Текст книги "Стихотворения (1884 г.)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/stihotvoreniya-1884-g-109234.jpg)
Автор книги: Владимир Бенедиктов
Жанр: Поэзия, Поэзия и Драматургия
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)
На 1861
«О господи! Как время-то идет!» –
Твердило встарь прабабушкино племя,
И соглашался с этим весь народ.
Да полно, так ли? Движется ли время?
У нас в речах подчас неверен слог,
Толкуем мы о прошлом, преходящем
И будущем, а в целом – мир и бог
Всегда живут в одном лишь настоящем.
И нету настоящему конца,
И нет начала. Люди вздор городят
О времени, – оно для мудреца
Всегда стоит, они ж идут, проходят
Или плывут по жизненной реке
И к берегам относят то движенье,
Которое на утлом челноке
Свершают сами. Всюду – заблужденье.
О род людской! Морщины лбов
Считает он, мытарства и невзгоды,
Число толчков, число своих гробов
И говорит: «Смотрите! Это – годы.
Вот счет годов – по надписям гробниц,
По памятникам, храмам, обелискам».
Не полно ль годы цифрами считать
И не пора ль меж новостей, открытий
Открытому сознанью место дать,
Что мир созрел для дел и для событий?
О, вознесись к творцу, хвалебный глас,
От всей России в упованье смелом,
Что новый год, быть может, и для нас
Означится великим, чудным делом!
О, если б только – в сторону мечи!
И если бы средь жизненного пира
Кровь не лилась! Господь нас научи
Творить дела путем любви и мира!
Воистину то был бы новый год,
И новый век, и юбилей наш новый
И весь людской возликовал бы род,
Объят всемирной церковью Христовой.
Декабрь 1860
Воскресная школа
«Свет да будет!» – божья сила
Изрекла – и мрак исчез.
И для всех зажглись светила
В беспредельности небес.
И с тех пор, нас одевая
Дня блестящего в парчу,
Ровно светит вековая
Солнца лампа огневая
Бедняку и богачу,
Ни пред кем тот свет не скрытен,
Всем доступен горний луч –
Тем, кто слаб и беззащитен,
И тому, кто так могуч.
А потом, как мгла ночная
Упадет на грешный мир, –
Пусть иной летит на пир,
Где сверкает пыль земная,
Где поддельный блеск велик,
А иной – зажжет лучину,
Осветит тоску-кручину
Иль затеплит свой ночник!
Но еще есть свет верховный,
Свет не солнца и планет,
Но чистейший свет духовный,
Свет науки, божий свет,
И без этого сиянья
Тщетно б шел за веком век, –
Светом нравственного знанья
Человек есть «Человек».
Кто не хочет, чтоб доступен
Свет тот был для всех людей,
Тот – недобрый муж, преступен
Он пред совестью своей,
И, с ночным злодеем схожий,
Встав на брата своего,
Он срывает образ божий
Святотатственно с него.
Сам Христос – учитель братства –
Тот, кем наша жизнь крепка,
От духовного богатства
Не отторгнул бедняка.
Не лишил его ученья
И святых своих чудес –
Он, что умер средь мученья
И на третий день воскрес.
Воскресеньем он прославил
Свой всецарственный престол,
Он воскрес, а нам оставил
Слово, грамоту, глагол,
И воскресшего глаголы –
Вечной жизни в нас залог,
Он – глава воскресной школы,
Он – всеграмотности бог!
Будь же грамотность родная
Делом Веры и Любви!
Восклицаем, начиная:
«Царь небес! Благослови!»
Январь 1861
Стихи, читанные на юбилее князя П. А. Вяземского 2 марта 1861 г.
…Вы с Музой свадьбу золотую
Сегодня празднуете, князь.
Когда напором исполинским
Враг угрожал стенам Москвы –
С войсками к лаврам бородинским
Назад полвека мчались вы…
Душа, богатая любовью,
Стих – чадо бойкого пера,
Добрейший взгляд под строгой бровью
С улыбкой, вестницей добра…
Но не шутя по жизни полю
Шли вы…
И скорбь давалась вам на долю,
И терн вплетался в ваш венец.
