, строго между нами.

– Да понятно! – отмахнулся я, и прямо спросил: – Вы согласились?

– Согласился, – твердо ответил Вадим Антонович. – Всё по-честному, а Любкины страхи мне до одного места. «Не высовывайся! – передразнил он. – Тебе что, больше всех надо?» А вот надо! – зубасто и лихо улыбнулся дядя Вадим. – Плоха та пешка, что боится выйти в ферзи.

– И правильно! – горячо поддержал и одобрил я. – А то, опять, примажутся всякие, заболтают хорошее дело… А вы – свой!

– Ну, спасибо, – усмехнулся Афанасьев. – Хм… Ладно, о журавлях в небе – после. Займемся синичкиными делами. Твоя экспедиция, надеюсь, не откладывается?

– Наша экспедиция, – улыбнулся я, смещая акцент. – Хотим даже пораньше выехать – двадцать восьмого… это суббота, вроде, или двадцать девятого. И – до восьмого мая. От школы Тыблоко будет… э-э… Яблочкова, Татьяна Анатольевна, директриса наша. И военрук. А вот кого главным назначат, не знаю. В том году Светлана Витальевна была, но она сейчас в декрете…

– Назначили меня, – спокойно сказал дядя Вадим.

– Правда? – обрадовался я. – Так это ж здорово!

– Ну, еще раз спасибо! – фыркнул мой визави.

– Да нет, серьезно! Значит, на вас действительно сделали ставку! И… И всё же не относитесь к предложению Минцева, как к журавлю в небе.

– Ну, тут наши мнения почти сходятся, Андрей. Я уже осторожненько позондировал Смольный… – решив, видимо, что болтает лишнее, Вадим Антонович сменил тему, растягивая губы в откровенно иезуитской улыбке: – Был слух, что товарищу Романову рекомендовали добавить в список мероприятий ко Дню космонавтики еще одно, и он уже подсуетился – на двенадцатое апреля назначена большая пресс-конференция… В прямом эфире.

– Космонавтов пригласят? – спросил я с ребячьим простодушием.

– Тебя, Андрей! – ухмыльнулся Афанасьев. – А потом будешь подписывать журнал-толстушку «ДАН»… С этим твоим доказательством!

Наверное, выражение лица у меня было глупым – дядя Вадим рассмеялся с явным удовольствием.

– Подождите… – забормотал я, с трудом соображая. – Так его что… Напечатали уже?

– Уже! «Доклады Академии наук СССР», по тематической серии «Математика, физика»… э-э… Забыл, под чьей редакцией! Да это и не важно… Здорово?

– Ну-у… В общем, да… – промямлил я, снова ощущая масштаб происходящего, и пугаясь размаха.

– Не боись, Андрей, прорвемся! – сказал Вадим Антонович почти по-родственному, и спустил меня с эпичных заоблачных верхов в прозаичный наш, подлунно-земноводный мир: – Ты, со своими поисковиками, где думаешь работать? Там же, на Новгородчине?

– Да! – вытолкнул я с невольным облегчением. – И на том же месте. Только палаток надо будет больше ставить – отряд увеличится чуть ли не втрое. Из двести восемьдесят седьмой – вообще, целый взвод…

– Палатки найдем, с утеплением, всё, как полагается… – прикидывал третий секретарь. – И помосты из досок сколотим. Надо будет, и «буржуйки» поставим – ночами там колотун… Та-ак… Тогда и автобусом одним не обойтись – три погоним, как минимум… Ладно, разберемся. А по людям как, по приданным?

– Можно тех же зазвать, что были с нами в прошлом году. Проверенные товарищи. Только одного сапера маловато будет. Нам бы двоих, хотя бы…

– Поехали, Андрей! – решительно сказал дядя Вадим. – Порешаем конкретно, чтобы в последний день суету не разводить.

«Волга» бодро заурчала, словно тоже подшучивая надо мной, и покатила. Верным путём.

Вторник, 10 апреля. День

США, Вирджиния, Лэнгли

Седьмой этаж штаб-квартиры ЦРУ чем-то напоминал пятый этаж ЦК КПСС – посторонним вход строго воспрещен, но и своих допускают сюда нечасто.