Ваш стих, что прежде так смеялся
…………….
Потом глубоко отозвался
Беседой с таинством могил.
…Упреков нет… Иль есть один,
Что князя Вяземского дети
От брака с Музою его –
Вразброд гуляют в белом свете,
Не зная дома своего…
Пусть он к ним нежную приложит
Заботу, вкупе их сберег,
И их сторицею умножит,
И всех семейно в мир введет!
И мир при кликах громогласных,
Приняв их заодно с отцом,
Покроет чад его прекрасных
Академическим венцом.
2 марта 1861
Инокине
Я знал тебя, когда в сем мире
Еще ребенком ты была
И, став поэтов юных в клире,
Перстами детскими на лире
Аккорды первые брала.
Потом девицею-мирянкой
Являлась ты в семье людской,
Но света лживою приманкой
Талант не увлекался твой,
И вот, обетом послушанья
Сковав все думы и мечты,
Свой дар склонив под гнет молчанья,
Явилась инокиней ты.
Прости, что пред тобой я смею
Предстать и в эти времена,
Быть может, с грешною моею
И ложной мыслью! Вот она:
Таланты богом нам даются, –
Коль в гимнах, ими что поются,
Горят небесные лучи,
То и с церковного порога
Тот поднял голос против бога,
Таланту кто сказал: «Молчи!
Молчи! Я у тебя отъемлю
Права на песнь, на вещий стон.
Уйди в пустыню! Вройся в землю
Иль в келье будь похоронен!»
Не прав, кто, сдавшись слов сих гром
Готов, в отказ святым правам,
Внимать наставнику земному,
А не евангельским словам.
Не сотворив себе кумира,
Талант! светилом миру будь!
В быту мирском сквозь дрязги мира
Пробей монашественный путь!
Истой – не за стеной угрюмой,
Но смут житейских посреди –
С своей отшельнической думой
И честной схимою в груди!
Любви небесной дай нам пламень!
Явись с участьем – не с грозой,
И грудь людскую – этот камень –
Прожги молитвенной слезой!
Я – ученик, я – не учитель,
Я червь земли, не сын небес,
Но и не демон искуситель,
Не посланный из ада бес,
Который хочет в вечной муке
Тебя привлечь бряцаньем слов;
Я сам божественной науке
Учиться у тебя готов.
Себя не чту, не именую
Я ведущим, но предаю
На суд твой мысль мою земную,
Как грех, как исповедь мою.
Притом, средь дум моих греховных,
Тебе я жалуюсь, скорбя,
На гордых пастырей духовных,
На целый свет и на тебя.
Когда не мог я быть послушным
Суду учителей кривых,
Ни оставаться равнодушным
К веленью божьих слов святых,
Когда из хладных сфер деизма
Скорей предаться был я рад
Смоле кипящей скептицизма, –
Я думал: христианин-брат,
Чтоб утолить мне сердца муку,
Ко мне свой голос устремит,
С любовью мне протянет руку
И нечестивца вразумит –
Просил я света, разуменья, –
И что ж? Учители смиренья,
Свой гневом дух воспламеня,
Под небом о Христе мне братья
Свои мне бросили проклятья,
Швырнули камнями в меня; –
И ты, вдыхая свет эфирный,
Ко мне безжалостна была
И средь молитв, из кельи мирной
Свой камень также подняла!
1862
Локомотив
Иду я с сынишком вдоль чистого поля
Пробитой тропинкой. Кругом – всё цветы,
И рвет их, и бабочек ловит мой Коля.
Вот мельница, речка, овраг и кусты.
Постой-ка, там дальше начнется болото…
Вдруг слышим – вдали и стучит и гремит
Всё пуще, – и видим – громадное что-то
По светлой черте горизонта летит.
Непонятное явленье
Посреди златого дня!
Что такое? В изумленье
Коля смотрит на меня:
«Что такое это значит?
Богатырь ли Еруслан
Страшный едет, грозный скачет
Или рыцарь-великан?»