О приходе «Атакующего Чарли» Карлуччи известили заранее, и Фрэнк спокойно дожидался Чака Беквита в директорском кабинете – адмирал отлучился в Вашингтон.

Такие люди, как полковник Беквит – «папа» отряда спецназа «Дельта» – были симпатичны Фрэнку. Их, настойчивых, инициативных, немного даже фанатичных, не нужно вести на помочах, следить за ними, да контролировать. Достаточно просто разрешить заниматься своим делом, а уж результатов они добьются сами.

«Атакующий Чарли» набирался опыта в джунглях Малайзии и Вьетнама, переболел тамошней тропической хворью и даже заработал пулю от убойного русского пулемета ДШК, но выжил, упрямый и не поддающийся дрессировке…

– Полковник Беквит, сэр… – прошелестел лощеный секретарь.

– Просите.

Чарльз Элвин Беквит оказался именно тем, кем был – прямодушной армейщиной, воякой с загорелым лицом шерифа, убежденного в своем священном праве стрелять первым. А вот парадный мундир тяготил Чака – ему бы изгвазданный, пропотевший комбез, да лихо заломленный берет…

– Приветствую, полковник!

Беквит с достоинством и силой пожал протянутую руку, сразу переходя к сути дела.

– Сэр, моя команда всегда готова выполнить любой приказ в любой точке мира, – заговорил он с напором. – Но, если позволите, хотелось бы подготовиться более предметно. Специальные операции на территории Советского Союза требуют к себе особого отношения.

– Вам хватит времени, полковник, – добродушно ответил Карлуччи, увиливая от точных формулировок. – Срочность не должна влиять на качество акции…

– Да, сэр, – Беквит кивнул, словно бодая воздух шишковатой, коротко стриженой головой. – План эксфильтрации объекта вчерне готов, сэр, могу ознакомить.

– Вкратце, полковник.

– Мы рассматривали три варианта перехода границы СССР – два морских и один сухопутный, – солидно начал Чарльз Элвин. – Что касается последнего, то он опаснее прочих, хотя и самый короткий. Вывезти объект на автомобиле с дипломатическими номерами из Ленинграда и доставить в Хельсинки, вроде как, проще всего. Финны будут только рады помочь нам, но вот поведение советских пограничников совершенно непредсказуемо. А прорываться с боем – это провал миссии…

– Нет-нет, – покачал головой Фрэнк, озабоченно хмуря брови, – перестрелка должна быть исключена.

– Да, сэр, – Беквит согласно наклонил голову. – Поэтому мы и остановились на путях отхода морем. Причем, один из вариантов – тайный вывоз объекта на торговом судне из порта Одессы – также слишком рискован, а главное – лишает нас маневра. Поэтому мы остановили свой выбор на эксфильтрации с прибалтийского побережья. Здесь больше всего шансов, а до берегов Швеции можно добраться за ночь – на рыбацком мотоботе, низко сидящем в воде. Радары пограничных катеров упустят такую посудину, особенно при волнении.

– Да, пожалуй, это оптимальный вариант… – Карлуччи глянул на своего гостя с легким замешательством. – К-хм… Вот только боюсь, полковник, что времени на подготовку у вас будет много. Очень много… Видите ли… Одна очень серьезная акция задумана на июль, а нервировать русских до лета… м-м… не рекомендовано. Вы, вероятно, уже заметили, что паркинг пуст? Своих сотрудников мы подвозим на автобусах с тщательно герметизированными салонами. А во-он в тех павильонах, – Фрэнк кивнул за окно, – автобусы деактивируют – смывают с них фонящую пыль…

– Да, сэр, – ворчливо ответил «Атакующий Чарли», – я видел, как целая рота людей в защитных костюмах мыла асфальт…

– Вот-вот… – пригорюнился замдиректора ЦРУ. По всем каналам транслировали, как огромные вертолеты с красными звездами кружат над «Три-Майл-Айлендом» – и забрасывают реактор смесью из свинца, песка, борной кислоты и еще чего-то… чего-то липкого и тягучего, вроде каучука или латекса. – Русские на днях начнут сгребать верхний, зараженный слой почвы, и закапывать в специальные могильники… – разлепил он губы, подпуская к ним улыбку. – А вы знаете, чем они с воздуха поливают землю, чтобы пыль не разносилась ветром и насекомыми? Кукурузной патокой!