«О да, это – рыцарь, – ему я ответил, –
Герой, только новых, не старых веков,
И если б кого на пути своем встретил –
Он спуску не даст и сразиться готов»,
«Ух как вьются дыма тучи!
Как у всех богатырей –
Знать, то конь его могучий
Пышет дымом из ноздрей!
Мимо лесу вон глухого
Мчится! Только для меня
Тут ни всадника лихого
Не заметно, ни коня».
«О да, он дымится, а не было б свету
Дневного, ты б видел, как брызжет огонь.
Где конь тут, где всадник – различия нету, –
Тут слито всё вместе – и всадник и конь».
«Что ж он – в латах? В вихре дыма
Каждый скок, чай, в три версты?
Ух, летит! Мелькают мимо
И деревья, и кусты.
Через этот край пустынной
Что он с силою такой
Полосою длинной, длинной
Так и тащит за собой?»
«Он в латах, он весь – из металлов нетленных –
Из меди, железа. Чу! Свищет и ржет.
А сзади хвост длинный… ну, это – он пленных
Вослед за собой вереницу влечет».
«Что ж – он злых лишь только давит,
Если встретит на пути?
Мне войны он не объявит
И спокойно даст пройти,
Если мальчик я хороший?
Как дрожат под ним поля!
Чай, тяжел! Под этой ношей
Как не ломится земля!»
«Нет, наш богатырь давит всех без разбору –
И добрых, и злых, и с такими ж, как сам,
Он в стычках сходился. Тяжел он – без спору,
Зато по железным идет полосам.
Дорога нужна, чтоб его выносила,
Железная, друг мой. Ему под удар
Не суйся! В нем дикая, страшная сила
Гнездится, – она называется – «пар»».
Не ранее 1865
Поздно
Время шло. Время шло. Не считали мы дней,
Нас надежда всё вдаль завлекала,
Мы судили-рядили о жизни своей,
А она между тем утекала.
Мы всё жить собирались, но как? – был вопрос.
Разгорались у нас разговоры,
Простирались до мук, доходили до слез
Бесконечные споры и ссоры.
Сколько светлых минут перепортили мы
Тем, что лучших минут еще ждали,
Изнуряли сердца, напрягали умы
Да о будущем всё рассуждали.
Настоящему всё мы кричали: «Иди!»
Но вдруг холодно стало, морозно…
Оглянулись – и видим: вся жизнь – назади,
Так что жить-то теперь уж и поздно!
1866
Авдотье Павловне Баумгартен (23 февраля 1866 г.)
С дней юных вашего рожденья
День благодатный мне знаком –
И вот – я с данью поздравленья
Теперь иду к вам стариком,
Пишу больной, но дух не тужит,
В расстройстве только плоть моя,
А стих мне верен, рифма служит,
И прежний ваш поклонник – я.
Мной жизни выдержана проба, –
Я и теперь всё ваш, близ гроба,
Измены не было. – Не раз
В движенье жизненного круга
Почетного названья друга
Я удостоен был от вас, –
И это лестное названье
Всегда всего дороже мне;
Ему ношу я оправданье
В душе, вам преданной вполне,
Как и тогда, как я был молод.
Я охладел, но коль вредит
Иному чувству этот холод,
То чувство дружбы он крепит,
А это чувство много силы
Дает мне и в дверях могилы, –
С ним вам несу на много лет
Живой заздравный мой привет,
23 февраля 1866
Довольно!
От дерзких помыслов и хищности людей
Ограждена святынею несчастья,
Ты в старческой душе моей
Зажгла всю молодость, всю девственность участья,
Я мало жизнью дорожу.
Пускай меня к могиле годы клонят!
У гробовой доски «Довольно!» – я скажу,
Довольно! – да! Я был тобою понят,
В себе не уронив душевной высоты,
Ты моего кумира не разбила, –
Участья моего не оттолкнула ты
И благодарностью меня не оскорбила,
1860-е годы
Коперник
По Земле разнодорожной
Проходя из века в век,
Под собою – непреложный,
Неподвижный грунт подножный
Видел всюду человек.
Люди – всеми их глазами –
В небе видеть лишь могли
С дном, усыпанным звездами,
Чашу, ставшую краями
Над тарелкою Земли,
С чувством спорить не умея,
Долго, в грезах сонных дум,
Был узлами Птоломея
Связан, спутан смертных ум.
Мир, что был одним в творенье,
Был другим в воображенье:
Там – эфирный океан
Был отверст, созданья план
Был там зодчего достоин –
Беспределен, прост и строен;
Здесь – был смутен, сбивчив он,
Там – премудр, а здесь – мудрен.
Там – Земля, кружась, ходила,
Словно мяч, в кругу планет,
Вкруг громадного горнила,
Изливающего свет;
Здесь – пространств при узких мерах –
Жалось всё в кристальных сферах,
Звезды сплошь с их сводом шли
И вдвойне вращалось Солнце,
Чтоб метать лучи в оконце
Неповертливой Земли.
Рим с высот своей гордыни
Клял науку – и кругом,
Что казалось в веке том
Оскорблением святыни,
Что могло средь злых потех
Возбуждать лишь общий смех
И являться бредом въяве
И чего, средь звездных дел,
Утверждать, при полной славе,
Тихо Браге не посмел, –
Неба страж ночной, придверник,
Смело «Да! – сказал Коперник. –
Высшей мудрости черты –
В планах, полных простоты!
Бог – премудр. В твореньях явен
Коренной закон родства:
С братом – волей божества –
Всяк из братии равноправен.
Дети Солнца одного,
Сестры – зримые планеты –
Им сияют, им согреты, –
Средоточен лик его!
На него все взор возводят,
Доля с долей тут сходна,
Вкруг него они все ходят,
А Земля – из них одна, –
Ergo – ходит и она!»
И, едва лишь зоркий разум
В очи истине взглянул,
Верной мысли луч сверкнул,
Словно молния, – и разом
Свод – долой! Весь звездный клир
Прянул россыпью в эфир,
И – не в области творенья,
Но в хаосе разуменья –
Воссоздался божий мир.
В бесконечных, безначальных,
Необъятных небесах –
Тех тяжелых сфер кристальных
Вдруг не стало – пали в прах!
И средь строя мирового,
Плоский вид свой округля,
Вкруг светила золотого
В безднах двинулась Земля!
«У!» – кричат невежд мильоны,
Те – свернули кулаки,
Эти – кажут языки,
Там ревут враги-тевтоны,
Там – грозит проклятьем Рим,
Там – на сцене гистрионы
Свищут, – гений – невредим.
Где друзья ему «Заставим
Их умолкнуть!» – говорят,
Он в ответ: «К чему? Оставим,!
Пусть! – Не ведят, что творят!»
1870
Богдан Хмельницкий и послы
Внимая потокам приветственных слов,
Хмельницкий Богдан принимает послов.
Посол тут валахский, посол молдаванской
И князь, представитель земли трансильванской.
Прислал и державник Московии всей
С подарком послов к нему царь Алексей.
Не любо ль принять от владыки такого
И шубу соболью, и доброе слово?
От Польши здесь также послы и гонцы.
Он – дома, кругом козаки-молодцы:
Полковники славные, ратные люди,
Разгульные головы, крепкие груди,
Но – грубы, – что ж делать? – Их вождь-атаман
Доволен, радушен и весел Богдан.
При нем его женка, – богато одета,
Гостей принимает с улыбкой привета,
Сама ж, с деревянного ложкой в руке,
Табак растирает в простом черепке.
Хозяин уставил заздравные кубки
И сам набивает курителям трубки,
И в ценные кубки, гостям на почет,
Родную горелку он запросто льет.
Те – ждут его речи, все – на ухо чутки,
А он отсыпает им басни да шутки –
Зовет их обедать. «Нехай, – говорит, –
Вам жинка козацкого борщу зварит!
Що сталось, то сталось! Забудем всё злое –
И добре запьем да закусим былое!»
И вольно с заплечья вождя своего
Полковники речь приправляют его –
И – слово за словом – доходят до шуму.
«Мовчытэ!» – кричит он, сам – думает думу.