Беквит приподнял голову, щуря зоркие глаза.

– Кажется, я понимаю, сэр… – медленно проговорил он. – Совершать резкие движения, пока «хорошие парни» из России спасают наши задницы, было бы… э-э… контрпродуктивно. До особого распоряжения.

– В точку, полковник! – осклабился Карлуччи.

Глава 3.

Четверг, 12 апреля. Ближе к вечеру

Ленинград, улица Чапыгина

Говорят, в первой версии проекта у здания Ленинградского телецентра был и карниз, и фриз с барельефом, и даже скульптуры по бокам от входа. Но знатный кукурузовод сурово одёрнул зарвавшихся архитекторов, и все «излишества» с чертежей стерли резинкой. Остался голый неприкаянный параллелепипед со стыдливо выпяченной пилонадой…

…Попав в обширный вестибюль, я сразу двинулся к окну в стене из полупрозрачных стеклянных «кирпичей», за которыми пряталось бюро пропусков, но меня перехватил Капица.

– Андрей! – окликнул профессор, ступая стремительно и чуточку нервно. – Пойдемте, я всё уладил. Кстати, буду у вас ведущим!

– Добрый день, Сергей Петрович, – улыбнулся я через силу –скрывать, что вибрирую, было сложно.

– О, здравствуйте! – стушевался Капица, бормоча: – Совсем закрутился… Звонил Романов, интересовался, не слишком ли мы доверяем юному дарованию? Все-таки, прямой эфир! А справится ли дарование с прожженными щелкопёрами из капстран, ответит ли достойно? Я сказал, что мы вдвоем постоим за советскую науку, дадим отпор агентам империализма!

– А много народу соберется? – вырвалась у меня затаенная тревога.

– Да нет… – затянул профессор, соображая. – Человек двадцать, двадцать пять. Наши будут, в основном, потом из «Юнге вельт» товарищ, из «Хувентуд Ребельде», еще откуда-то… Колумнист из «Сайентифик Америкен» и эта феминистка из «Сьянс э ви»… мадам Дюбуа, кажется… Они люди известные и, в общем-то, порядочные, я бы не ждал от них неприятностей, а вот о Рэтклиффе из «Нью-Йорк таймс» слышу впервые. Но ничего, справитесь. Просто времена меняются, Андрей! Я вот, вообще, не помню случая, когда бы иностранных журналистов допускали на подобные мероприятия! Как правило, корреспондентам с Запада перепадали очень сжатые, проверенные и перепроверенные коммюнике да пресс-релизы, а тут… Нет, я, конечно, приветствую «политику гласности» товарища Громыко, но ваша пресс-конференция, Андрей, или еженедельные брифинги МИДа – это, как пробные шары. И огрехи будут, и недочеты… Ничего, справимся!

И с этим бодрым настроем мы шагнули в студию – светлый просторный зал, украшенный по случаю Дня космонавтики – вся задняя стена была зачернена в цвет вселенской бесконечности, а на этом фоне голубел край земного шара, опушенного циклонами.

Между входом, над которым уже горело малиновым: «Тихо! Прямой эфир!», и «космическим» бэкграундом мягко постукивали откидные сидушки – аллигаторы пера и гиены пишмашинок устраивались поудобнее, роняя блокноты, переговариваясь, глазея на меня, а в проходах бликовали лиловым зрачки телеобъективов. Операторы в наушниках бдительно поглядывали то на крошечные мониторчики камер, то на большие электронные часы над входом –квадратичные зеленые цифры таяли, близя время трансляции.

Дружелюбно улыбнувшись приглашенным, я занял кресло на подиуме, у низенького столика. Рядом примостился Капица, а с другой стороны… Ого!

Мне кивали, посмеиваясь, Канторович и Сундуков.

– Леонид Витальевич, здравствуйте! – воскликнул я обрадованно. – Александр Юрьевич! Вот не ожидал!

– Сам поражаюсь, хе-хе…

Однако мое удивление и вовсе возвелось в степень, стоило пустующее кресло с краю занять космонавту № 2. Титова встретили аплодисментами, хлопал и я – Герман Степанович отчетливо смутился – а мне здорово полегчало. Не в одиночку буду отбиваться от наскоков въедливой прессы!