Он – бедный изгнанник… Невзгод и потерь
Пора миновала, – и вот он теперь
В почете великом… А что его ходу
Пособьем служило? – «Спасибо народу!
Ты, Русь! ты, народ православный! тебе
Обязан я, – мыслит он, – честью в борьбе!..»
1870
К. К. Витгефту
Прощай, друг Карл! Еще на здешнем поле
Увидимся ль? Едва ли… Разве там?
Покорствуя верховной божьей воле,
Воспримем то, что свыше дастся нам!
С ребячества мы сблизились друг с другом,
И север, юг не разделили нас, –
Напротив, мы сомкнули север с югом –
И с Питером Одесса обнялась!
9 марта 1872
Фантазия
Нет, желанная, мой жребий непреложен –
И союз меж нами брачный невозможен.
Уз, которые б не рвались, не слабели,
Для чего нам не дано от колыбели?
Если б ты была мне близкою, родною,
Если б ты была мне милою сестрою,
Мы бы жили под одним домашним кровом, –
И никто б нас не задел недобрым словом,
И к тебе я, при блаженном, вечном «вместе»,
Был бы нежен, как жених к своей невесте.
А когда б ты на другого указала,
И «хочу его женою быть» сказала, –
Я б желанью твоему не прекословил
И приданое немедля приготовил:
Крупный жемчуг из очей моих бы выпал,
Шейку б нежную тебе я им осыпал.
«Вот, – сказал бы я, – на свадьбу, на веселье
От меня тебе подарок-ожерелье!»
К белым ручкам, с их волшебными перстами,
Я прильнул бы помертвелыми устами,
Эти пальцы и до локтя эти руки
Поцелуями закрыл бы при разлуке,
И промолвил бы: «Возьми, сестра, для счастья
Скудный дар мой – эти перстни и запястья!
Извини, что бедняком тебе надеты
Не иные многоценные браслеты!»
И потом, моею грустию святою
Осенив тебя, как брачною фатою,
Я бы молча на веселый пир венчальный
Проводил тебя улыбкою печальной,
И остались бы в удел мне без сестрицы –
Домик темный да сажень сырой землицы.
Не забудь, сестра, отпраздновавши свадьбу,
Навестить мою последнюю усадьбу!
Отплата
Красоте в угожденьях бесплодных
Посвящая мой страстный напев,
Много пел я красавиц холодных,
Много пел я бесчувственных дев.
Для тебя ж не слагал я ни строчки, –
Если ж начал бы славить тебя,
Вместо слов я одни только точки
Всё бы ставил, безмолвно любя.
Между тем ты одна из прелестных
На земле, где всё горе да труд,
Подарила мне искры небесных,
Золотых, незабвенных минут.
Что ж? Какие мои воздаянья?
Не отраду тебе я принес,
Но, как жрец при святыне страданья,
Посвятил тебя в таинство слез.
Ты мне к счастию путь указала,
Но – увы! – я не мог им идти.
На привет, где ты «здравствуй» сказала,
Я печально ответил «прости».
Перед нами могила разлуки…
Да, прости! – С этим словом должны
Оборваться все стройные звуки,
Все аккорды блаженства и муки
Стоном лопнувшей в сердце струны.
Человечество
История раскрыта предо мной.
Мне говорят: «Взгляни на эту панораму!»
И я к ней подошел, как бы к святому храму,
С благоговейною душой, –
И думал видеть я, как люди в век из века,
В разнообразии племен,
Идут по лестнице времен
К предназначенью человека.
И думал видеть я, как человек растет,
Как благо высится, стирается злодейство,
И человечество со всех сторон идет,
Чтоб слиться наконец в блаженное семейство,
И что же вижу я? – От самых юных дней
Доныне, в ярости своей,
Всё тот же мощный дух, дух зла – мирохозяин,
И тот же пир для кровопийц.
К началу восхожу, – там во главе убийц
Стоит братоубийца Каин,
Нависла бровь его и жилы напряглись,
Рука тяжелая подъята,
Чело темно, как ночь, и в сонный образ брата
С кровавой жадностью зрачки его впились, –
Быстробегущий тигр, при этом выгнув спину,
Из лесу выглянул, остановил свой бег
И выкатил глаза на страшную картину –
И рад, что он – не человек!
И с той поры всемирное пространство
Багрится кровию, враждуют племена, –
И с той поры – война, война,
И каинство, и окаянство.
Война за женщину, за лоскуток земли,
Война за бархатную тряпку,
Война за золотую шапку,
За блестку яркую, отрытую в пыли,
И – чтоб безумия всю переполнить меру –
Война за мысль, за мнение, за веру,
За дело совести, – война из века в век!
О тигр! Возрадуйся, что ты – не человек!
Пытки
В тот век, как живали еще Торквемады,
Над жертвами рока свершались обряды
Глубоких, ужасных, убийственных мук:
Ломание ног и дробление рук.
Там истина, корчась средь воплей и жалоб,
Винилась, – и страшный кончался обряд
Тогда, как, глаза свои выкатив на лоб,
Невинный страдалец кричал: «Виноват!»
Есть пытка другая, того ж совершенства
Она достигает, – то пытка блаженства.
Счастливцу творится пристрастный допрос
Под всем обаянием лилий и роз.
Тут узнику в сердце, без всякой пощады,
Вонзаются сладкие женские взгляды,
Он дивные, райские видит места, –
И алые, полные неги уста,
Как бисер, как жемчуг, слова ему мечут
И с жарким дыханьем щебечут, лепечут.
«Покайся! признайся!» – напевы звенят,
И нервные звуки всё вкрадчивей, ниже…
Он тает, а пламя всё ближе, всё ближе…
Нет сил… Исторгается вздох: «Виноват!»
Не верю
Когда на тебя устремляю
Я взоры в сердечном бреду, –
Где небо – я, право, не знаю,
И даже земли не найду.
Тут, кажется, вьется дорожка,
В тумане мелькают поля,
Но – тут пронеслась твоя ножка
Не верю, что это земля.
Есть где-то и солнце с луною,
И звезды, и все чудеса,
Но, ежели ты здесь со мною, –
Не верю, что там небеса.
Ночная беседа
Ночь немая, ночь Ерусалима
В черных ризах шла невозмутимо,
Обнимая с высоты Сиона
Портики, чертоги Соломона
И Давида. Царство иудеев,
Где парила слава Маккавеев,
Почивало со своим Сионом,
Без царей, под кесаревым троном,
И казалось, под десницей Рима
То была лишь тень Ерусалима.
Но иная слава блещет снова
В божьем граде: эта слава – Слово;
Эта слава – не в доспехах бранных,
Не в венках из роз благоуханных,
Не в сиянье позлащенных храмов,
Не в куренье сладких фимиамов,
Эта слава – агнец, сын эдема,
Он, рожденный в яслях Вифлеема,
Правды друг, нечестья обличитель;
Не вельможен сан его – учитель.
Ночь немая, ночь Ерусалима
В черных ризах шла невозмутимо.
Не привыкший к блеску и к чертогам,
Отдыхал он в домике убогом.
Кто же сей полночный посетитель,
Что, войдя, воззвал к нему: «Учитель!»
Это взросший в хитрости житейской,
Мудрости исполнен фарисейской –
Никодим. В глухую ночь, негласно
Он пришел к тому, что самовластно
Всюду ходит смелою стопою,
Окружен народною толпою,
И, власы рассыпав по заплечью,
Говорит могучей, вольной речью,
И глаголом нового закона
Оглашает портик Соломона.
Вот они: один – с челом открытым,
Озаренным мыслью и облитым
Прядями волос золотоцветных,
С словом жизни на устах приветных,
Тихо-мощный, кротко-величавый, –
И другой – с главой темно-курчавой,
Крепкий в мышцах, смуглый, черноокой,
Отенен брадой своей широкой,
Слушает, облокотясь, и в диво
Углублен лукаво и пытливо
Думами. – Беседуя в час ночи,
Свет и тень глядят друг другу в очи.