Второго в мире космонавта я узнал по виденным когда-то фотографиям. Мне всегда казалось, что Титов куда более тождественен тому восприятию русского человека, которое сложилось на Западе. А профессионально Герман Степанович был даже опытней Юрия Алексеевича. Но отправили в первый полет именно Гагарина…

Думаю, что и Королев, и Хрущев сделали тогда верный выбор – знаменитая гагаринская улыбка надолго стала символом «мягкой силы» СССР. И вовсе недаром американцы не пригласили первого космонавта в США – уж слишком разнилось это живое воплощение советского человека от того образа, что старательно культивировали газетчики с киношниками – угрюмого, вечно пьяного, коварного и тупого «восточного варвара».

А каково было Титову? Легко ли пережить триумф и всемирную славу друга, ясно понимая, что все эти приятные бонусы мог обрести и сам, не будь ты вторым?

Герман Степанович – пережил.

– Тишина в студии! – властно, с металлическим призвуком выговорили невидимые динамики. – Передача идет в прямом эфире! Товарищ Капица, внимание… Начали!

– Дамы и господа, – громко вступил Сергей Петрович, – товарищи, друзья! Мы начинаем нашу встречу, приуроченную ко Дню космонавтики, но нам хотелось бы, чтобы она прошла, не как официальная пресс-конференция, не как череда вопросов и ответов, а больше в стиле дискуссии о путях развития науки… – наклонив голову, он резко вскинул ее, встряхивая челкой. – Позвольте представить вам наших гостей. Александр Юрьевич Сундуков, доктор технических наук, ведущий инженер-программист НПО «Молния»!

Названный неуклюже поклонился, скован и зажат – мириады зрителей видели его на экранах «Рубинов», «Рекордов», «Славутичей», «Горизонтов»…

– Герман Степанович Титов, летчик-космонавт СССР, первый заместитель начальника Управления космических систем Минобороны по опытно-конструкторским и научно-исследовательским работам!

Летчик-космонавт натянуто улыбнулся.

– Леонид Витальевич Канторович, академик, доктор физико-математических наук, профессор, помощник Председателя Совета Министров!

Математик весело улыбнулся, словно извиняясь за столь высокие чины и звания. Ну, а я коротко выдохнул…

– Андрей Владимирович Соколов, ученик десятого класса, победитель всесоюзной и международной олимпиад по математике, доказавший Великую Теорему Ферма!

Сердце так сильно тарахтело, что вежливые аплодисменты слышались бурной овацией. Поклонившись на камеру, я глубоко вдохнул и выдохнул.

– Прежде чем мы начнем, – тонко улыбнулся ведущий, – мне бы хотелось немного прояснить ситуацию. А что, собственно, связывает теорему Ферма и космонавтику? Леонид Витальевич?..

Энергично кивнув, Канторович взял в руку микрофон, косясь на меня лукавым глазом.

– Еще в марте, когда, собственно, и возникла идея этой пресс-конференции, – заговорил он четким, лекторским тоном, – мы с товарищами решили несколько понизить уровень секретности, прячущий от чужих глаз и ушей наши ракетно-космические наработки. Никаких особых секретов я не выдам, но завесу тайны чуть-чуть приоткрою… Начну с того, что Андрей поразил меня, как математика, еще в начале прошлого года, когда разработал по-настоящему эффективный полиномиальный алгоритм линейного программирования. С прошлой осени метод Соколова успешно используется Госпланом и Министерством обороны, в том числе, для нужд космонавтики… Александр Юрьевич, вам слово.

Сундуков задумчиво кивнул, принимая микрофон. Сейчас, погруженный в мысли, он не робел и не стеснялся – заговорил неторопливо и четко, лишь изредка делая паузы:

– В Советском Союзе проектируется многоразовая космическая система, состоящая из сверхтяжелой ракеты-носителя «Рассвет» и орбитального корабля «Буран». И ракета, и ракетоплан будут работать в связке с долговременной орбитальной станцией «Мир» – советскому челноку предстоит доставлять на станцию экипаж, приборы, сырье, а на землю спускать те изделия, получить которые возможно лишь в условиях невесомости. И Андрей значимо ускорил наши труды! Особенно существенным оказался его вклад в разработку автоматической посадки корабля. Думаю, года полтора времени мы точно сэкономили!