Что ж? О чем беседа их ночная?
О делах ли, в коих жизнь земная
Вся погрязла? – Нет, их рассужденья –
О великом деле возрожденья.
Никодим! Внимай сердечным слухом:
Смертный должен возродиться духом,
Лишь тогда и жизнь его земная
Обновится, – взыдет жизнь иная.
Человек! Вотще твои стремленья
К благодатной манне обновленья
На нечистом поприще, где каждый
Дышит благ материальных жаждой.
Возродись! – И да не идет мимо
Та с Христом беседа Никодима!
Ответ
Чрез римский форум проходила
Толпа, шумя, как ураган,
И толковала, и судила
О вере первых христиан, –
И говорил народ надменный:
«Они – безумцы! Сброд презренный!
Пускай предстанут на ответ:
Где их религия? Ни храмов
У них великолепных нет,
Ни факелов, ни фимиамов,
Ни чаш блестящих, ни венцов,
Ни божьих ликов изваянных,
Ни в тогах, пурпуром убранных,
С осанкой важною – жрецов.
Богаты мы, они – убоги.
Пускай укажут, где их боги?
Хоть на картине пусть дадут –
Кого они, безверцы, чтут!
На нас пусть взглянут! Мы находим
Везде бессмертных, всесвятых,
Мы сами, размножая их,
Героев, кесарей возводим
В верховный ряд богов своих.
Их лики всюду всем открыты,
А те безбожники… Карать!
Казнить собак! Им нет защиты,
Их доля – в муках умирать».
«Наш бог – не в позлащенных храмах, –
Гласит креста покорный сын, –
Не в изваяньях он, не в рамах
Пестро малеванных картин.
Единый храм его достоин,
И этот – им самим устроен,
И этот – тесен для него.
Взгляните! Это – храм вселенной,
Где он сияет – царь бессменный,
В венце величья своего.
Кого не в силах мы постигнуть,
Тому, при помощи людской,
Мы и не мыслим храм воздвигнуть
Своею слабою рукой.
Пред тем, кто солнцем и звездами
Сам осветил свой дом пред нами,
Мы не дерзаем втуне жечь
Ни бедных факелов, ни свеч,
Чадить ему кадильным дымом,
Когда пред ним, для нас незримым,
Клубится весь земной туман,
И, разомкнув свои затворы,
Огнем и дымом дышат горы,
И темно-синий океан,
Необозримый, неисходный,
Вседневно – годы и века –
Вздымает к небу пар свой водный,
Его свивая в облака.
Но храмы есть у нас иные,
Другие жертвенники есть,
Нерукотворные, живые,
Ему, невидимому, в честь,
Бог дал нам плоть – вот церковь наша
Где вечный огнь горит в крови;
Душа – алтарь в нем, сердце – чаша
С елеем веры и любви.
И часто тот, кто сущ от века,
Кому вселенной мал объем,
В смиренном сердце человека
Вмещаясь, обитает в нем.
У нас в груди – жилище бога,
А храм ваш храмом лишь слывет, –
Средь камней мертвого чертога
Источник жизни не живет.
Порой, бездомные в пустыне,
Мы соберемся в тишине,
И бог во всей своей святыне
Меж нас присутствует вполне.
На что нам ваши изваянья,
Коль тот, кто к жизни нас воззвал,
Зиждитель мира, царь созданья –
В нас сам свой образ изваял?
На что жрецы нам? Кто посмеет
Нам божью волю толковать?
Не ум, но сердце разумеет
Великих истин благодать.
Приди, разумный проповедник!
Вещай – и место восприми,
Как наш о боге собеседник,
Как наш собрат, но не посредник
Меж вечным богом и людьми!
Среди тревог земных спокойный,
В своей небесной чистоте,
Один посредник был достойный –
Один, – он распят на кресте.
Его верховного закона
Святое слово нам дано,
Он нам сказал во время оно:
«Отец, и я, и вы – одно»,
За то, что сладость истин новых
Прияли мы, – казните нас!
Средь лютых казней, нам готовых,
0 Мы палачей своих суровых
Благословим в последний час».
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.